Глава 20

Дом на Ткацкой улице оказался двухэтажным, с облупившейся жёлтой штукатуркой и узким палисадником за чугунной оградой. Ограда была покрашена недавно, чёрной краской, аккуратно, но палисадник зарос: сорняки пролезли сквозь кирпичную кладку дорожки, клумба затянулась травой.

Я позвонил. Открыла женщина лет пятидесяти, в тёмном домашнем платье, с усталым лицом. Увидела незнакомого молодого человека в костюме и сразу прищурилась.

— Если вы к мужу, то его нет, — сказала она. — И не будет. Он умер.

Эм… интересное начало диалога и не самая приятная новость…

— Здравствуйте, — сказал я. — Мне очень жаль, соболезную вашему горю. Меня зовут Пётр Алексеевич Воронов, я…

— Вы третий за этот месяц. — Она не дала мне договорить. — Четвёртый, если считать того, кто приходил в мае. При жизни ходили странные люди с заказами, теперь ходят странные люди за заказами. Мне нечего вам сказать.

Она начала закрывать дверь.

— Я ничего не забираю и не требую, — сказал я. — Хочу только поговорить. Пять минут. Я нашел одну из работ вашего мужа, восхитился его навыками и хотел познакомиться, только и всего.

Дверь остановилась. Женщина смотрела на меня через щель. Потом отступила.

Впустила в прихожую. Не в гостиную, даже не в кухню: всего лишь стул у вешалки и зеркало на стене. На крючке висело саше с лавандой. Сама она не села.

— Когда Андрей Карлович умер?

— Два месяца назад. — Голос у нее стал ровнее: она произносила это не в первый раз. — Просто не проснулся. Лёг вечером, утром не встал. Доктор сказал, сердце.

— А сколько ему было?

— Сорок два.

У меня проблем с сердцем никогда не было, слава Богу. Но человек, доживший почти до восьмидесяти, по умолчанию становился как минимум любителем в вопросах кардиологии. Так что мне было известно, что, хотя в таком возрасте сердечные приступы уже далеко не невозможны, это все-таки было редкостью.

Впрочем, каких-то выводов только на этом основании делать не стоило.

— Андрей Карлович работал на дому?

— Нет. Мастерская на Столярной, шестнадцать. Я туда не ходила. — Пауза. — Не любила. Там пахло чем-то странным, и приходили люди, от которых мне было не по себе.

— Вы знаете, над чем он работал в последнее время?

— Нет. — Она мотнула головой. — Он не рассказывал. Я не спрашивала. У нас было так.

В целом я узнал все, что мог, и что меня действительно интересовало. Но уйти просто так было бы грубостью. И дело было не в формальности, а в том, что эта женщина заслуживала большего, чем быть просто справочным бюро для тех, кто ищет ее мужа.

— Каким он был человеком?

Она явно была удивлена такому вопросу.

— Нелюдимым, — произнесла она, подумав. — Постоянно занимался своими механизмами. Часто не приходил домой из мастерской ночевать, пропускал ужины, забывал про праздники и годовщины. Но… — она сделала паузу, сглотнула ком в горле. — Он… он был хорошим. Трудился ради меня и детей. У нас четверо. Старшему четырнадцать, младшей восемь. И любил меня, я знаю. И я… я его тоже…

Слезы потекли сами, неостановимым потоком. Два месяца она прожила без мужа, вынужденная тащить на себе дом, дела, хозяйство, прогонять подозрительных персонажей, связанных, вероятно, с Виктором.

Почему-то мне представлялось, что даже на похоронах она не позволила себе проронить даже одной слезы, потому что ей нужно было выглядеть сильной для детей, без предупреждения и подготовки лишившихся отца. Хотя к такому вообще вряд ли можно было быть готовым.

С учетом характера мужа и того, что у них была даже не квартира, а отдельный дом и четверо детей, я сильно сомневался, что у нее был широкий круг знакомых и друзей. В принципе хоть какой-то круг знакомых и друзей. Вероятно, все, что рвалось из нее сейчас, она все эти месяцы хотела выплеснуть, но было банально некому.

