Глава 15

Я смотрел на Илью и вспоминал.

Мне было шестнадцать. Я заканчивал школу и остро встал вопрос, куда идти учиться.

Отец спал и видел, что я продолжу его дело, стану инженером тяжелой промышленности, после института пойду работать к нему на завод. С того самого дня, как я пошел в пятый класс, мне год от года все чаще и все увереннее говорили: «будущий инженер!», «наследник!», «новый Бардин!».

Я соглашался довольно долго, лет до четырнадцати сам был уверен, что, действительно, мое будущее уже определено. И, на самом деле, не испытывал по этому поводу никакого отторжения.

К тому, чтобы стать часовщиком, меня, как бы это ни было иронично, сподвиг тоже отец. В какой-то момент его старые наручные часы сломались и он, не желая тратить деньги на ремонт, решил предложить их починку мне: «Посмотри, Петя, если хочешь. Починишь — хорошо, а нет — так нет, все равно уже старье». Эту фразу я помнил до сих пор, хотя прошло уже почти шестьдесят пять лет.

Поначалу я отнесся скептически. Но друг не так давно подарил мне на день рождения небольшой наборчик с отвертками, пинцетами, лезвиями и прочим. Ему привез отец из ГДР, а он таким совершенно не интересовался и, чтобы не пропадать добру, решил передарить. Так что я подумал, что можно хотя бы попробовать.

И, стоило мне раскрутить четыре фиксирующих винтика на задней крышке и увидеть этот восхитительный в своей сложности, изящности, тонкости и точности механизм, как я просто пропал. Отец «разбудил» меня от работы только во втором часу ночи, выйдя на кухню из спальни и заглянув меня проверить. В тот момент я как раз заканчивал устанавливать обратно последние детали.

Он хотел на меня наругаться за то, что я засиделся настолько до поздна, но, увидев, что я занимался починкой его часов, и в итоге сделал это, наоборот, поразился и поблагодарил. Он еще не знал в ту ночь, что собственными руками только что уничтожил будущее своего сына, как инженера тяжелой промышленности Кузнецкого металлургического комбината.

Боже, сколько мы спорили той весной… сколько всякого я выслушал о работе, которая стала моим призванием на следующие шестьдесят лет… отец, прошедший почти всю Великую Отечественную, младший сержант, артиллерист, военный человек, — он не допускал даже мысли о том, что подчиненный (я, стало быть), может не подчиниться приказу.

В конце концов я, устав спорить, с благословения матери просто сбежал. Кое-как добрался до Питера, чтобы поступить в ПТУ при заводе «Ракета», но опоздал с подачей документов. Без студенческого статуса мне пришлось бы вернуться в Новокузнецк. И тогда отец уже наверняка продавил бы свою позицию.

Однако по счастливой случайности мне удалось стать подмастерьем в «Горремчасе» на Невском, и кое-как дотянуть до следующего года, где, с рекомендацией мастера, меня приняли в «Ракету», закрыв глаза на пропущенный год.

А через несколько дней после того как я прошел последнее собеседование и мои документы официально приняли, стоя за прилавком «Горремчаса», где продолжал работать следующие двадцать лет, я услышал звон колокольчика и, повернув голову к двери, увидел самую красивую девушку в своей жизни. Через год мы с Катей поженились и прожили вместе долгих пятьдесят пять лет.

Вся моя история началась с того, что я, будучи подростком и найдя то, без чего не представлял свою жизнь, сразился с миром взрослых, не желавших признавать эту мечту. Я лучше многих знал, каково это, когда другие решают за тебя, что для тебя будет лучше.

[Милый, я прошу тебя подумать еще раз. Риск слишком велик.]

— Я подумал, Лад.

Было ли это рискованно? Определенно. Был ли мой выбор продиктован собственными воспоминаниями и словами парня, а не здравым смыслом? Возможно, от части. Был ли я уверен в том, что справлюсь? Да.

Потому что должен был справиться. Потому что этому пареньку нужен был кто-то, кто помог бы ему также, как когда-то давным-давно, старший мастер Евгений Леонидович помог парню, зашедшему в его мастерскую ранним утром после ночных скитаний по Питеру, разбитому, отчаявшемуся, не понимающему, что делать дальше.

Потому что мечты должны были сбываться.

Финальный этап требовал другого подхода: стабилизировать контуры значило остановить разрушение, починить значило перестроить систему заново, внутри живого тела, не вынимая артефакт.

