Глава 9

Мы стояли у окна кухни, спинами к графу. Сема остался за столиком, между нами и Евгением Павловичем, и негромко расспрашивал его о самочувствии. Голос Семы создавал достаточно шума, чтобы наш разговор не было слышно.

— Это Аглая, — сказала Ася. Голос её был спокойным, и именно эта ровность настораживала. — Лидер моего ковена. Колдунья седьмого ранга. Это она подарила штопор.

— Твой ковен? — вскинул я бровь.

Раньше Ася старательно избегала этой темы.

— Мой бывший ковен. Тот, из которого я сбежала.

— Ты уверена?

— Высокая, в чёрном, совершенно седая. Молодое лицо. Родинка над левой бровью. — Ася посмотрела на меня. — Я видела это лицо почти каждый день с восьми до шестнадцати лет. Уверена на все сто процентов.

За спиной Сема спрашивал графа, давно ли он ел что-то. Граф честно пытался вспомнить и не мог.

— Они меня найдут, — сказала Ася дрожащими губами. — Аглая была здесь. Она в Грозове или рядом. Если ковен здесь, они рано или поздно выйдут на меня.

— Она была тут месяц назад, — напомнил я. — С тех пор Аглая на тебя не вышла. За месяц, будь она рядом и зная, где ты, уже пришла бы. Раз не пришла, значит, не знает.

Ася замолчала. Обдумала. Кивнула, будто бы успокоившись, но тут же задрожала снова:

— Она узнает. Проклятие снято, штопор запечатан. Аглая, я уверена, она быстро узнает, что её работа больше не действует. Она придёт разбираться, и когда выяснит, что кто-то запечатал штопор, начнёт искать. Других колдуний в Грозове, способных справиться с такой мощностью, нет. А я только что перешла на четвёртый ранг, забрав часть энергии её штопора. Она вычислит меня!

Аргумент был серьёзным. Придумать что-то против было сложно.

— Допустим, — сказал я, помолчав. — но сделанного не воротишь. Штопор запечатан, людей спасли, и я ни за что не скажу, что это было ошибкой. Но скажи мне: что будет, если ковен тебя найдёт?

— Заберут обратно.

Коротко. Без подробностей. Но по тому, как она это произнесла, подробности были не нужны. «Обратно» означало не семейное воссоединение.

— Ася, — сказал я. — Ты хочешь бежать?

Она подняла на меня взгляд.

— В смысле?

— Если ты считаешь, что оставаться в Грозове опасно, я попрошу Лавку разорвать клятву. Ты будешь свободна. Уедешь, куда хочешь, начнёшь заново. Без обязательств и без долгов.

— Ты… — она запнулась. — Ты готов меня отпустить?

— Да. Я заставил тебя поклясться работать в лавке. Это было необходимо тогда, но я не хотел тебе зла. И не хочу сейчас. Если, оставшись, ты рискуешь оказаться там, откуда сбежала, то клятва не стоит того. Ни для тебя, ни для меня.

Ася молчала. Смотрела на меня. На губах застыло слово, которое не могло определиться, быть ему или нет. Потом опустила глаза.

— У тебя есть время подумать, — сказал я. — Пока не вернёмся в лавку. Не торопись.

Она кивнула.

Мы вернулись к столику. Граф сидел, кажется, уже с третьей кружкой чая в руках, и лицо его уже было осмысленнее, хотя серый цвет кожи и мешки под глазами никуда не делись.

— Евгений Павлович, — сказал я. — Расскажите подробнее про женщину и штопор.

— Праздник был большой, — граф потёр висок. — Пятьдесят лет, юбилей. Это событие. Отмечали всей деревней: столы на улице, музыка, угощения. Людей было много, часть незнакомых, друзья друзей. Я не проверял приглашения, праздник открытый, заходи кто хочешь. Она появилась ближе к концу. Подошла, поздравила, вручила коробку. Сказала: «Любая бутылка, вскрытая этим штопором, станет незабываемой». Я принял подарок, поблагодарил. Открыл бутылку вина, которое стояло на столе, обычное столовое, и вино стало… другим. Вкуснее, ярче, будто крестьянское превратилось в лучший урожай из графских погребов. Гости были в восторге, я тоже.

— А женщина? — продолжал я.

— Исчезла. В какой-то момент я обернулся, а её уже не было. Решил, что ушла. На празднике было за сто человек, легко затеряться.

Ася сидела неподвижно, глядя в кружку. Я продолжил:

— Что было потом?

Граф помолчал. Лицо его стало тяжёлым. Руки, обхватившие кружку, побелели в суставах.