Я встал и аккуратно приобнял ее. Она почти сразу вцепилась в лацканы моего пиджака, уперлась лбом в плечо и уже откровенно зарыдала. Так мы стояли минут пять. Судя по тому, что из глубины дома никто не вышел, все дети где-то гуляли, ведь погода стояла хорошая.

* * *

Мастерская Андрея Карловича Штерна занимала первый этаж углового дома. Дверь была обита железом, вывеска отсутствовала. Я постучал.

Открыл молодой человек лет двадцати пяти, невысокий, с пятнами чернил на пальцах и фартуком, заляпанным чем-то блестящим.

— Здравствуйте. Меня зовут Петр Воронов. Я хотел встретиться с Андреем Карловичем по поводу его работы, но выяснил, что он скончался. Вы его помощник или?..

— Тимофей Карпов, — представился молодой человек. — Ученик. Мастерская осталась мне: учитель так распорядился. — Он вытер руки о фартук. — Что конкретно вам нужно?

Он впустил меня внутрь. Мастерская была небольшой, но оборудованной основательно: два верстака, шкаф с заготовками. На левом верстаке лежал наполовину разобранный амулет, на правом стояли флаконы с чем-то тёмным. Пахло маслом и канифолью. Я вдохнул глубже: запах мастерской, от которого у меня до сих пор сжимались пальцы, хотя мой верстак остался в другой жизни.

— Тимофей, я хочу задать вам один вопрос, но сразу предупрежу, что я пришел без всякого злого умысла и, наоборот, хотел бы помочь, если будет возможность. Вам знакома фамилия Морозов?

Тимофей замер. Потом поморщился и медленно кивнул.

— Еще бы. Учитель не хотел нести всю эту дрянь домой, так что рассказывал мне, — просто нахмуренное выражение сменилось выражением откровенной злобы. — Не подумайте, я не осуждаю его, наоборот, мне всегда было очень лестно, что он делился со мной такими вещами. Так что да, я знаю о том, какие дела у него были с Виктором Морозовым, и как он вытягивал из учителя одно творение за другим, шантажируя раскрытием ошибок молодости.

Я такой откровенности, признаться, не ожидал.

— Тимофей, вы, конечно, уже взрослый человек и у вас своя голова на плечах, но, я надеюсь, вы не говорите то, что сказали сейчас мне, каждому встречному?

Он печально усмехнулся.

— Не каждому встречному, конечно, но тайны из этого я не делаю. Потому что какая разница? Если бы на вашем месте оказался кто-то из людей Морозова, мне бы просто сказали заткнуться. Если бы вместо вас был какой-нибудь официальный служащий, который захотел бы использовать мои слова против Морозова официально — так я ничего официально не заявлял, и это все просто треп. Если бы вы были журналистом, уверен, любую негативную статью про Морозова завернули бы еще на моменте первой проверки. А у меня самого нет ни связей, ни ресурсов, чтобы как-то вырваться из той кабалы, что легла на мои плечи после смерти учителя. Разумеется, я не делаю для Морозова артефактов. Но просто потому что мои навыки далеки от навыков учителя и ему банально нет смысла давать мне такие задания. Но вместо этого я отдаю ему тридцать процентов выручки, потому что по документам он уже давно стал владельцем этой мастерской.

Я вздохнул. Логика была железная и очень неприятная.

— Почему не уйдете? Или у него на вас тоже что-то есть? — уточнил я.

— Нет, ничего. Нечему быть, собственно. Я тружусь в этой мастерской с шестнадцати. Но у меня нет таланта учителя, к сожалению, так что приходится компенсировать это усердием и часами работы. Не помню, когда в последний раз у меня был полноценный отпуск. У меня даже девушки нормальной никогда не было, так… — он замялся. — В общем у меня банально слишком скучная жизнь, чтобы меня было, чем шантажировать. Но я не могу просто бросить мастерскую, понимаете?