Каждый контур нужно было не просто запечатать, а пересчитать: изменить нагрузку с ошибочной на правильную, перенаправить потоки маны так, чтобы они распределялись равномерно, и заново сбалансировать энергоемкость пластины. Десять каналов, десять перенастроек, и каждая на живом человеке, внутри грудной клетки, сквозь мягкие ткани, без права на ошибку.

Я взял контурный щуп с раздвоенным наконечником и подвел к первому каналу. Кварцевые острия сжали контур через кожу, и я почувствовал ток маны: ровный после стабилизации, но работающий на минимуме, на грани угасания.

Нужно было поднять нагрузку до расчетной, при этом не превысив порог, за которым начиналась перегрузка. Зазор между «достаточно» и «слишком много» был узким, и определить его можно было только на ощупь.

Мана пошла, я почувствовал, как контур уплотняется, наполняясь энергией. Щуп вибрировал в пальцах, и вибрация была мерой: слабая означала «мало», сильная «много», а между ними был промежуток в доли секунды, когда нужно было остановиться. Я остановился, зажим зафиксировал, и первый контур заработал на правильной нагрузке.

[Хорошо. Второй канал, правее, смещен на два миллиметра вглубь.]

Второй оказался сложнее: он шел глубже, и манощуп доставал до него на пределе длины. Я подвел отжигатель с самым тонким жалом, игольчатым, и начал перенаправлять поток. На мгновение мне показалось, что я не дотянусь. Но я не убрал руку, и через секунду мана успокоилась.

— Ася, как ты? — спросил я, не отрывая взгляда от монокля.

— Держу, — ответила она сквозь зубы. — Давай быстрее.

Третий канал, четвертый, пятый, и каждый требовал полной перенастройки: пересчет нагрузки, перенаправление, фиксация. Пот уже не просто катился по лбу, он лился с меня рекой. Пальцы дрожали от напряжения, но дрожь нужно было контролировать, потому что каждое движение измерялось долями миллиметра.

На шестом канале произошел второй критический момент: при перенаправлении потока два соседних контура замкнулись, и мана рванулась в петлю. Расшивочная игла, третий калибр, вошла между ними; я разъединил замыкание за три секунды, и эти три секунды стоили мне года жизни. Ася побледнела, пальцы на груди Ильи дрогнули, но замедление удержалось.

Седьмой, восьмой, девятый, и Лавка, видя, что я уже не справляюсь с расчетами, полностью переключившись на сам процесс, направляла каждый: подсказывала глубину, угол, момент фиксации. На девятом канале случился третий критический момент: отжигатель соскользнул на полмиллиметра, и кварцевое жало коснулось стенки канала, которую трогать было нельзя.

Мана вспыхнула, контур начал раскаляться, и я почувствовал, как Илья дернулся. Расшивочная игла вошла в зазор, зафиксировала, стабилизирующий зажим лег сверху, и через пять секунд, показавшихся минутой, контур успокоился. Пальцы дрожали сильнее, и я заставил себя остановиться на три вдоха, прежде чем продолжить.

Последний канал, десятый, центральный, самый важный: от него зависела балансировка всей системы. Я поставил контурный щуп, подвел отжигатель и начал перенаправлять поток медленно, по капле, по доле, по миллиметру.

Мана шла, контур наполнялся, и я чувствовал пальцами, как система выравнивается, как все десять каналов, перенастроенных один за другим, начинают работать вместе. Вибрация щупа постепенно затихает, мана ложится ровно и артефакт переходит в рабочий режим.

Когда все закончилось, я разжал бровь, выпуская монокль и отложил инструменты; позволил рукам дрожать, потому что больше не нужно было их контролировать. Ася убрала ладони с груди Ильи и откинулась назад, закрыв глаза; лицо ее было серым от усталости. Сема стоял у стены и молчал.

Илья лежал на полу, и дыхание его было глубоким, спокойным. Зеленоватый свет под кожей на груди больше не пульсировал: он светился ровно, мягко, и через монокль я увидел бы сеть каналов, работающих в штатном режиме, без перегрузок и утечек. Постепенно дрожь его тела окончательно улеглась, и через несколько минут он уже явно спал, провалившись в глубокий, исцеляющий сон от полного истощения.

Прошло чуть больше двух часов, но по ощущениям я постарел лет на десять. Сема подошел, аккуратно поднял Илью и отнес наверх, в свою комнату. Когда он вернулся, я попросил:

— Сем, сходи за Леонидом Сергеевичем. Скажи, что Илья у нас, что все хорошо.

