Глава 13

Николай стоял рядом. Руки были в карманах, лицо закрытое.

— Я буду в зале с минералами, — сказал он. — Если что, найдёте.

Он развернулся и просто ушёл. Его широкая спина в кожаной куртке растворилась среди посетителей.

— Он так и будет весь вечер ходить один? — спросил я.

— Он привык быть один, — сказала Варя коротко. Без жалости, но с пониманием. — Идём. Скульптуры нас ждут на втором этаже.

Первый зал: мрамор. Белые фигуры стояли на постаментах, мягкий свет лился из высоких окон. Потолок с лепниной, пол натёрт до блеска. Публика была разномастная: пары, женщина с блокнотом, старики и старушки.

Варя остановилась у первой скульптуры. Женщина с кувшином, классическая поза, мрамор чуть желтоватый от возраста. Постамент тёмного гранита, на табличке имя и даты.

— Это Самойлов, — сказала она, не глядя. — Ранний период. Видишь, как он работает с драпировкой? Складки тяжёлые, реалистичные, каждая проработана. Но лицо условное, почти маска. Он тогда ещё боялся лиц.

Я посмотрел. Действительно: ткань выглядела так, будто её можно было потрогать, почувствовать, как она ложится на бедро и колено. Лицо же было гладким, обобщённым, без морщин, без выражения.

— Позже научился, — продолжила Варя. — Вот, как раз дальше.

Следующая скульптура: мужчина, сидящий на камне. Тот же мастер, но другой период. Лицо живое, с морщинами у глаз, с приоткрытыми губами.

— Двадцать лет между ними, — сказала Варя. — Видишь разницу?

Я видел. Не так, как видела она, но разглядел. Первая скульптура была работой мастера, вторая работой человека, прожившего жизнь. Между ними лежало то же, что лежало между моими первыми часами в «Горремчасе» и последними: время, которое научило руки говорить.

Варя говорила, и с каждой минутой менялась. Голос становился все живее, жесты шире. Она показывала детали, которые я бы не замечал: угол наклона головы, линию плеча, способ, которым мастер передал вес тела через смещение опоры. Знала эпохи, стили, имена.

Не заученно, а так, как знают люди, которые читали много и думали ещё больше. Когда она объясняла, глаза у неё блестели, и она забывала следить за осанкой, за голосом, за тем, как выглядит со стороны. Становилась собой.

Я смотрел на неё и видел не дочь графа, не сестру Николая, не девушку в тёмном платье. Человека, который знал и любил то, о чём говорил. И которому негде было об этом говорить.

Дома отец, Анна, прислуга. Николай любил сестру, но искусство — явно не его мир. А здесь, в музейном зале, перед мраморной женщиной с кувшином, Варя была на своём месте.

— Ты столько знаешь об этом, — сказал я. — Ты не пробовала сама?

Варя остановилась. Посмотрела на меня.

— Нет, — задумчиво ответила она.

— Почему?

— Знать и делать это разные вещи. Нет у меня таланта. — Отмахнулась она и пошла дальше, к следующему залу.

Я не стал спорить. Но отмахнулась она слишком быстро, как от вопроса, на который боятся ответить честно. Запомним.

Второй зал: бронза. Темнее, теплее. Стены обшиты деревянными панелями, свет из ламп, не из окон. Фигуры на низких постаментах, некоторые можно было обойти кругом.

Бронза казалась живее мрамора: в ней оставалось тепло рук, следы инструмента, шероховатость литья. Публики больше, голоса отражались от стен и панелей.

Варя вела меня от скульптуры к скульптуре. Объясняла разницу между школами: грозовская тяготела к реализму, столичная к стилизации, южная к экспрессии. У грозовских мастеров каждый мускул на месте, каждая складка кожи видна. У столичных фигура обобщена, очищена до формы. У южных тело искажено намеренно, чтобы передать эмоцию.

Она показывала, как отличить литьё от ручной ковки, как по фактуре поверхности определить инструмент мастера. Мне это было ближе, чем мрамор: ремесленная сторона, работа с металлом, следы рук.

