Глава 21

— Да, я, — кивнул я. — Вы сомневаетесь? Я могу показать паспорт.

Раз начал играть, стоило играть до конца.

И, неожиданно, граф, помолчав несколько секунд, отмахнулся от моего предложения.

— Нет, не надо. Просто я думал, что вы… старше. Вы написали, что принесли заказ от Штерна. Почему не он сам пришел?

Я, конечно, подозревал, что, если дело будет с двойным дном, сами Ростовцевы могут поддержать мою ложь. Но я никак не мог предположить, что подыгрывать мне будет сам граф, находясь у себя дома. Все явно было даже хуже, чем я думал.

— Андрей Карлович умер два месяца назад. Вы не знали?

Граф замер. Дёрнулась мышца у правого глаза, и на секунду я увидел человека, а не маску. Потом контроль вернулся.

— Мой заказ был бессрочным… я замотался по работе, забыл про него совсем. Как он умер?

— Сердце. Во сне.

Молчание. Игнат у двери чуть подался вперёд.

— Покажите, — сказал граф.

Я подал знак Семе. Он поставил футляр на стол, раскрыл. Граф увидел артефакт, увидел герб на панели. Посмотрел на меня.

— Все работает так, как было заказано?

— Конечно.

— Вы? — Граф оглядел меня с головы до ног. — Вы доделали работу Штерна?

— Да. И, если вы удовлетворены результатом, я бы хотел обсудить продолжение сотрудничества.

— Пройдёмте в кабинет, — сказал граф, помолчав. Повернулся к Игнату. — Ты закончил с бумагами по Паралитову?

— Нет еще, Дмитрий Андреевич.

— Так чего стоишь? Чтобы к вечеру все было у меня на столе!

— Хорошо, Дмитрий Андреевич.

Игнат кивнул и ушёл. Я заметил, как его глаза задержались на футляре.

По коридору к кабинету я снова увидел ту девушку. Она стояла у лестницы, Алёша, придерживаемый ей, сидел на ступеньке и ковырял шнурок. Девушка посмотрела на меня, и я поймал себя на том, что замедлил шаг. Граф, шедший впереди, обернулся. Его взгляд переместился с меня на дочь и обратно. Челюсть сжалась чуть плотнее.

Кабинет был скромнее гостиной, но честнее. Книжные полки вдоль стен, на столе письменный прибор и графин с водой. Ковёр на полу старый, но уже без вот этой вычурности и показной дороговизны.

Сема вошёл, поставил футляр на стол, на этот раз снял полностью и поставил рядом на пол.

— Спасибо, Сем. Погуляй пока немного.

— Я тогда на улице посижу, — предупредил он.

Я кивнул, Сема вышел. Я закрыл за ним дверь.

Граф сел за стол, посмотрел на артефакт, потом на меня.

— Давайте проверим, работает ли. — Он взял одну из ручек из крепежа и протянул мне.

— Я не против, — кивнул я и добавил: — Но я скажу сразу. Вы, думаю, уже поняли, что я — не Тимофей Карпов. И, похоже, своего секретаря вы отослали не просто так. Мы можем помочь друг другу. Но если вы рассчитываете, что я соглашусь на односторонний допрос, Дмитрий Андреевич, то вы ошибаетесь.

Он замер. Слегка покраснел, видимо, борясь с желанием наорать на меня. Но потом он успокоился и все-таки кивнул, оставив ручку в руке.

Я взялся за вторую ручку и нажал кнопку на корпусе. Артефакт мягко загудел, и я почувствовал, как внутри замкнулся контур: тёплое, ровное давление прошло через ладонь. Эффект проявился мгновенно. Заведомая ложь перестала быть вариантом.

— Я знаю, что ваша семья платит Виктору Морозову, — сказал я. — И подозреваю, что не добровольно. Я прав или нет?

Граф побелел в костяшках на ручке.

— Вы правы. Откуда вам это известно?

— Записи Штерна. Он зафиксировал связь вашей семьи с Морозовым. Морозов шантажирует вас?

Молчание. Потом, медленно:

— Да.

— Чем?

Граф боролся. Артефакт не заставлял говорить, только не позволял лгать. Молчать было можно.

— Этого я не скажу. Не сейчас. — Он произнёс это с усилием, и я видел, как артефакт давит: губы сжались, на виске выступила жилка.