— Через два дня после праздника я захотел выпить. Не просто «а может, по бокалу», а по-настоящему, до дрожи в руках. Жар в горле, сухость, мысли только об одном. Никогда раньше такого не было. Я не трезвенник, но и не любитель. Держался три дня. На четвёртый сдался. Открыл бутылку тем самым штопором, выпил, и стало легче. Но на следующий день захотелось снова, сильнее. Ещё через день я пил уже прямо с утра. Потом заметил, что пьют слуги: Глаша на кухне, Кирилл в конюшне. Потом деревенские. Поначалу выглядело терпимо: ну выпил человек лишнего, с кем не бывает. Но с каждым днём усугублялось. Люди переставали работать, ссорились, дрались. Последнюю неделю помню обрывками. Вспышки: зал, бутылки, кто-то кричит…

Он замолчал. Посмотрел на свои руки. Они ещё дрожали.

— Люди в доме повалились и заснули, скорее всего, день или два назад, — задумчиво проговорила Ася. — Если бы мы приехали на пару дней позже, первые смерти от обезвоживания были бы неизбежны.

— А ваш младший сын? — спросил я. — У вас есть идеи, где он может быть?

Граф побледнел.

— Миша! — Он вскочил и тут же схватился за голову, скривившись от боли.

Сема придержал его за плечо.

— Кажется… — граф говорил быстро, через боль. — Кажется на детей эта дрянь не действовала. По крайней мере в деревне я помню, что видел пару малышей, которые вели себя вполне нормально.

— Проклятье вполне может не действовать на тех, кто ни разу не пробовал спиртного, — кивнула Ася. — Проклятие привязано к алкоголю. Тот, кто ни разу не пил, не является его мишенью.

— Я помню… — проговорил граф. — Миша. Он пытался привести меня в чувство, — он побелел ещё сильнее. — Несколько дней назад. Тряс за плечо, что-то кричал. А я… — он сглотнул. — Я его оттолкнул. Сильно. С тех пор не видел его.

— Где он может быть? Он мог сбежать из поместья?

— Нет, вряд ли. Скорее всего он в мастерской. Флигель во дворе. Дверь прочная, решётки на окнах, от воров ставили, чтобы дорогостоящие приборы не поперли. И Миша любит это место больше всего на свете.

Узнав новую информацию, вчетвером мы вышли во двор. Солнце стояло ниже, чем когда мы приехали: прошло несколько часов, и тени лип удлинились, протянувшись через весь двор. Воздух стал прохладнее. Запах лип смешивался с запахом навоза из конюшни и пыли из сарая.

Флигель стоял справа от главного дома, одноэтажный, кирпичный, с крепкой деревянной дверью и зарешёченными окнами. Небольшое крыльцо в две ступеньки, над дверью фонарь. Постройка была явно новой, сложенной специально для мастерской, и стояла в стороне от хозяйственных зданий.

— Я мимо ходил, — сказал Сема. — Когда топор искал в сарае. Внутри ничего не слышал.

Мы подошли, граф резко дернул. Дверь была заперта. Пару секунд было тихо. Потом, из-за двери послышалось шебуршание. Осторожные шаги.

Тишина. Мальчик слушал и решал, открывать или нет.

Граф подошёл вплотную к двери.

— Миша! — позвал он. Голос его дрогнул. — Сынок, это я! Мне жаль. Я пришёл в себя. Это было… проклятие. Злое колдовство! Но теперь все в порядке, честное слово! Открой, пожалуйста.

Тишина. Потом, за дверью, шаги, ближе. В маленьком окошке рядом с дверью появилось лицо: мальчик двенадцати лет, темноволосый, с грязными разводами на щеках.

— Папа? — голос тонкий, осторожный. — С тобой правда всё в порядке?

— Правда, — сказал граф. — Всё в порядке. Открой.

Щёлкнул засов. Дверь открылась, скрипнув на петлях. Миша выскочил, бросился отцу на шею, повис, и граф обхватил его обеими руками, прижал к себе и стоял так, зажмурившись, а мальчик плакал, вцепившись в его фрак.

Мы стояли в трёх шагах. Ася отвернулась. Сема смотрел в сторону.

Через минуту граф разжал руки, опустился на колени, поставил сына на землю и взял за плечи.

— Миша, ты в порядке? — спросил он.

Мальчик кивнул. Вытер нос рукавом.

— Я испугался. Все стали пить, и слуги, и Коля, и ты, и я не мог ничего сделать. Тряс их, кричал, никто не слышал. Потом стало страшно, потому что они начали буянить. Я набрал еды и заперся в мастерской. Три дня назад.

— Три дня, — повторил граф.

— Я думал, вы все умрёте, — мальчик шмыгнул носом. — А выйти боялся.

Граф прижал его к себе снова. Ничего не сказал.