Около бронзовой фигуры борца она остановилась надолго.

— Смотри на мышцы спины. Видишь, как он передал напряжение? Не через выпуклость, а через линию. Контур ведёт от плеча к пояснице одним движением. Одна линия, и ты понимаешь, что человек сейчас сделает рывок.

Я увидел. Одна линия от плеча к пояснице, и действительно: тело борца было как натянутая пружина. Мастер передал движение через неподвижность. Очень интересно и концептуально.

— У тебя глаз мастера, — сказал я.

Варя покачала головой.

— У меня глаз зрителя. Это не одно и то же.

Может быть. А может быть, и нет.

У витрины с бронзовыми миниатюрами Варя схватила меня за руку.

— Идём, вон там есть кое-что, что тебе понравится.

Потащила через зал, между посетителями. Рука у неё была тёплая, пальцы тонкие, хватка уверенная. Не отпускала, пока мы не остановились у скульптуры в дальнем углу.

Механическая птица. Бронза, размах крыльев с ладонь. Каждое перо отлито отдельно и закреплено на шарнире. Крылья были полураскрыты, голова повёрнута вбок, клюв чуть приоткрыт, и казалось, что птица сейчас взлетит.

— Нравится? — спросила Варя.

Мне нравилось. Мастер определенно знал своё дело. Перья были выполнены с точностью, которую я оценил бы профессионально: каждое на своём месте, каждый шарнир подогнан без зазора.

Работа руками, которая говорила о годах практики. Можно было провести пальцем по крылу и почувствовать, как перья чуть сдвигаются, живые в своей механичности.

— Красивая, — сказал я.

— Это Елисеев. Он делает механических животных. Не магических, просто механических. Считает, что магия убивает ремесло. — Варя чуть улыбнулась. — Думала, тебе как мастеру будет интересно.

Она думала обо мне, когда выбирала выставку. Нашла скульптора, который работает с механикой. Привела. Не случайно, не мимоходом. А специально.

Она до сих пор держала мою руку. Или я держал её?

В третьем зале было тише. Здесь было дерево: резные фигуры, маски, рельефы. Свет приглушённый, пахло лаком и стружкой. Посетителей почти не осталось, поскольку уже был вечер, музей скоро закрывался.

Здесь мы замедлились. Разговор стал тише, паузы длиннее. Варя стояла у деревянной фигуры женщины с ребёнком и молчала. Просто смотрела.

Лицо у нее было спокойное, мягкое. Руки сложены перед собой. Свет лампы ложился на скулу и подбородок.

Я стоял рядом. Тоже молчал. Музейная тишина, лёгкий скрип паркета под ногами. Где-то в соседнем зале кто-то негромко смеялся. За окном темнело. Осенний вечер наступал рано.

Варя повернулась ко мне.

— Спасибо, что пришёл, Пётр, — чуть улыбнулась она.

— Мне тоже было хорошо.

Она чуть наклонила голову. Посмотрела на меня так, как раньше смотрела на скульптуры: внимательно, изучающе, запоминая детали.

— Ты другой, — сказала она. — Не как те люди, с которыми я обычно разговариваю. Ты слушаешь. Не перебиваешь, не переводишь на себя. Стоишь и слушаешь, и видно, что тебе на самом деле интересно.

— У меня было много практики.

— Это не практика. Это скорее характер.

Я не стал спорить. Не потому что согласился, а потому что спорить с Варей, когда она решала что-то для себя, явно было бесполезно. Катя была такой же.

Николай нашёл нас в фойе, у выхода. Лицо по-прежнему было закрытое, но я заметил: в глазах что-то изменилось. Не смягчилось, а чуть отпустило. Он провёл два часа один в музее и, кажется, не только ждал. У болотного бегуна задержался на секунду, посмотрел на табличку, прочитал карандашную приписку. Уголок рта дрогнул.

— Нам пора, — сказал он.

Варя кивнула. Повернулась ко мне.