— Хорошо. Вы хотите от него избавиться?

— Да.

— Тогда расскажите мне хотя бы что-то. Чтобы было проще, я могу начать. Морозову нужно кое-что, принадлежащее мне, и он готов пойти очень на многое, чтобы это получить. Например, он уже сжег мою квартиру. Мне удалось установить с ним статус-кво, но, думаю, вы и сами понимаете, что это не навсегда. Поэтому я ищу способы справиться с ним и полезные контакты. С учетом того, что вы мне уже сказали, я делаю вывод, что мы могли бы помочь друг другу. Теперь ваша очередь.

Граф убрал руку с ручки, налил воды, выпил. Поставил стакан. Подумал. Потом снова взялся за ручку.

— Моя первая жена, Елена, болела. Долго. Было лечение, которое могло помочь. Дорогостоящее, рискованное. Я консультировался, перепроверял, ездил к другим докторам, — он посмотрел в стол. — У меня уже были чувства к Анне. Я не хочу сказать, что только поэтому тянул. Но я не могу сказать, что это не играло роли.

Пауза.

— Елена умерла, — продолжил граф. — Морозов как-то узнал про то, что я мог бы ее спасти, и пришел ко мне, заявив, что опубликует доказательства, обернув все так, будто я виноват в ее смерти. Возможно, уголовным преследованием это мне бы не обернулось, но моя репутация была бы разрушена.

Я молчал. Граф не раскаивался. Но под артефактом он не мог и приукрасить, выставив себя в лучшем свете. Да, тянул. Да, была другая женщина. Да, жена умерла.

— Есть второй слой, — сказал граф. — Серьёзнее. Этого я не назову, пока не буду уверен в вас. Но скажу одно: Морозов перекупил моего секретаря. Игнат передал ему документы. Я не смог помешать, потому что первый компромат уже держал меня за горло. Собственно, я даже сейчас не могу в собственном доме расслабиться, потому что этот ублюдок шпионит для Морозова и я не могу его даже уволить. Хотя бы от работы не отлынивает, но это мало помогает.

— Для чего вы заказывали артефакт?

— Для допроса Чернова. Это мой бизнес-партнёр. Мы занимаемся перевозками. Мне принадлежат конюшни и склады на главных трактах между Грозовым, Новоградом, Белоречьем и еще несколькими городами. Чернов больше управленец. Вместе со своими людьми ведёт операционную часть: нанимает людей, закупает фураж, составляет маршруты. — Граф сжал челюсть. — Но последние полтора года расходы растут, а прибыль падает. Чернов объясняет это ценами на овёс, дорожными пошлинами и прочими форс-мажорами. Я подозреваю, что он врёт. Но проверить не могу. Если буду действовать через контору, Чернов узнает, так как в управлении и бухгалтерии у него куда больше людей, чем у меня. А если попытаюсь организовать за свои деньги или знакомых, это скорее всего заметит Инат. Морозов получает процент с нашего бизнеса, так что эта сука сто процентов доложит ему о расследовании. В лучшем случае, узнав, что наши доходы падают, Морозов может просто прекратить сотрудничество, решив, что оно ему больше не выгодно, и опубликовать компромат просто как финальную точку. Но я подозреваю, что все еще хуже и Морозов мало того, что получает долю с моих доходов, так еще и крадет у меня напару с Черновым.

Я помолчал. Убрал руку с рукоятки. Обмен секретами закончился, начинались переговоры. Граф убрал тоже.

— Вам нужен человек, которого Чернов не знает, которому можно будет доверять, — сказал я. — Который поедет с караваном как обычный сопровождающий и зафиксирует реальные расходы. У меня есть такой человек.

— Кто?

— Сема. Мой помощник. Он вырос в трактире, так что сможет разобраться, сколько на самом деле тратится на овес и питание.

— Один доклад ничего не докажет, — покачал головой граф. — Чернов, если ему показать данные, которые принесет ваш парень, тем более не заверенные нотариально, ими просто подотрется.

— Нам не обязательно говорить ему, что этот доклад один-единственный, — пожал я плечами.

— Продолжайте, — даже слегка кровожадно улыбнулся граф после пары секунд недоумения.

* * *

Мы вышли из кабинета. В коридоре стояла его дочь.

— Игнат подслушивал, — сказала она тихо, глядя на отца. — Стоял за дверью. Буквально только что убежал.