Сема кивнул и ушел. Вернулись они через минут сорок. Леонид Сергеевич вбежал в лавку, запыхавшийся и бледный. Я, более-менее пришедший в себя, встретил его в торговом зале.

— Мальчик жив, спит наверху, — сказал я сразу, потому что именно это он хотел услышать. — И с ним теперь все будет хорошо.

Мужчина закрыл глаза и простоял так несколько секунд, прижав ладонь к груди, потом открыл и кивнул. Я отвел его наверх, в комнату, где лежал Илья. Леонид Сергеевич стоял у кровати и смотрел на спящего племянника, и выражение его лица было таким, что я отвернулся и вышел в коридор, давая ему побыть одному.

Через несколько минут он вышел, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

— Спасибо. Петр Алексеевич, я не знаю, как…

— Это успеется. Пойдемте, нам нужно поговорить.

На кухне я налил ему чаю, дал время успокоиться и начал.

— Леонид Сергеевич, среди вещей Ильи мы обнаружили приборы и записи. Часть из них — это профессиональное оборудование, хотя и поврежденное, стоящее серьезных денег, а часть и вовсе имеет военное происхождение. Метод, который Илья использовал для вживления себе артефакта, разработан Имперским Военным Ведомством. Где пятнадцатилетний мальчик мог это достать?

Леонид Сергеевич побледнел, и чашка в его руке дрогнула; он поставил ее на стол.

— Я… я знаю, где он это все достал. Позволите, я расскажу с начала?

— Конечно.

— Я работаю на военном предприятии с восемнадцати лет, — сказал он тихо. — Больше тридцати лет стажа. Кладовщик на складе списанного оборудования. Когда мой младший брат, отец Ильи, закончил обучение, я привел его на предприятие, и он стал инженером-технологом. Толковый был, умный, весь в науку.

Он замолчал, и я ждал, не торопя.

— Три года назад на предприятии произошел инцидент. Неисправный артефакт на производственной линии. Он не взорвался, не сломался, просто работал неправильно: излучал что-то. Сначала заболел мой брат, он работал ближе всех к линии. Потом его жена: она навещала его на работе, приносила обеды, плюс дома, видимо, как-то тоже заражалась, ну или как это там работает. Когда он уже слег, она сидела каждый день в лазарете рядом с ним часами. Оба умерли в течение полугода, один за другим. Илья тоже эту дрянь подхватил, но так как его не пускали к родителям, и с отцом он виделся реже, он выкарабкался после нескольких месяцев в койке. Но к тому моменту у него остался только я. С тех пор он живет со мной. Сейчас я вспоминаю, что через какое-то врем после выздоровления он начал говорить, что тоже хочет этим заниматься. Но я тогда так на него накричал, что он больше не поднимал этот вопрос. Я желал ему добра, поймите, не хотел повторения того, что произошло с Борей и Женей.

— Запрет привел к тайным экспериментам, — сказал я. — И кражам. Как вообще он мог таскать что-то с военного объекта?

Леонид Сергеевич сгорбился, и голос его стал глухим:

— Я не знал. Клянусь, не знал. Про кражи тоже. Понимаете, Боря брал его с собой на предприятие с семи или восьми лет. Женя работала на ткацком заводе и не могла отвлекаться от работы, чтобы смотреть за сыном, а Боря просто давал ему бумагу с карандашами и сажал в угол, и Илья смирно сидел и рисовал, пока папа работал. Понятно, что военный объект, но он не был исследователем или каким-то разработчиком, не имел доступа к особо секретной информации. К тому же Илюха был таким прелестным пацаном, что на это закрывали глаза. Охрана привыкла: «сын инженера Федотова». И когда Илья подрос, его просто начали пропускать через КПП даже когда он приходил один после учебы. После смерти Бори привычка перешла на «племянник кладовщика Федотова». Тем более что я работаю на складе списанного, дисциплина ниже, чем на производстве. Илья иногда помогал мне подсобно, носил ящики, подметал. Я считал, что это полезно: мальчик при деле, под присмотром. А он, выходит, таскал…

— Леонид Сергеевич, мальчик жив. Артефакт работает. О кражах никто, кроме нас, не узнает. Но это не должно повторяться. Приходите завтра к десяти, когда он проснется, поговорим втроем.

