Глава 8

Ася осмотрела курительную, саквояж и нас.

— Мне нужно больше материалов, — сказала она. — Того, что в саквояже, не хватит. Нужна кухонная соль, крупная. Чёрный перец, мука, уксус, длинная бечёвка. Серебряные ножи, четыре штуки. Четыре куска бронзы. Подойдут светильники из коридора, вроде бы они из бронзы. И восемь деревянных палок, максимально одинаковых, так что просто ветки не подойдут. Можно отломать ножки от стульев или вроде того.

— Ножки, — повторил Сема.

— Ага, ножки, — подтвердила Ася. — Отломать или топором отрубить, но тогда аккуратно.

Пётр и Сема — теперь ассистенты колдуньи. Моя карьера развивалась в неожиданном направлении.

Мы с Семой разделились. Кухню я нашёл на первом этаже, за столовой.

Соль стояла на полке в большой жестяной банке, крупная, как и просила Ася. Перец в керамическом горшке, уксус в бутылке с пробкой, бечёвка нашлась в ящике с кухонной утварью.

Серебряные ножи обнаружились в буфете столовой: целый набор на двенадцать персон, в футляре, выстланном бархатом. Ножи были хорошие, тяжёлые, с вензелями на рукоятках.

Сема ушёл во двор и вернулся через двадцать минут с топором. А еще минут через десять у Аси уже были и светильники, с которых она сняла плафоны, и ножки стульев. Из-за того, что у найденных в гостинной стульев передние и задние ножки были разной формы, а Ася просила одинаковые деревяшки, Сема сломал не два стула, а четыре.

Спорить я не стал. Списать поломку на пьяных не составило бы труда: в этом доме любая порча мебели выглядела естественно. К тому же это все было ради спасения этих людей, так что не думаю, что они были бы против.

Курительную мы расчистили: кресла и диван сдвинули к стенам, низкий столик вынесли в коридор. Мужчину во фраке, соответственно, переложили туда же. Он по-прежнему спал. Посередине осталась подставка-колонна с ведром и штопором. Тёмная мана продолжала давить со всех сторон.

Вокруг подставки Ася начала выстраивать три концентрических круга.

Работала она сорок минут. Мы с Семой стояли у стены, наблюдая, и не мешали. Ася двигалась уверенно, и каждый предмет ложился на место с первого раза. Она не сверялась с записями, не считала шаги: всё было в голове, заучено, отработано. При том, что в чем-то она явно импровизировала.

Внешний круг, самый широкий, шёл в полутора метрах от штопора. Ася высыпала на пол дорожку кухонной соли, смешанной с чёрным перцем, замкнутым кольцом. На равном расстоянии друг от друга поставила четыре бронзовых светильника. Между светильниками протянула дорожки муки. Между каждой парой светильников поставила по две ножки от стульев и соединила их бечёвкой, предварительно вымоченной в уксусе.

Средний круг, в полуметре от штопора, целиком состоял из содержимого саквояжа. Двенадцать свечей из чёрного воска, расставленных по кругу. Между каждой парой свечей щепотка сушёных трав: Ася раскладывала их, даже не заглядывая внутрь, доставая на ощупь или по запаху. Поверх трав легли тонкие полоски берёсты с символами, нацарапанными ей с помощью иглы, которой она предварительно уколола себя в палец.

Три мешочка с порошками, красным, серым и белым, она рассыпала тонкими линиями, соединив свечи в замкнутую фигуру. Между свечами на пол легли серебряные ножи, лезвиями к штопору.

Внутренний круг, последний, примыкал к самому ведру. Ася опустилась на колени и начала чертить мелом замкнутый символ вокруг подставки. В четырёх точках символа поставила по маленькому стеклянному флакону с тёмной жидкостью из саквояжа. Рядом с каждым флаконом положила по гладкому чёрному камню, овальному, размером с голубиное яйцо. На край ведра повесила еще один ловец снов.

Выпрямилась. Осмотрела конструкцию. Поправила один камень. Поправила свечу. Кивнула.

— Не входите в круги, — сказала она. — Что бы ни происходило.

* * *

Ася начала с внешнего круга.

Пошла вдоль соляной дорожки медленным шагом, шепча слова, которых я не мог разобрать. Губы двигались быстро, и выходило почти беззвучно. Соль с перцем начала тлеть: тонкие струйки едкого дыма поднимались от дорожки, и запах забил ноздри, горький, щиплющий глаза. Мука между светильниками потемнела, из белой стала серой, потом бурой. Бечёвка на ножках натянулась и задрожала.

Она перешла к среднему кругу.