Граф побледнел.

Я широким шагом заскочил обратно в кабинет, к окну. Я помнил, что окна выходили на двор и на ворота. У ворот стоял Игнат, пытаясь попасть ключами в замок.

— Сема! — крикнул я в окно. — Поймай его!

Сема сидел на лавке у клумбы. Сначала поднял глаза на меня, но быстро сориентировался по направлению моего пальца. Он увидел Игната у ворот, встал и рванулся к нему с внушающей оторопь, даже при наблюдении со второго этажа, скоростью.

И Игнат в этот момент, должно быть, ощутил себя крайне дискомфортно. Собственно, это было понятно уже по тому, как он выронил ключи присел на корточки, закрыв руками голову и вжавшись в угол между кованной решеткой ворот и каменной колонной опоры.

Сема, поняв, что сопротивления не будет, замедлился, подошел, поднял мужчину, перехватив за оба локтя, развернул и повёл к дому. Игнат упирался ногами, но это не помогало.

Семе было всего восемнадцать и мало того, что он еще мог вполне вырасти сантиметров на пять, пробив отметку в два метра, так еще и с генетикой ему явно невероятно повезло. По его рассказам, его отец тоже был за метр девяносто, мать — метр восемьдесят, один дед — больше двух, обе бабки тоже очень высокие.

При этом он каждый день с утра делал «зарядку», которую многие, и я в том числе, хотя мне тоже был не чужд ЗОЖ, сочли бы издевательством над собственным организмом. Отжимания на одной руке или на пальцах, планка по пять минут, приседы, во время которых он буквально взваливал на плечи собственную кровать… при этом он сам вообще не считал, что это что-то необычное и говорил, что по-другому ему уже не интересно.

Парнем он был молодым, организм до сих пор активно рос, дури было много и всю ту энергию, что он потреблял из порций еды, которые были вдвое, а то и втрое больше, чем наши с Асей, не считая ночных перекусов пирогами, нужно было куда-то девать — это было понятно.

Но в результате получалась настоящая живая боевая машина. При этом Сема не гнался, как бодибилдеры моего родного мира, за каким-то там рельефом. У него не было заметных кубиков пресса или пульсирующих под кожей вен, и весил он заметно за сотню.

Но это означало лишь то, что того, кто окажется его противником, будут ожидать десять дополнительных килограммов убойной массы, равномерно натянутых на мышечный каркас, способный приподнять за ось и вытолкнуть из ямы застрявшую карету, чему я лично был свидетелем во время одной из прогулок.

Возница, который даже не успел слезть с козел, тогда посмотрел на Сему такими круглыми глазами, что сложилось отчетливое ощущение, что они вот-вот выпадут из глазниц. И я его прекрасно понимал.

Он завел Игната в прихожую. Тот молчал, только тяжело дышал и смотрел в пол, слегка подрагивая. Граф стоял напротив. Между ними повисла тишина, в которой было всё: и ярость графа, и бессилие Игната, и понимание обоих, что ситуация в любой момент может перевернуться с ног на голову, раз Игнат услышал наше с графом обсуждение.

По моей команде Сема отвёл Игната в кабинет графа.

— Дмитрий Андреевич, — сказал я. — Мне нужен час. Я съезжу в лавку и вернусь с тем, что нам понадобится.

Граф кивнул.

Сема остался в качестве меры устрашения, а я на извозчике, не отпуская его, смотался в лавку и вернулся обратно. С одной из полок я забрал «Эхо»: латунный цилиндр размером с чернильницу, с маленьким рычагом сбоку.

Фактически это был диктофон. При активации он фиксировал все звуки в радиусе десяти шагов и мог воспроизвести запись неограниченное число раз. Правда, только одну запись, но при этом ее длительность могла быть довольно большой, так что тут проблем не было. Голоса сохранялись без искажений, и любой маг мог подтвердить подлинность записи по маноотпечатку.

Когда я вернулся, Игнат сидел на стуле в кабинете, бледный и затихший, Сема стоял за ним, положив руку на плечо. Николай стоял у двери. Граф сидел за столом.

Я поставил «Эхо» на стол, рядом с «Якорем верности». Достал ручку из артефакта и подвинул к Игнату.

— Игнат, — сказал я. — Сейчас будет разговор, и от того, как вы себя поведёте, будет зависеть ваше будущее. На столе два артефакта. Один не позволяет лгать. Второй записывает каждое слово. Берите ручку.