— Хорошо.

* * *

К девяти утра Илья проснулся.

Я зашел проверить его рано, около семи, и он еще спал. К восьми начал ворочаться, а к девяти открыл глаза и сел на кровати, осторожно, держась за изголовье. Лицо было бледным, но глаза ясные, и первое, что он сказал, было:

— Я чувствую ману. Впервые, по-настоящему. Раньше было как сквозь стену, глухо, а сейчас… — он поднял руку и посмотрел на собственные пальцы, словно видел что-то, невидимое остальным. — Сейчас чисто. Ясно.

— Артефакт работает в штатном режиме, без перегрузки, — обозначил я.

Сема принес тарелку каши, хлеб и кружку горячего чая. Илья ел жадно, обеими руками, а Сема стоял рядом, готовый принести еще.

К десяти пришел Леонид Сергеевич, и мы сели втроем на кухне: я за столом, Илья напротив, закутанный в одеяло, дядя рядом с ним.

— Илья, — начал я. — Приборы и записи в твоем тайнике. Часть ты взял со склада дяди, это я понимаю. Но кое-что явно не оттуда. Ты где-то еще воровал?

Илья посмотрел на дядю, потом на меня и сглотнул.

— У отца был друг. Ты его знаешь, дядь, Олег, рыжий такой, — Леонид Сергеевич кивнул мне, мол: «Да, есть такой». — После смерти родителей он навещал меня. Иногда приносил вещи: сломанное, списанное, ненужное. Ничего опасного, просто утиль, который в его части шел на выброс. Я рассказал ему, что мне интересна артефакторика и он начал носить. Наверное, поддержать хотел. И так как дядя был против моих увлечений, Олег всегда приходил днем, когда дядя был на работе. Про мои опыты он не знал! — Илья вдруг спохватился, поняв, что такое описание этого Олега выглядит для него не слишком лестно. — Он правда хороший. Единственный, кто меня поддерживал.

Леонид Сергеевич вздрогнул. В целом же о друге семьи он слушал с каменным лицом. Об этом он, очевидно, слышал впервые, и, думаю, Олегу при следующей встрече с Леонидом грозит очень серьезный разговор.

— А сложное? — спросил я. — Записи по резонансному погружению, это не утиль и не сломанный прибор. Это закрытая военная документация.

Илья опустил глаза и заговорил тихо:

— Это я крал сам. С предприятия дяди Лени. На складе списанного есть архив. Вернее, он не на самом складе, но в архив только снаружи сложно попасть, а со склада ведут две двери и там замки просто смешные… — он осекся. — В общем, в том архиве помимо прочего есть секция с документами: старые протоколы, технические описания, отчеты об испытаниях. Часть давно рассекречена, но никто не потрудился вынести из секции. Я заходил, когда дядя Леня отвлекался, брал, переписывал, иногда клал обратно. Иногда уносил.

Леонид Сергеевич сжал кулаки, но промолчал: я вел разговор, и он это понимал.

— Больше никаких краж, — сказал я спокойно, без крика и без нажима. — Никогда. Ни с предприятия, ни откуда-либо еще. Хочешь заниматься артефакторикой, будешь заниматься с материалами, которые тебе дадут, а не украденными. Это условие, и оно не обсуждается.

— Понятно, — сказал Илья тихо.

— У тебя настоящий талант. Я видел твои записи, чертежи, прототипы. Но таланта без знаний недостаточно: ты допустил ошибку в одном знаке и чуть не умер. Без наставника и нормальных условий следующая ошибка будет последней.

Илья поднял глаза и посмотрел на меня, и в его взгляде была надежда, осторожная, сдержанная, готовая спрятаться при первом отказе.

— А можно мне… работать с вами? Учиться? — спросил он.

— Можно, если дядя не будет против. Будешь приходить в лавку как помощник: помогать с товарами, с моими исследованиями, учиться, пользоваться инструментами и библиотекой. Я буду присматривать.

Я посмотрел на Леонида Сергеевича.

— Запреты не помогли и не помогут, к сожалению это так. Илья поставил свою жизнь под угрозу, лишь бы следовать за мечтой. Я не могу сказать, навсегда ли это увлечение, или когда-нибудь он переключится на что-то другое. Но сейчас мы имеем то что имеем. И лучше он будет под присмотром, чем в подполье, — объяснил я.

Мужчина долго молчал, глядя на племянника, потом кивнул.