— Спасибо, Пётр.

— Тебе спасибо, — мягко ответил я.

Секунда. Она протянула руку, сжала мою на мгновение. Отпустила. И пошла к выходу. Николай последовал за ней. На пороге он обернулся и кивнул: всё прошло нормально.

Они вышли. Через стекло фойе было видно, как они идут к экипажу: Николай впереди, Варя рядом, чуть отстав. Она оглянулась один раз. Увидела, что я смотрю. Улыбнулась. Они сели в эпипаж, тронулись.

Я вышел на крыльцо. Октябрьский воздух, прохладный, с запахом опавших листьев и каменной сырости. На Большой Морской зажигались фонари, и свет их ложился на мокрую мостовую длинными жёлтыми полосами.

[Красивая девочка, милый. Я старалась вам не мешать, тоже смотрела выставку.]

— Знаю.

[И умная.]

— Тоже знаю.

Я пошёл домой.

* * *

Вечером через пару дней, в кабинете я держал камертон в руках, ощущая привычную вибрацию и такое же привычное отсутствие результата. Фонари на набережной горели уже час. На столе стоял остывший кофе, который я забыл выпить.

Положил камертон на стол. Потянулся за чашкой.

[Милый, есть разговор.]

Тон Лады был другим. Таким Лавка говорила о важном.

— Слушаю.

[После последнего расширения второго этажа я накопила достаточно энергии и достигла размера, при котором могу сделать следующий шаг. Могу поднять тебя на первый ранг.]

Отставил чашку.

— Что для этого нужно?

[Сон. Довольно долгий. Я перенаправлю накопленную ману через нашу связь. Твоё тело перестроится: каналы расширятся, резервуар увеличится. Восприятие маны станет тоньше, точнее. Это не быстро. Неделя, возможно чуть меньше.]

— Я буду спать неделю?

[Как и в прошлый раз. Разбудить тебя будет нельзя: процесс перестройки нельзя прерывать, это опасно. Тело будет в полной безопасности, я прослежу за каждой минутой. Но ты будешь отсутствовать.]

Неделя, когда Лавка будет без меня. Но я особо не волновался о быте. Ася справится с продажами и консультациями, Сема поможет с физической частью, Илья, если будет что-то критическое, сможет подсобить с артефактами, к тому же сама Лавка будет бодрствовать им им если что подскажет.

Но неделя без хозяина, когда Виктор методично отрезает ресурсы и наверняка готовит следующий ход? Не особо хорошая идея как будто.

— Это ослабит тебя?

Пауза. Короткая, но заметная. Лавка подбирала слова, что случалось редко.

[Да. Мана, которую я потрачу, откладывает следующее расширение. Но, милый, это нужно нам обоим. Это симбиоз, и, если ты не будешь расти, я тоже не смогу развиваться и рано или поздно упрусь в стену. Например, после того как ты достигнешь первого круга, при достаточном объеме энергии я смогу открыть мастерскую, что сейчас невозможно, сколько ни копи. Так что твой рост это и мой рост.]

Собственная мастерская внутри Лавки. До сих пор я работал в кабинете или библиотеке, на столе, между книгами и чашками. Полноценная мастерская с верстаком, с освещением, с местом для инструментов изменила бы очень многое. Да и в целом, если без моего роста было невозможно открыть комнату с якорем, то не надо было и думать.

— Когда?

[Когда скажешь.]

— Завтра.

[Хорошо. Отдохни сегодня. Тебе понадобятся силы. Вернее, не понадобятся, но пусть будут.]

* * *

Утром я рассказал Асе и Семе.

— Торговля на тебе, — сказал я Асе. — Консультации, продажи, расходники. Если придёт кто-то с артефактом на починку, запиши и скажи, что мастер вернётся через неделю.

— Справлюсь, не впервой, — кивнула колдунья.

— Сема, помогай. Доставки, клиенты, если нужно кого-то привезти или отвезти. И следи, чтобы Ася ела, — наставлял я.