Игнат посмотрел на артефакты, потом на графа. В его глазах мелькнула надежда, что граф вмешается, скажет «хватит», отпустит, побоится Виктора. Граф молчал.

— Берите, — повторил я с нажимом.

Игнат взялся за ручку. Артефакт загудел.

— Предупреждаю сразу. Если вы будете молчать, я просто выключу запись, после чего мой помощник… пообщается с вами. Плотно.

Сема, поняв мой посыл, широко улыбнулся поднявшему на него голову Игнату. Разумеется, я не собирался приказывать Семе избивать мужчину. Но он этого не знал.

Я щёлкнул рычагом на «Эхе»: цилиндр засветился тусклым жёлтым светом. Запись пошла.

— Ваше имя и должность, — сказал я.

— Игнат Алексеевич Фролов. Личный секретарь графа Дмитрия Андреевича Ростовцева. — Голос был тихим, но ровным. Угроза расправы сработала как надо.

— Вы передавали информацию о делах графа Ростовцева Виктору Петровичу Морозову?

Пауза. Игнат попытался промолчать. Костяшки на ручке побелели.

— Да, — сказал он.

— Какую информацию?

— Документы. Финансовые отчёты, переписку графа, договоры с поставщиками. Копии, которые я делал по вечерам и передавал через посыльного.

— Как долго?

— Два года.

— В обмен на что?

— Деньги. Морозов платил тысячу триста рублей в месяц. — Игнат сглотнул. — И ещё… он знал обо мне кое-что.

— Что именно?

Игнат молчал дольше. Артефакт давил, и я видел, как на его лбу выступили капли пота.

— На одном из светских приемов, сопровождая графа, я украл сережки из шкатулки с драгоценностями, а потом продал в ломбард. Морозов узнал.

Граф не шевельнулся, но я видел, как у него сжалась челюсть.

— Дальше, — сказал я. — Есть ещё что-то, о чём Морозов знает?

Игнат опустил голову.

— Да… дочка барона Ефимцева. Я… за ней подсматривал. Один из подчиненных Морозова снял меня на светописец.

Тишина. Николай у двери сделал шаг вперёд. Граф поднял руку, останавливая его.

Я щёлкнул рычагом на «Эхе». Жёлтый свет погас. Запись остановилась.

— Итак, — сказал я. — На этом цилиндре ваш голос. Шпионаж в пользу Морозова — это еще ладно. Но кража и домогательство, назовем это так, до баронской дочери — это с лихвой хватит для тюрьмы.

Игнат смотрел на цилиндр. Руки на коленях дрожали.

— Что вам нужно? — спросил он.

— Ты продолжишь работать, — сказал граф. — Как обычно. Морозов не должен заподозрить, что что-то изменилось. Будешь докладывать ему то, что докладывал раньше. Ни словом, ни жестом не дашь понять, что этот человек был у меня дома и что мы о чем-то договорились. Если Морозов что-то узнает и спросит, скажешь, что я принимал ученика Штерна, который пришел сказать, что заказанный артефакт он сделать не смог.

— А если я…

— Если вы предупредите Виктора, — сказал я, — запись окажется в городской управе на следующее утро. Вы сядете, и Виктор вас не спасёт, потому что вы для него расходный материал.

Игнат молчал. Потом медленно кивнул.

— Я понял, — сказал он.

— Хорошо, — сказал граф. — Теперь иди. Я все еще жду документы по Паралитову.

Игнат встал. Постоял секунду, глядя на цилиндр на столе, потом развернулся и вышел. Шаги в коридоре были медленными и тяжёлыми.

Николай проводил его взглядом, потом посмотрел на отца. Граф покачал головой: не сейчас. Николай вышел следом.

* * *

С Вяземским я встретился на следующий день. Он был не против помочь, тем более что ему это, фактически, ничего не стоило.

Он как раз собирался отправить партию товара в Новоград: ткани, фурнитура, кое-что из скобяного. Я предложил оформить доставку через контору Ростовцева, выдав товар за свой и оформив как обычный заказ.

Разумеется, перевозку при этом я оплачивал сам, и это было не то, чтобы дешево, но тут как раз было к месту потратить деньги Савельева. Вяземский даже не спросил, зачем мне это: похоже, он уже начал привыкать, что мои просьбы всегда имеют второе дно, и его это, кажется, даже забавляло.