Я заглянул в мастерскую. Просторная, хорошо освещённая комната с верстаком у окна и несколькими полками, заставленными приборами. Работу Пироговых я узнал сразу: те же формы, та же сталь, тот же характерный голубоватый блеск хирургических сплавов. На стене висела схема какого-то механизма, нарисованная карандашом на большом листе бумаги, аккуратно и подробно.

На столе и под столом стояли коробки с едой: хлеб, сухари, яблоки, банка варенья, две бутылки воды. Рядом одеяло, скомканное, и подушка. Мальчик подготовился и рассчитал запасы. Двенадцать лет, один в запертом флигеле, пока взрослые вокруг сходят с ума от проклятия. Мне хотелось сказать ему, что он молодец, но при отце не стоило.

Граф выпрямился, придерживая Мишу за плечо.

— Чем я могу вас отблагодарить? — спросил он. — Вы спасли мой дом, мою деревню, моего сына.

Я повернулся к Асе. Она стояла чуть позади и едва заметно покачала головой. Потом шагнула ближе и зашептала на ухо:

— Не надо. Не хочу никак связывать его с собой. Даже через вознаграждение. Чем меньше следов, тем лучше. К тому же я свою награду уже получила. Четвертый ранг, помнишь?

Я кивнул. Ася была права: любая связь с графом могла стать ниточкой для Аглаи.

Тогда, что, мне просить? Я огляделся, снова увидел через дверь мастерской стенд с инструментами. Решение пришло быстро.

— Евгений Павлович, — сказал я. — Если позволите, один из наборов инструментов для артефакторики.

— Из мастерской? — граф посмотрел на сына. — Я-то не против. Но хозяин мастерской у нас Миша. Сынок, этот человек спас нас. Он хочет набор инструментов. Ты ведь не против?

Миша посмотрел на меня. Глаза, минуту назад красные от слёз, загорелись.

— Пойдёмте! — он схватил меня за рукав и потянул к двери флигеля. — У меня есть много чего! Калибратор! И левитасфера, только маленькая, учебная! А вы тоже артефактор? Вам нужен анализатор? У меня есть анализатор, не самый новый, но рабочий, Олег Дмитриевич говорил, что для учёбы хватит…

Мальчик тащил меня по мастерской, показывая один прибор за другим, и восторг в его голосе был настолько искренним, что я невольно улыбнулся. Минуту назад плакал, вцепившись в отца. Сейчас рассказывал про калибратор потоков с горящими глазами.

— Мне нужен только набор базовых ручных инструментов, — сказал я.

Миша остановился на полуслове, задумался на секунду.

— Тогда вот! — он подбежал к шкафу у дальней стены и с усилием вытащил тяжёлый деревянный ящик с тремя откидными ярусами. Поднять его он не смог, просто выволок на центр комнаты. — Сто двадцать предметов!

Три яруса, каждый с пронумерованными гнёздами. Почти такой же набор я видел у Пироговых. По памяти, стоил он около двухсот тысяч.

Отказываться было бы и глупо, и невежливо. Мальчик отдавал от чистого сердца, а отец стоял рядом и кивал.

— Спасибо, Миша, — сказал я. — Очень щедро с твоей стороны.

— Ничего! — мальчик сиял. — У меня ещё два набора! И всё равно я больше с приборами работаю!

Вышел с ящиком. Тяжёлый, килограммов пятнадцать, но приятно тяжёлый. Сема забрал его у меня молча и взял под мышку, будто ящик весил не больше буханки хлеба.

Граф стоял у двери флигеля, обняв сына за плечи.

— Евгений Павлович, — сказал я. — Представлюсь еще раз. Меня зовут Пётр Воронов. У меня лавка артефактов на Тихом канале, дом семь. Если понадобится помощь — заходите.

— Зайду, — сказал граф. — Обязательно зайду. Но, надеюсь, не по поводу помощи. Лучше будет, если я приду просто в гости. Вы ведь не будете против?

— По этому поводу… — я понизил голос. — Наш визит сюда должен остаться тайной. Штопор нужно передать в ОБЛИК, это их юрисдикция. И когда они начнут спрашивать, кто снял проклятие, скажите: пришёл старик, не назвался, сделал дело и ушёл. Подробностей не знаете. Внешность не запомнили.

— Почему?

— Женщина, которая подарила штопор, явно опасна. Она создала этот штопор намеренно, и цель была конкретной: вы. Вряд ли она знала, что у вас был иммунитет к проклятью, так что ее цель скорее всего была максимально недоброй. Если она узнает, кто именно запечатал её работу, будут проблемы. Для нас, да и для вас тоже. Чем меньше она знает, тем безопаснее. Образ неизвестного мастера-колдуна станет для нас всех своеобразным оберегом. И по этой же причине нам лучше сократить до минимума встречи, особенно в лавке. Если захотите встретиться просто так — лучше пошлите записку с местом, я приду. И я, если что, поступлю также.