— Это я и без твоих указаний делаю, — сказала Ася.

— Знаю. Поэтому и говорю Семе.

Сема позволил себе полуулыбку.

Илье сказал отдельно, когда тот пришёл из училища. Портфель под мышкой, на щеке чернильное пятно.

— Неделю меня не будет. Не пугайся, — предупредил я.

— Понял, Пётр Алексеевич.

Вечером лёг в своей комнате. Обычная кровать, одеяло. Неделя сна.

[Готов?]

— Готов.

[Спокойной ночи, милый. Увидимся через неделю.]

Тепло. Гудение стен усилилось, заполнило комнату, стало объёмным, плотным, как тёплая вода, в которую погружаешься целиком. Потом пришла тишина.

* * *

Первое, что я увидел это свет. Утренний, серый, осенний. Потолок был знакомый. Комната. Одеяло, подушка, тумбочка с часами.

Второе: ощущение. Всё стало ярче. Мана в воздухе, в стенах, в каждом предмете чувствовалась чётче, детальнее. Часы на тумбочке фонили ровным пульсом. Мой собственный резервуар стал побольше, заметно. Каналы стали шире. Мир не изменился, но мои глаза стали другими.

Первый ранг.

Сел на кровати. Голова ясная, тело отдохнувшее. Неделя сна, не удивительно.

Третье: Ася стояла в дверях.

Стояла, привалившись к косяку. Лицо усталое, под глазами тени, которых неделю назад не было. Кулон у горла мерцал чаще обычного. Но стояла прямо, и взгляд был не растерянный, а рабочий.

— С добрым утром, — сказала она. — У нас большие проблемы.

* * *

Дело было в следующем.

На четвёртый день моего сна в Лавку пришёл некто Павел Семёнович Крюков, мелкий служащий из городской управы. Левая рука до середины предплечья была замотана в лубок.

«Месяц назад я приобрёл у вас защитный амулет, — сказал он Асе. — Позавчера он взорвался у меня в руке и теперь врачи говорят, что не факт, что я смогу пользоваться пальцами!»

Ася попросила посмотреть амулет. Он ответил, что амулет взорвался и он больше не собирается к нему притрагиваться. Ася проверила книгу учета. Имен мы не записывали, но описанный им амулет действительно был приобретен в тот день, в который он сказал, так что по крайней мере факт покупки сомнений не вызывал.

Судя по кончикам пальцев, торчащим из лубка, ярко-красным с синим отливом, травма тоже имела место. Вопрос был только в том, насколько эти два факта были связаны, потому что каждый артефакт в лавке сама Лавка же и проверяла, и мы бы никогда не продали что-то бракованное.

Что Ася и попыталась объяснить Крюкову, но он не хотел ничего слушать и требовал компенсации. Ася строго заявила (не факт, что действительно просто «строго», но это уже вопрос другой), что без самого амулета не может никак подтвердить, что травма была получена из-за него, и не станет платить, подтверждая таким образом нашу вину.

Амулет он приносить отказался, заявил, что выкинул. Ася его выставила.

На этом моменте я ее совершенно искренне похвалил. Иногда было правильнее вернуть деньги скандальному клиенту, но на подобные уже откровенно провокации вестись нельзя было ни в коем случае.

Однако через день в «Грозовском Вестнике» и еще нескольких городских газетах появилась заметка: «Опасный артефакт из Лавки Чудес».

В ней в красках были расписаны страдания Крюкова, в разы преувеличена реакция Аси даже относительно самого худшего варианта, какой я мог в ее случае вообразить, а также в целом был оставлен максимально негативный отзыв о Лавке.

Слухи пошли быстро. Кругами, постепенно, каждый следующий шире предыдущего. Покупатели пересказывали знакомым, знакомые пересказывали соседям. «Слышали? В лавке на набережной амулет взорвал клиенту руку!» Пересказ, как всегда, обрастал подробностями.