Щёлкнула пальцами. Первая чёрная свеча вспыхнула. Щелчок. Вторая. Третья. Одна за другой, по кругу, двенадцать свечей зажглись, и пламя на каждой было не жёлтым, а сизым, тусклым, почти холодным.

Полоски бересты между свечами занялись следом: вспыхнули разом, и на мгновение я увидел символы, нацарапанные на бересте, зависшие в воздухе тёмными буквами. Через секунду они исчезли.

Травы между свечами почернели и рассыпались. Линии из порошков засветились: красная, серая и белая полосы на полу мерцали ровным холодным светом. Серебряные ножи мелко задрожали, и дрожь от них пошла по половицам.

Ася перешла к внутреннему кругу. Встала рядом с ведром. Подняла руки. Начала водить ими в воздухе, медленно, плавно, и я почувствовал, как энергия в комнате сдвинулась.

Тёмная, тяжёлая мана, пропитавшая стены, пол, мебель, воздух, потянулась к штопору. Стягивалась отовсюду, со всех сторон, словно Ася собирала её невидимыми руками и вталкивала обратно в источник.

Жидкость во флаконах закипела. Тёмная, густая, она забурлила в стеклянных стенках, выпуская струйки пара. Один флакон опустел первым, за ним второй. Камни рядом с ними потрескались: сначала по одному, тонкими линиями, потом раскололись, и осколки рассыпались по мелу. Третий и четвёртый флаконы выкипели следом, и их камни тоже треснули с тихим сухим звуком.

Ася покрылась потом. Лоб блестел, волосы прилипли к вискам. Руки двигались медленнее, и я заметил, что её пальцы дрожат.

Вместе с тем я заметил и другое.

Тёмная мана стягивалась к штопору. Основная часть уходила в него, втягивалась внутрь, исчезала за позолоченной поверхностью. Но около пятой части потока шла мимо штопора. Она втягивалась в Асю.

— Лад, — прошептал я, стараясь сохранить спокойный голос. — Часть маны уходит в неё. Это нормально?

Лавка ответила не сразу, всё-таки здесь связь плохо работала.

[Нормально. Колдуны способны поглощать ману из проклятых предметов. Это древняя способность. Ася знает, что делает.]

Ася стояла в центре кругов, руки подняты, пот на лице, тёмная мана вливалась в неё и в штопор одновременно. Мне было не по себе, но я слушал.

[Колдовство старше магии. Намного старше. До того как маги научились использовать ману напрямую, через формулы и приборы, колдуны уже работали с ней веками. Только их метод другой: через природные феномены. Травы, камни, пламя, соль, металлы. Всё, что ты видишь в этих кругах, является проводниками и усилителями. Магии достаточно самой маны, артефакты вспомогательны. Колдовству нужна материальная основа. Когда-то колдовство значительно превосходило магию в мощности. Потом маги научились стандартизировать свои методы, углубили теорию, создали институты и школы. Колдовство же осталось ремеслом одиночек, передаваемым от учителя к ученику.]

— А проклятия?

[Проклятия — это, если упрощать, злоба природы. Магам они недоступны: магическая мана чиста и нейтральна, она не может стать проклятием. Только колдуны могут насылать проклятия, снимать их, создавать проклятые предметы и запечатывать чужие. Проклятые предметы иногда возникают сами, но это большая редкость, ещё реже, чем спонтанные артефакты. И самосозданные проклятые предметы всегда природные объекты: камни, ветви, кости. Штопор, золочёный, рукотворный, это чья-то осознанная работа. Кто-то вложил в него силу намеренно.]

Лада недолго помолчала. Затем продолжила.

[При этом для создания проклятого предмета колдун жертвует частью своей энергии навсегда. Это не делается ради шутки или эксперимента. Но также, как один колдун вкладывает свою ману в артефакт, другой может ее забрать. Ася это и делает: забирает часть энергии штопора и преобразует в собственную силу. Это быстрый способ стать сильнее. Рискованный, но быстрый.]

— Что если ее остановить? Ритуал, как я понимаю, и так рискованный.

[Нет. Прерывание ритуала на этом этапе опаснее, чем его продолжение. Ася сама решила поглотить ману. Дай ей закончить.]

Я стоял у стены рядом с Семой. Парень молчал, руки скрещены на груди, глаза на Асе. Лицо серьёзное, неподвижное. Ему было не легче, чем мне, но он не задавал вопросов, которые не помогли бы делу.

[Кстати, интересный факт, о котором почти никто не знает. Колдуны также способны создавать благословлённые предметы, противоположность проклятых. Милость природы, а не злоба. Ловцы снов, которые Ася вам дала, являются слабым примером. Мощный благословлённый предмет — это огромная редкость. За всю свою жизнь я видела три или четыре. Это тебе так, для общего развития.]