Граф нахмурился. Посмотрел на Асю, стоявшую поодаль. Потом на Мишу. Потом на меня.

— Логично. Хорошо: старик, не назвался, ушёл. Понял. Не волнуйтесь, я умею отвечать на вопросы так, чтобы ответ ничего не значил, — ответил он.

Я хмыкнул.

Мы впятером прошлись до ворот, однако, когда уже собрались прощаться, всплыла проблема. Все в деревне ещё спали, а кто не спал, был в стельку пьян. Извозчика было не найти.

Но граф решил её просто:

— Берите одну из моих бричек. В конюшне лошадь, бричка в каретном сарае. Оставите в городской конюшне, я заберу, когда приеду.

Сема оставил ящик, ушёл в конюшню и вскоре вернулся с лошадью. Гнедая кобыла, немного запущенная: грива спутана, копыта давно не чищены, бока запылённые.

Но, к счастью, голодающей она не выглядела. Видимо, из конюшни для лошадей был свободный выход на пастбище. Лошадь не зависела от людей так же сильно, как люди зависели от алкоголя в последние недели, и это её спасло.

Сема осмотрел её, похлопал по шее, выругался себе под нос. Привязал к ограде, потом сходил за бричкой, которую притащил, тагая за оглобли и начал запрягать. Движения были уверенными, привычными: упряжь ложилась на место точно, ремни затягивались ровно, хомут сел с первого раза. В трактире родителей он явно не только готовил.

Ящик с инструментами лёг на пол брички. Ася села внутрь, откинулась на спинку и закрыла глаза. Лицо было серым от усталости. После прогулки ей снова поплохело. Сема на козлы. Я сел рядом с Асей.

Попрощались с графом и Мишей. Мальчик помахал рукой, потом спохватился и крикнул вслед:

— Приезжайте ещё!

Граф стоял рядом, придерживая сына за плечо, и на его сером от похмелья лице было выражение человека, который только начинает понимать, из чего его вытащили. Он тоже поднял руку.

Ворота усадьбы остались позади, граф начал их закрывать, и тот же скрип створок, оглушительный при входе, на выезде показался почти уютным.

Деревня проплыла за окном: те же ухоженные дома, те же крашеные заборы. Пьяных на обочинах стало меньше, некоторые уже сидели, а не лежали. Один мужчина, держась за забор, пытался встать. Женщина у колодца подняла голову, когда бричка проехала мимо. Ребёнка, которого я видел утром, рядом с ней не было. Хотелось надеяться, что с ним все в порядке.

Проклятие было снято, и люди медленно приходили в себя. К завтрашнему утру, может быть, деревня начнёт приходить в себя, а через неделю починят забор, вернут на место крышу колодца, заменят выбитые окна. Кто-то решит, что всё это было затянувшимся запоем. Кто-то задумается. Граф им расскажет, или не расскажет, это уже его дело.

* * *

Город после загородного поместья с его пьяной деревней, разгромленным залом и проклятым штопором выглядел нормальным до неправдоподобия. Люди шли по улицам, торговцы сворачивали лотки, мальчишки бежали куда-то с мячом. Обычный вечер. По Грозову мы доехали до Тихого канала за полчаса.

Лавка встретила тишиной и знакомым запахом дерева, пыли и лёгкой маны. Лиза в раме подняла глаза, когда мы вошли, и по её лицу прошло что-то, похожее на облегчение.

Ящик Сема поставил в прихожей, а потом сел обратно в бричку и поехал на городскую конюшню, пообещав вернуться через час. Ася поднялась наверх, молча, не оборачиваясь. На лестнице остановилась. Повернулась.

— Спасибо, — сказала она. Тихо, почти шёпотом. Не за что-то конкретное, а вообще.

— Подумай, — ответил я.

Мелькнула мысль сходить к Пироговым, рассказать Роману, что проклятие снято и Олег скоро придёт в себя. Новость была хорошей, и Роман заслужил услышать её как можно скорее.

Но Олег, по всей вероятности, ещё спал, и от моего визита Роману стало бы разве что тревожнее: а вдруг не проснется? Что тогда? Лучше завтра с утра. А сегодня меня ждало еще одно дело.

Ящик из прихожей я перетащил в кабинет на втором этаже. Поставил на пол у стола, раскрыл крышку. Шестьдесят лет я открывал ящики с инструментами, и каждый раз это ощущение было одинаковым: предвкушение работы, азарт, который не стареет.

Из сундучка, стоявшего на краю стола, я достал мотылька. Положил на стол перед собой. Надел монокль.

— Ну-с, приступим!