Ася и Сема боролись. Каждого, кто приходил и спрашивал, пытались изо всех сил переубедить, требовали от газет честного расследования, даже обратились в МОЛОТ. Правда, до Жарова они достучаться не смогли. Моей карточкой консультанта воспользоваться было невозможно, а детектив в это время был занят каким-то своим делом.

Наши постоянные клиенты верили без лишних слов. Те, кто хорошо знал лично меня и Асю, вроде Вольского, Котова или Ольги Старостиной, даже пытались помогать, убеждая знакомых. Нечаев, купец, пришёл и купил ещё два точно таких же амулета будто бы слухам назло.

Но остановить паранойю людей было очень сложно. Новые клиенты заходили, смотрели, задавали вопросы, а потом уходили без покупки. И вот в такой атмосфере я и проснулся от своего недельного сна.

* * *

Жаров пришёл в тот же день, когда я проснулся. Хотелось верить, что это было просто совпадение.

Форменная куртка, выправка, кобура под левой рукой. Вошёл, осмотрел торговый зал коротким взглядом.

— Петр. Нужна оценка, — сообщил он.

— Здравствуй, Марк. Проходи.

— Уже прошёл, — сказал Жаров, подошел, достал из внутреннего кармана сверток, положил на прилавок и развернул.

Брошь. Серебряная, в форме цветка с четырьмя лепестками. Красивая, но неброская: вещь, которую носят не для украшения, а потому что привыкли. Серебро чуть потемнело на сгибах, цепочка потёрта.

— Изъята у подозреваемого по делу о мошенничестве. Нужно определить: есть ли магический след. И, если возможно, тип последней активации.

Надел монокль. Брошь легла в ладонь привычно, тяжёлая для своего размера. Контуры проступили сразу, и с новым восприятием первого ранга я видел их чётче, чем раньше.

Защитный контур, стандартный, но с модификацией: кто-то добавил дополнительную петлю, усиливающую эффект. Работа не лучшая, но грамотная.

Следы активаций правда были: два набора, один свежий (дни), второй старый (месяцы). Свежий ярче, чётче, и в нём было что-то, чего я раньше не различил бы: оттенок чужой маны, слабый. Последняя активация примерно две недели назад.

Снял монокль. Рассказал.

Жаров слушал, записывал. Потом закончил, убрал блокнот в карман куртки.

— Два набора следов. Это полезно. Свежий след означает, что подозреваемый пользовался брошью недавно, хотя утверждает обратное, — сделал он свои выводы.

— Новый след более яркий. Кто бы ни касался этой броши в последние дни, он маг. Слабый, но маг.

— Хорошо.

Жаров убрал брошь обратно в ткань. Аккуратно, методично. Спрятал.

Потом посмотрел на меня. Пауза была короткой, но заметной: Жаров перешёл от рабочего к личному.

— Видел заметку в «Грозовском Вестнике».

— Про ожог? — уточнил я.

— Да.

— Верите? — спросил я, хотя было ясно, что он ответит, раз снова обратился ко мне.

— Не верю, — сказал Жаров просто. — Ты аккуратист, Петр, если не сказать педант, по крайней мере в вопросах работы. И репутацию ценишь больше денег. Поверить, что у тебя в лавке есть настолько бракованный артефакт мне очень сложно.

Сказал это так, как говорил всё: коротко, без лишнего веса. Факт, не комплимент. Жаров не умел делать комплименты и не считал нужным учиться.

— Я почти уверен, что это подставной клиент, — сказал я. — На нас снова давят конкуренты.

— Если понадобится помощь, я к твоим услугам, — сказал Жаров. Встал, одёрнул куртку. — Это не уголовное дело, не моя юрисдикция. Но если нужна будет экспертиза, рекомендация, или просто кто-то, кто подтвердит твою квалификацию перед Палатой Учёта, только скажи.

— Спасибо, Марк.

— Не за что.

Я хотел было вернуться к делам и позволить Жарову уйти, но тут в голове вспыхнула идея. И я сразу спросил:

— Кстати, я хотел сходить к этому Крюкову сам. Не против сходить со мной… для солидности?