Минуты шли. Ритуал длился уже больше часа. Чёрные свечи оплыли на треть, и сизое пламя на них стало совсем низким. Дым от соли с перцем рассеялся, но запах остался: горький, въевшийся в стены. Мука на полу стала чёрной. Бечёвка на ножках обуглилась, но держалась. Серебряные ножи перестали дрожать и лежали неподвижно.

Мана уходила. Я чувствовал это: тяжесть, пропитавшая комнату и весь дом, медленно отступала. Воздух становился легче.

Наконец, Ася опустила руки. На секунду замерла, собираясь. Потом наклонилась и положила обе ладони на ведро, с двух сторон от штопора. Пальцы легли на край, побелели от нажима.

Последние остатки тёмной маны потянулись к ведру. Мана шла со всех сторон, стягиваясь к рукам Аси, и через неё уходила в штопор.

Ловец снов на краю ведра задрожал. Серебристая нить потемнела, бусина помутнела. С тихим хрустом колечко рассыпалось в мелкую серую пыль. Свечи погасли. Одна за другой, по кругу, сизое пламя мигнуло и исчезло. Последняя свечка погасла с тихим шипением.

Тишина.

Штопор лежал на подушке. Позолота, гранёная рукоятка, витая спираль. На вид ничего не изменилось. Но мана, давившая на грудь и жёгшая кожу через ловец снов, исчезла. Воздух в комнате был чистым, лёгким. Так ощущается дом после грозы: всё то же самое, но легче дышится.

На полу вокруг штопора осталась картина ритуала. Почерневшая мука, обугленная бечёвка, оплавленные свечи. Серая пыль от ловца снов на бархатной подушке. Треснувшие камни, пустые флаконы. Следы мела и порошков. Серебряные ножи лежали неподвижно, но вензеля на рукоятках потемнели.

Ася выпрямилась. Покачнулась. Сема метнулся к ней, подхватил за локоть. Ася упёрлась ему в плечо, постояла секунду.

— Как ты? — спросил Сема.

Ася подняла голову. Лицо мокрое от пота, волосы растрёпаны, круги под глазами. И улыбка. Усталая, но широкая и настоящая.

— Четвёртый ранг, — сказала она. — Я достигла четвертого ранга…

Она оттолкнулась от плеча Семы и встала прямо. Ноги чуть подрагивали, но держалась.

— Поздравляю, — сказал я. И добавил: — И больше так не делай.

— Что? — не поняла она.

— Поглощать тёмную ману посреди ритуала, который и без того мог пойти не так.

Ася посмотрела на меня. Подбородок подняла чуть вверх.

— Ты ведь сам сказал, что веришь в меня.

Я усмехнулся. Тут мне крыть было нечем.

— Ты уничтожила проклятье? — спросил я.

— Нет, — покачала головой Ася. — Только запечатала. Проклятие осталось внутри. Но ему понадобится несколько лет, прежде чем оно накопит достаточно энергии для повторного пробуждения. Времени более чем достаточно, чтобы решить, что делать дальше.

— Отлично. Тогда надо прибраться, чтобы вопросов было поменьше, и останется только дождаться, пока местные проснутся. Штопор запечатан, проклятие остановлено, но нам нужно понять, откуда он и кто его подарил.

— Я голодная, — сказала Ася.

Возражений не было. Полтора часа ритуала без еды, после утренних ритуалов над Олегом, после поездки за город.

И я уже знал, где кухня. Мы добрались туда, переступая через тела в коридоре второго этажа. Ни один из них не пошевелился. Проклятие было снято, но спиртное в крови осталось: люди придут в себя по мере того, как протрезвеют. Через несколько часов, самое позднее к утру.

Плита была остывшей, но в шкафу нашёлся хлеб, не первой свежести, но и не заплесневелый. В кладовой обнаружились масло, сыр, копчёная грудинка, банка солёных огурцов. Чайник стоял на плите, вода была в бочке у стены.

Я разжёг конфорку, поставил чайник и начал резать хлеб.

— Ты что, хозяйничаешь на чужой кухне, в чужом доме? — спросила Ася, опустившись на стул у маленького столика в углу, за которым, судя по протёртым подлокотникам и крошкам на столешнице, обедала прислуга.

Спросила не с претензией, а скорее с гордостью за меня, обычно максимально правильного.

— Во-первых, я тут уже пошарился, пока искал тебе соль и муку. Так что поздно о таком думать. А во-вторых, за такую помощь бутерброды с чаем, это минимум, что мы заслужили. В особенности ты, — ответил я.