— Понимаю, — кивнул я. — Меня Морозов тоже не обошёл вниманием. У меня получилось кое-как отбиться в первом раунде, но за первым будет второй, и третий. Так что я ищу способ от него избавиться насовсем и для этого мне нужно понять, что Андрей Карлович делал в последние месяцы. Я ничего не заберу без спросу, хочу посмотреть.

Тимофей думал секунд десять, потом подошел к стоящему в углу тяжелому и очень глубокому шкафу, отодвинул от него стулья и ящики, и открыл его. Это оказалось складное рабочее место со столом и множестом ящиков разного размера.

— Учитель хранил заказы здесь. После его смерти люди Морозова приходили, все тут перерыли и унесли часть, так что тут вряд ли будет что-то прямо компрометирующее, но, если хотите, пожалуйста, можете посмотреть.

Я сел за верстак и начал перебирать. Папки с чертежами, тетради с расчётами. Почерк был мелкий и аккуратный, каждая цифра выписана так, будто от неё зависела жизнь. Мне это было знакомо.

Незаконченный артефакт лежал в деревянном футляре, обложенный войлоком. Латунный, тяжёлый, с четырьмя ручками на проводах. На боковой панели была выгравирована гербовая символика: лев и колос.

В одной из тетрадей нашлось изображение того же греба, видимо Андрей Карлович делал зарисовки. Рядом были записи о заказчике: графская семья Ростовцевых, логистическая компания, также были пометки, намекающие на то, что эта семья спонсировала Виктора.

Правда, в таком случае возникал вопрос, почему записи и артефакт не забрали люди Виктора, если Ростовцевы заказывали артефакт для него. Это надо было расследовать.

— Тимофей, вы сможете это доделать? — поинтересовался я.

Он посмотрел на чертежи и покачал головой.

— Маноконтуры четвёртого порядка. У меня нет ни оборудования, ни навыка.

— Я хочу попробовать. Позвольте забрать артефакт и наработки. Верну или доставлю заказчику.

— Забирайте. Мне он без толку.

Я сложил артефакт, футляр и тетрадь с расчётами в сумку. На пороге обернулся.

— Тимофей. Если Морозов будет давить сильнее, приходите. Набережная Тихого канала, семь.

Он кивнул. Не очень уверенно, но кивнул.

* * *

Следующие три дня ушли на подготовку.

О Ростовцевых я расспросил через знакомых. Вяземский рассказал немного: приличная семья, но в последние годы замкнулись. Первая жена графа умерла, и он довольно быстро женился на молодой. Финансы не блестящие: у графа логистическая компания с неким бароном Черновым, повозки и склады, но прибыль падает. Вяземский добавил, что когда-то графский дом принимал гостей регулярно, а последние два года ворота почти всегда закрыты.

Через Ольгу и через Нечаева я попытался узнать больше, однако Ростовцевы не давали особых поводов для разговоров. Также герб льва и колоса я нашёл в городском архиве: Ростовцевы, старая семья, графский титул с четвёртого поколения, земельные владения к западу от Грозова. Ничего подозрительного или необычного.

С одной стороны, скорее всего именно такие и стали бы спонсировать Виктора, чтобы на дивидендах подняться выше. С другой, роста и развития как-то заметно вообще не было, скорее наоборот. Что было подозрительно.

Артефакт я доделывал в кабинете с помощью всего, что у меня было в закромах. Как бы мне ни помогал опыт прошлой жизни, было очевидно, что по сравнению даже с Тимофеем мои навыки артефактора сильно уступали.

Но у меня была Лавка с ее невероятным опытом и объемом знаний; был монокль, через который она проецировала внутрь артефакта необходимые для прокладывания мана-линии; была Лунная Чернильница, позволяющая работать куда аккуратнее и тоньше, чем любым профессиональным гравером и, наконец, был Илья, который, как мы уже успели выяснить, был настоящим гением артефакторики.

К тому же записи Штерна оказались очень точными и мне не нужно было ничего выдумывать. Только понять, как запихнуть все, что он спроектировал, внутрь артефакта, ничего не замкнув в процессе.

Мне нужно было дорисовать семнадцать контуров, ни один из которых не допускал ошибки. Лавка проецировала схему из тетради Штерна, я обводил Чернильницей.