— Накладную выпишу на ваше имя, — сказал он. — Если кто-нибудь проверит, придраться не к чему, разве что, кроме происхождения товаров. Но так глубоко, уверен, никто копать не будет.

Контора логистической компании Ростовцева и Чернова «Перевозки Черного Льва» располагалась в двухэтажном каменном доме с вывеской, на которой были нарисованы повозка и впряженный в нее, что логично, черный лев. За стойкой сидел пожилой приказчик в жилетке, листавший толстую книгу учёта.

Я оформил заказ: доставка груза из Грозова в Новоград, стандартный маршрут, стандартный тариф. Оплатил. Приказчик записал, не поднимая глаз. Рутина.

— С грузом поедет мой человек, — сказал я. — Сопровождающий.

— Как угодно. Доплата за его питание и проживание будет высчитана по прибытии и должна будет быть оплачена на месте. Вас это устраивает?

— Вполне.

— Хорошо. Караван выходит послезавтра, в шесть утра, от северных складов.

Вечером я сидел на кухне с Семой и объяснял задачу.

— Ты едешь как сопровождающий груза. Записываешь всё: сколько лошадей в упряжке, сколько людей на маршруте, где останавливаются и на сколько, что покупают на остановках и по какой цене. Количество вёдер овса, стоимость ночлега, чаевые смотрителям. Постарайся подсчитать каждую копейку, настолько точно, насколько получится.

Сема слушал, чуть наклонив голову. Потом кивнул.

— Понял.

— Записывай в тетрадь. Каждый день, каждую остановку. Не вмешивайся, не задавай вопросов. Просто фиксируй, — объяснял я.

— А если спросят, что пишу?

— Скажи, что это не их дело.

Сема кивнул. Потом помолчал.

— Пётр Алексеевич, можно я к родителям заеду?

Я улыбнулся. Сам хотел упомянуть об этом.

— Можно, конечно. Но не задерживайся, чтобы данные еще были актуальны. Даю тебе три дня отдыха дома. И надо будет передать твоим родителям какие-нибудь гостинцы обязательно. Может быть какой-нибудь полезный артефакт?

* * *

Сема уехал на рассвете. Лавка без него стала тише. Не потому, что он шумел: Сема работал негромко, но его присутствие заполняло пространство, и без него торговый зал казался просторнее, а кухня пустее.

Ася делала вид, что ничего не изменилось. Готовила себе завтрак сама, молча. Но утренний чай, который Сема ставил ей под дверь каждое утро, никто не приносил. И в один из дней я, выйдя из комнаты раньше обычного, заметил ее, стоящую в своей комнате у приоткрытой двери и просто смотрящую на пол коридора.

Я занимался текущими делами: клиенты, торговля, расшифровка записной книжки Виктора и дневника Воронова. Илья приходил по утрам, сидел над повреждённым амулетом или необычной схемой. Согнувшись над верстаком, покусывая нижнюю губу, он работал с полной отдачей. Иногда спрашивал. Чаще разбирался сам.

На шестой день Лавка спросила:

[Милый, ты скучаешь по Семе?]

— Скучаю по его каше, — сказал я.

[Ася тоже скучает. Но ни за что не признается.]

— Я знаю.

* * *

Сема вернулся на девятый день, ближе к вечеру. Вошёл в торговый зал, чуть более загорелый, пыльный, с дорожной сумкой через плечо и большим бумажным пакетом в руке. Поставил сумку у прилавка. Лиза на стене сделала пируэт и помахала ему рукой.

— Привет, — сказал он.

Достал из сумки тетрадь в потёртой кожаной обложке, исписанную крупным неровным почерком. Положил на прилавок.

— Вот, я все записал.

— Для начала, — улыбнулся я, — рад приветствовать.

— Да, — чуть смутился он, улыбнувшись в ответ. — Здравствуйте, Петр Алексеевич.

[Привет, Семушка!]

— О! Здравствуй, Хозяюшка! Как ты тут?

[Соскучилась. А так все в порядке.]

— Я рад. В смысле, что все в порядке.

Мы сели на кухне. Ася вышла на звук голоса Семы и встала в дверном проёме, прислонившись к косяку. Сема посмотрел на неё, широко улыбнулся.

— Привет.

— Привет, — кивнула она. — Как добрался?