— Лучше под присмотром, — повторил он.

Илья ничего не сказал, просто опустил голову. Но я видел, что уголки его губ дрогнули в улыбке, и он сжал кружку крепче, чтобы скрыть, как сильно ему хочется улыбнуться.

Дядя посмотрел на него, и я увидел в его глазах что-то новое: не только тревогу и вину, но и робкую надежду, что, может быть, все закончится не так плохо, как он боялся.

* * *

Через два дня, когда Илья уже ушел домой (на своих ногах, с прямой спиной и плохо скрываемым нетерпением вернуться), я нашел время для чернильницы.

Принес ее из кабинета в библиотеку, поставил на стол, достал свои инструменты и надел монокль. Маскировка, которую ни я, ни Лавка с первого взгляда не могли разгадать, после почти трех часов осторожных проверок и тестов начала поддаваться.

Снятие всех слоев заняло около получаса: Лавка работала изнутри, а я — инструментами снаружи, и постепенно, слой за слоем, маскировка отступала.

[Лунное серебро… Редчайший материал. Я видела его дважды за все свое существование! Эта чернильница при активации будет постепенно накапливать внутри себя ману, при этом сжимая и сгущая ее до почти буквально жидкого состояния. И когда она достигнет достаточной плотности, этой маной можно будет писать.]

— Писать? — эта информация меня, мягко говоря, удивила.

[Именно. Используя комплектное стеклянное перо или что-то похожее, можно будет вырисовывать маноконтуры от руки, с нуля. На любой поверхности. С абсолютной свободой рисунка.]

Я сидел и осмысливал то, что услышал. За три месяца в этом мире я узнал о трех способах нанесения маноконтуров на артефакт.

Во-первых, штамповка: стальная матрица, один удар, один рисунок. Это было хорошо для массового производства, для бытовых предметов, дешево и быстро, но без гибкости.

Во-вторых, травление: нанесение защитного состава на поверхность, потом очистка от состава нужных зон, потом обработка специальным раствором, насыщенным маной. Он протравливает каналы, которые потом фиксируются в еще одном составе. Это сложнее, но узоры можно наносить более сложные, и в случае чего процесс можно было исправить, перерисовав контуры.

Наконец, в-третьих, гравировка маноплотом: фокусной точкой выжигать канавки в материале. Это максимально точный метод, который позволял ко всему прочему прокладывать каналы маны внутри материала, но он был медленнее, требовал высочайшей квалификации и навыка, громоздкого оборудования, и работал далеко не на всех материалах.

Чернильница же предлагала четвертый способ: рисовать контуры от руки, пером, жидкой маной. Ни одного ограничения матрицы, ни одного промежуточного этапа. Рука мастера, перо и мана. Полная свобода.

Но и полная ответственность, как объяснила дальше Лавка: жидкая мана впитывалась мгновенно, каждая линия будет необратима, каждая ошибка останется навсегда. Рисовать нужно сразу начисто, без черновиков и без пауз, и для этого требовались максимальная точность, контроль и полное понимание конструкции до начала работы.

[Милый, я могу накладывать тебе образ маноконструкции, как делала с поисковым кругом. Ты будешь видеть готовый чертеж прямо на артефакте и обводить его пером. Но все равно это будет очень непросто.]

Я посмотрел на чернильницу, на матовую поверхность лунного серебра, на стертый орнамент, который при снятой маскировке оказался тонкой вязью символов. Потом поднял взгляд на стены библиотеки.

Синергия, которую описывала Лавка, была уникальной: ни один другой мастер не мог бы работать так, потому что ни у одного другого не было живого здания, способного проецировать чертеж прямо на поверхность изделия. Чернильница и Лавка вместе открывали возможности, которых не существовало по отдельности.

Анонимный покровитель, приславший приглашение на аукцион и записку про лот четырнадцатый, знал, что под маскировкой скрыта Лунная Чернильница. Но знал ли он о том, что в моих руках Лунная Чернильница могла показать наибольший потенциал?

Кто это сделал и зачем, я не знал, и от незнания было неуютно: благодарность к анонимному дарителю мешалась с настороженностью, потому что в моем опыте безвозмездных подарков не существовало. За все рано или поздно приходит счет.

Чернильницу я поставил на полку в кабинете, рядом с инструментами. Постепенно буду пробовать.

* * *

Неприятности начались через три дня.