К концу первого дня руки дрожали от напряжения, и я вспомнил, как в «Горремчасе» после восьмичасовой смены пальцы отказывались сгибаться, и я разминал их, сжимая теннисный мячик, который Катя купила для этой цели.

Занимаясь в последние месяцы по большей части торговлей, я успел слегка подзабыть эти дрожь и напряжение. Надо будет найти тут что-нибудь похожее. В теннис в этом мире, конечно, никто не играл, да и в принципе вряд ли делали нечто похожее, но, может быть, для каких-нибудь игр были мячики из каучука вроде тех, что использовали для сквоша.

И мне определенно нужна была мастерская. То, что я мог справиться даже с настолько сложным артефактом, используя минимальный набор инструментов было, конечно, хорошо. Но полноценные приборы для артефакторики значительно облегчили бы часть работы, к тому же, если бы в артефакте Штерна была бы не готова еще и часть механических частей, шансов его починить не было бы никаких.

На второй день я замкнул двенадцатый контур и чуть не испортил тринадцатый: перо дрогнуло, линия поехала на десятую долю миллиметра. Лавка успела предупредить, и я остановился, выждал, перевёл дыхание. Илья смотрел на меня широкими глазами.

— Бывает, — сказал я. — Главное, вовремя остановиться.

На третий вечер «Якорь верности» был готов. Я проверил все контуры через монокль: замкнуты, симметричны, ни единого обрыва. Лавка подтвердила. Тяжёлая латунная коробка с четырьмя ручками на проводах и гербом Ростовцевых на боковой панели стояла на столе.

* * *

Поместье Ростовцевых было в том же районе, что и поместье Морозовых, хотя и заметно дальше от живописной набережной. Каменная ограда с коваными воротами, подъездная дорожка с гравием, посеревшим от времени.

Дом был большой, двухэтажный, с колоннами у входа, но краска на колоннах шелушилась, одна из ставен на втором этаже висела криво, издали было видно, что на крыше не хватало черепицы. Когда-то это было красиво. Сейчас выглядело откровенно прискорбно.

Сема шел за мной и нёс футляр с артефактом. Я позвонил.

Открыл мужчина лет тридцати, в сером костюме, с аккуратно причёсанными тёмными волосами. Глаза у него были внимательные, оценивающие: он оглядел меня, Сему и футляр за полторы секунды.

— Карпов? Вы писали? — уточнил он.

— Да.

Так как дело касалось Виктора, я решил перестраховаться и назваться учеником Штерна. Вряд ли кто-то из Ростовцевых кроме того, кто делал заказ, знал Тимофея в лицо, а меня самого они тем более знать не могли.

К тому же после того, как я разобрался в том, что это был за артефакт, мои подозрения в том, что на деле все куда сложнее, чем-то, что Ростовцевы просто спонсировали Виктора, значительно укрепились, так что я надеялся, что в случае чего мне подыграют.

А даже если нет, в худшем случае все закончится просто тем, что я отдам сторонникам Виктора заказанный ими прибор. Неприятно? Возможно.

Но глобально даже в таком случае я ничего не терял. Виктор не мог не понимать, что после нашей последней встречи я не буду просто сидеть. Я бы не удивился даже, если бы в таком случае Виктор с его характером послал мне чек за работу.

— Я Игнат Фролов, секретарь графа, — представился мужчина.

— Приятно познакомиться. Я пришел, чтобы передать графу заказ.

— Я могу принять, — улыбнулся он одними губами.

— Я хотел бы передать заказ лично Дмитрию Андреевичу, — сказал я.

— Граф занят. Я передам ему, когда он освободится.

— Лично, — повторил я спокойно.

Игнат посмотрел на меня. Лицо не изменилось, но я видел, как за его вежливостью качнулось раздражение. Кивнул и повёл нас по коридору.

Гостиная была просторной и довольно пустой, от чего некоторые… скажем так, акцентные точки, бросались в глаза только сильнее.