Ася, разумеется, не стала спорить.

Сема сел рядом с ней. Бутерброды я нарезал толстые: хлеб, масло, грудинка, сыр. Чай заварил покрепче, с тремя ложками сахара на кружку. Ася съела два бутерброда молча, с закрытыми глазами, и было видно, что каждый кусок возвращает ей часть сил. Сема съел три. Я ограничился тоже двумя и чаем.

Через полчаса, когда бутерброды закончились и мы пили второй чайник с печеньем, найденным в жестяной коробке на верхней полке, на кухню вошёл мужчина.

Тот самый, во фраке. Стоял в проходе, босой, держась обеими руками за голову. Лицо серое, глаза красные, мутные. Похмелье было жестоким.

— Глаш, сделай мне чего-нибудь… — сказал он хрипло. Потом увидел нас. Моргнул. Сфокусировался. — Вы… не Глаша.

— Не Глаша, — согласился я.

— А кто?

— Меня зовут Пётр Воронов. Скажите, вы граф Вяземский?

Мужчина посмотрел на меня. Потом на Асю. Потом на Сему, занимавшего полкухни.

— Граф Евгений Павлович Вяземский, — сказал он. — А вы что делаете на моей кухне?

— Мы прибыли вам помочь, — сказал я. — Это Ася, специалист по проклятиям. Семён, мой помощник. Садитесь, пожалуйста. Сейчас Сема сделает вам бутерброд с крепким сладким чаем. Вам станет легче, и мы поговорим.

Граф постоял секунду, потом подошёл к столику для прислуги и сел. Подтянул стул привычным движением и положил локти на столешницу. Сема молча поставил перед ним кружку и тарелку с бутербродом. Граф взял кружку обеими руками, сделал глоток, зажмурился.

— Господи, — сказал он. — Как хорошо.

Он ел медленно, маленькими кусками, и было видно, что каждый глоток чая причиняет ему одновременно страдание и облегчение. Через десять минут тарелка опустела, и глаза его стали осмысленнее.

— Слушаю вас, — сказал он.

Я рассказал почти все. Коротко, по существу. Мастерская Пироговых, Олег, тёмная мана в дыхании, Асина диагностика. Дорога к поместью, пьяная деревня, разгромленный зал, поиск по дому. Штопор в курительной. Запечатывание.

Граф слушал молча. Лицо менялось: от непонимания к недоверию, от недоверия к ужасу. Когда я дошёл до описания зала с навозом у камина, он закрыл глаза и провёл ладонью по лицу. Когда закончил, он уже сидел неподвижно, с пустой кружкой в руках.

— Штопор, — сказал он наконец. Голос был хриплым. — Штопор…

— Я так понимаю, вы знаете, что это и откуда, — констатировал я.

Граф потёр лоб обеими руками.

— О, да, понимаю. — Он замолчал. — Подарок. Мне подарили его на пятидесятилетие. Месяц назад.

Сема, стоявший у плиты с полотенцем на плече, негромко хмыкнул.

— Кто же такие подарки дарит, — сказал он.

Граф повернулся к нему с болезненным недоумением.

— Она была высокая, — сказал он, не уловив иронии из-за туго ворочающихся мыслей. — Женщина. Незнакомая. В чёрном. Платье до пола, чёрное, закрытое. И совершенно седая, притом что лет ей было от силы тридцать пять. Молодое лицо и абсолютно белые волосы. Я запомнил, потому что это было… необычно. Пришла на праздник, я думал, кто-то из приглашённых привёл. Красивая. Вручила коробку, поздравила и ушла. Я решил, что просто щедрая гостья.

Ася, сидевшая рядом со мной, вздрогнула. Движение было коротким: плечи дёрнулись, пальцы сжались вокруг кружки. Через секунду она уже контролировала себя, но я заметил.

— У неё была родинка? — спросила Ася. Голос ровный, но тише обычного. — Над левой бровью?

Граф моргнул.

— Да. Была. Тёмная, заметная. Вы знакомы?

— Угадала, — сказала Ася. — По описанию.

Граф кивнул, приняв объяснение. В его состоянии удивляться чему-либо было выше сил.

Я посмотрел на Асю. Она не посмотрела на меня. Встала из-за стола. Подошла к окну, повернувшись к нам спиной. Плечи напряжены, руки сцеплены перед собой.

Я подошёл к ней.

— Ася.

Она повернулась. Лицо было спокойным, но в глазах я увидел то, чего за всё время нашего знакомства не видел ни разу.

Страх.

— Я знаю, кто эта женщина, — прошептала она.