Первым пришел клиент, пожилой мужчина, купивший неделей ранее амулет от сглаза. Подошел к прилавку, положил амулет на стойку и попросил вернуть деньги.

— Что-то не так с товаром? — спросил я.

— С товаром нет. Мне знакомый сказал, что в этой лавке продают незаконные вещи. Что тут нет лицензии, нет разрешений. Не хочу неприятностей.

Я посмотрел на амулет, потом на клиента. Спорить было бессмысленно и некрасиво: человек напуган, ему сказали то, чему он поверил. Я вернул деньги, и клиент ушел, не попрощавшись. Неприятно, но я списал на случайность и не придал значения.

Но через два дня ситуация обострилась максимально. К нам пришла инспекция. Двое мужчин в форменных сюртуках, с папкой документов и выражением казенной скуки на лицах: внеплановая проверка лицензий, разрешений и реестра торговых магических предметов.

Я увидел их через окно за полминуты до того, как они вошли, и этого хватило, чтобы отправить Асю наверх, через коридор, через дверь сада, и оставить там. Магический ключ я вынул из замка комнаты-заглушки: без ключа дверь вела в пустой тупик, и за ней не было ничего, кроме стены. Странно? Да. Незаконно? Точно нет.

Инспекторы обошли торговый зал, проверили документы: мои, Семы и самой лавки, заглянули за прилавок, осмотрели подсобку. Поднялись на второй этаж, прошли по коридору, открыли двери комнат, заглянули на кухню. Дверь в заглушку открыли, увидели тупик и закрыли.

Через сорок минут инспекторы ушли, не обнаружив нарушений. То, что я большую часть дня проводил за чтением или тренировками маны, не означало, что в лавке у меня был бардак.

Мир-то, может быть, был другим, но бюрократия везде была одинаковой. Местные ее тонкости я выяснил уже через пару недель после того, как проснулся в теле Петра Воронова, и с тех пор тщательно, ответственно и без каких-либо сложностей вел отчетность, подавая ежемесячные отчеты о доходах, платя налоги и даже открыв на себя и Сему официальные счета в банке.

Один из них, тот, что постраше, задержался у двери перед уходом:

— Признаться, у вас образцово-показательное торговое предприятие. Давно я такого не видел. Просим прощения за беспокойство, но, к сожалению, правила есть правила и мы должны были откликнуться на заявление.

— Ничего, — кивнул я. — Я понимаю. Работа такая.

— Да, работа. Хорошего дня, Петр Алексеевич.

Я проводил их и, нахмурившись, пошел отпирать Асю. Было очевидно, что кто-то написал жалобу. Тут же вспомнился клиент, пожелавший вернуть деньги.

Два случая еще не были закономерностью, пока что только совпадением, но третьего раза не понадобилось. Вечером того же дня с новостями пришла Ольга Старостина.

— Петр, вы знаете, что о вашей лавке ходят слухи? — спросила она.

— Какие слухи?

— Нелицензированные предметы, незаконная деятельность, торговля запрещенными артефактами. Я слышала это от двух разных людей за последние три дня, и оба сослались на один и тот же источник.

Я нахмурился.

— Дайте угадаю. Савельев?

— Точно, — подтвердила она.

«Удачной торговли, Воронов». Он начал действовать быстрее, чем я ожидал.

Ольга ушла, и я стоял за прилавком, один в пустом торговом зале, и смотрел на полки с товаром, на Лизу на стене, которая перестала танцевать и настороженно следила за мной.

Лавка молчала, но тепло стен, обычно ровное и спокойное, сейчас ощущалось иначе: напряженно, внимательно, словно и она чувствовала, что над нами собирается что-то, к чему мы не готовы.

Хотя на самом деле не все было так плохо. Это к Виктору мы не были готовы. Дворянин, управляющий банка, теневой махинатор, охотник за древними реликвиями, шантажист, поджигатель, а судя по тем частям его записной книжки, что я успел расшифровать, еще рэкетир, вымогатель, ростовщик…

На фоне него Савельев, хотя и был почти вдвое старше Виктора, выглядел ребенком, плюющимся нам в окна.

Виктор был фигурой, заслуживающей максимально внимательного, осторожного, точечного подхода. Любая наша ошибка в противостоянии с ним могла обернуться настоящей катастрофой. Поэтому я предпочитал просто продолжать расшифровывать его записи и не лезть на рожон.

Савельев за его детские нападки заслуживал только одного. Порки. И теперь оставалось понять, как её устроить.