Над камином висела картина. Пейзаж был в целом неплохим по композиции, но даже я видел, что это была далеко не самая качественная работа. Плохо прорисованы тени, мазки разного размера, заметная диспропорция правой и левой сторон. Рама при этом была позолочённой, тяжёлой, стоившей раз в сто дороже самого полотна.

На полу лежал пушистый «персидский» ковёр, протёртый в двух местах, что было заметно, хотя протертости попытались задвинуть диваном. Мебель была хорошая, но двадцатилетней давности, а обивка кресел выцвела на солнечной стороне. Деньги когда-то были, теперь кончались, но признать это вслух в этом доме никто не мог.

Сема поставил футляр у стены и сел на стул в углу. Игнат остался стоять у двери. Я сел на диван в середине комнаты, опустив ноги в ворс ковра. Чай или хотя бы воду нам предлагать, похоже, никто не собирался.

Спустя несколько минут из боковой двери вбежал мальчик лет четырёх, босой, в рубашке навыпуск. Увидел меня, замер на секунду, потом метнулся ко мне и схватил цепочку часов.

— Хочу! — сказал он.

— Ну что ты делаешь, — сказал я, аккуратно перехватывая его за запястье, чтобы он не порвал петлю пуговицы, за которую была зацеплена цепочка. — Это чужое. Надо ведь сначала хотя бы спросить.

— Хочу! Хочу! — он начал дергать изо всех сил, почти сразу покраснев от натуги.

— Это дядино, мой хороший, — постарался убедить его я.

— ДАЙ! — заорал от в ответ, с чисто-детским мастерством манипуляции пустив в голос плаксивые нотки.

Из той же двери выбежала девушка. Перехватила мальчика поперёк туловища, подняла, отцепила его ручки от цепочки.

— Алёша, прекрати. Простите, пожалуйста, он…

Она замолчала, когда мы встретились взглядами.

Ей было лет двадцать. Тёмные волосы, убранные назад, открытый лоб. Тонкие запястья. Подняв мальчика, она повернула голову и посмотрела на меня, и у меня перехватило дыхание.

Не лицо, не глаза, не губы, не брови, не скулы… по отдельности в чертах ее внешности не было ничего знакомого. И, пожалуй, если бы мне показали ее фотографию, я бы тоже ничего не заподозрил.

Но движения: поворот головы, мимика, какие-то микровыражения — все это принадлежало другому человеку. Той, с кем я попрощался и кого уже не надеялся увидеться в этой жизни.

Совпадение, иллюзия, обман восприятия. Да. Определенно. Это не могло быть ничем другим.

Девушка смотрела на меня, и я видел, что она тоже увидела во мне что-то.

— Простите, — повторила она тихо и ушла с мальчиком на руках.

Я проводил ее взглядом. Это было так странно. Лавка как-то упоминала, что я — не первый в истории этого мира, чья душа переродилась. После таких вот встреч непроизвольно появлялись мысли, что таких вот перерожденцев куда больше, чем официально считается.

Вскоре в гостиную вошёл молодой мужчина лет двадцати пяти, высокий и широкоплечий, с короткой стрижкой. Лицо было резким, без улыбки.

— Кто вы и зачем пришли? — Без приветствия.

— Тимофей Карпов. Я принес заказ от покойного мастера Андрея Штерна. Хотел бы поговорить с Дмитрием Андреевичем.

— Я его сын. Николай. Можете сказать мне.

— Могу, но не буду. Заказ именной.

Николай нахмурился. При упоминании мастера его взгляд метнулся к Игнату у двери. Но он ничего не сказал, развернулся и вышел.

Еще через какое-то время в дверном проёме на секунду появилась молодая женщина: светлые волосы, лёгкое летнее платье. Заглянула, оценила меня и Сему одним взглядом и исчезла.

Граф вышел через минуту. Дмитрий Андреевич Ростовцев оказался мужчиной под пятьдесят, крепким, с жёстким лицом и коротко стрижеными, как и у сына, седеющими волосами. Игнат выпрямился, когда он вошел.

— Карпов? — он поднял бровь. — Вы? Вы — Тимофей Карпов?

Ох ты… похоже, меня раскрыли.