— В порядке. У меня для тебя подарок от мамы моей. Для вас, Петр Алексеевич, кстати, тоже.

Он достал из пакета и протянул сначала Асе, а потом мне сложенные в несколько раз платки.

Мне — густо-зеленый, небольшой и тонкий, из ситца с мелкими узорами, отдаленно напоминающими классические «огурцы», и аккуратной оборочкой по краю. Видимо, Сема рассказал, что я ношу костюмы.

Асе — ярко-красный, большой, тоже с узором, но более крупным и осмысленным: какие-то птички, веточки, листочки.

— Спасибо, очень красиво, — кивнул я, сразу же достав из нагрудного кармана свой обычный голубой платок-паше и заменив его подарочным.

Ася, немного подержав платок в руках, будто не зная, что с ним делать, наконец решилась, развернула его и накинула на плечи.

— Передай своей маме спасибо, — проговорила она спустя несколько секунд. — Очень приятная ткань.

Я слегка улыбнулся. Ася, как и я, была в курсе, что родители Семы знали, зачем он рванул в Грозов. И явно не могла не думать, что семина Мама передала ей этот платок, как «подарок невесте». Но отказаться тоже не могла.

Чтобы как-то ее спасти, я решил перевести тему.

— Расскажи, что ты выяснил.

— Да. В общем, караван собрался на северных складах, — начал Сема. — Четыре повозки. Уже на первых перекладных четырех выпрегли и до самого Новограда повозки тащили по три лошади. А на перекладных перед Новоградом обратно впрегли по четвертой.

— Дальше.

— Маршрут. Шесть полноценных остановок, не считая привалов, — и это было прямо мало. При этом я выяснил, что несколько лет назад было десять.

Сема говорил коротко, по делу. Я делал пометки на полях его тетради.

— Кормёжка лошадей. По хорошему, особенно когда лошади не стоят в стойлах, а тянут грузы, на каждую должно быть заложено хотя бы по тридцать рублей в день, а лучше по сорок. Реально овёс покупали на станциях по три с половиной за пуд, сено по рубль десять. На двенадцать лошадей выходило рублей двести пятьдесят — триста в день. По совести должно было быть, соответственно, около шестисот. Это, конечно, не такие большие деньги, но все-таки.

— Разница в два с лишним раза.

— Да. На одной станции подгадал момент и прикарманил расписку от продавца овса. — Он полез в сумку и достал мятый клочок бумаги. — Вот.

Я перелистывал тетрадь, пока Сема продолжал говорить. Каждый день, каждая остановка. Цены на всё, количество всего. Сема, как и всегда, подошел к заданию максимально ответственно и записывал с дотошностью человека, который знал цену каждого рубля.

— Общая картина?

— Они определенно занижают расходы. Не уверен, насколько точно, но в общем точно выйдет не меньше полутороной разницы. Если официально они еще и завышают траты относительно нормы, очевидно, что навариваются они очень знатно.

Я закрыл тетрадь.

— Хорошая работа, Сема, — похвалил я.

Он кивнул.

— Я еще привез пирогов маминых. Мои, конечно, тоже вкусные, но с ее не сравняться. Давайте поедим? А то я с дороги проголодался, да и надо с ними покончить, пока не испортились.

— С огромным удовольствием, — кивнул я. — Ась, поставишь чайник?

* * *

На следующее утро я поехал к графу. Тетрадь Семы лежала в сумке.

Граф принял меня в кабинете. Николай стоял у двери. Игнат был отослан. Он выложил официальные документы, предоставленные конторой, я достал тетрадь Семы.

Картина была удручающей, по-другому не назвать. Как и предположил Сема, в накладных и сводках указывались данные даже не по «нормальным» тарифам, а с очевидными завышениями. Например, на лошадиный корм вместо сорока рублей, про которые говорил Сема, отводилось по пятьдесят пять. В итоге с одного рейса выходила разница в пару десятков тысяч минимум.

— Я его просто придушу… — прорычал граф в какой-то момент. — Сколько эта сука у меня уже украла? Миллионы рублей! Возможно, десятки миллионов!

— Прекрасно понимаю ваш гнев, но все-таки это не выход. Тем более, что, даже убив Чернова, останется Виктор.

Граф тяжело вздохнул.

— Да знаю… что теперь? Действуем по вашей схеме? — спросил он.

— Конечно.