Глава 14

Жаров согласился без раздумий. Поправил куртку, проверил, как сидит кобура под левой рукой.

— Только условимся, — сказал он. — Официально меня там нет. Я иду не как детектив, не от Молота. Просто стою рядом и молчу.

— Этого хватит.

Вышли мы вместе. У двери разминулись с Асей, которая несла из подсобки коробку с расходниками. Она посмотрела на Жарова, на кобуру под левой рукой, потом на меня. Бровь поднялась.

— Куда это вы вдвоём? — спросила она.

— По делу. Скоро вернусь.

Ася кивнула, потом ушла в зал.

* * *

Крюкова мы нашли в городской управе на Литейной, на втором этаже, в кабинете с табличкой «Отдел земельных назначений». Здание было казённое, серое, с длинными коридорами и запахом чернил.

Дверь в кабинет была открыта, внутри четверо сидели за столами, заваленными бумагами. Крюков сидел крайним у окна. Невысокий, узкоплечий, в потёртом пиджаке. Левая рука в лубке от кисти до локтя, висела на перевязи через плечо, как и рассказывала Ася. Из-под бинта торчали кончики пальцев, ярко-красные, с синим отливом по краю.

Вошли. Я первым, Жаров на полшага позади. Крюков поднял голову. Узнал меня, потом увидел форменную куртку Жарова. Бледность сменилась красными пятнами на скулах. Здоровая рука легла на край стола.

— Что вам нужно?

Голос вышел тише, чем он рассчитывал.

Трое коллег подняли головы. Один отложил перо.

— Павел Семёнович. Выйдем в коридор, — попросил я. — Незачем мешать вашим коллегам.

Крюков посмотрел на Жарова, который молчал. Просто стоял, опустив руки, и смотрел на Крюкова ровно, без какого-либо выражения. Но сам его образ играл мне на руку.

Крюков поднялся, придержал больную руку здоровой и мы втроем вышли.

В коридоре было пусто. Окно выходило в торец здания, скамейка у стены, линолеум, протёртый до дерева. Жаров встал у окна, спиной к свету, сложил руки на груди, продолжая давить присутствием.

— Рука у вас обожжена по-настоящему, — сказал я. — Это видно, и мне вас жаль. Но обжёг её не мой амулет.

— Ваш. — Крюков прижал лубок к груди здоровой рукой. — Купил у вас. Взорвался у меня в руке. Что тут ещё доказывать?

— Я уверен, амулет, который вы купили у меня, цел. Лежит дома, в ящике или в кармане жилета, и вы им спокойно пользуетесь, потому что мои амулеты не взрываются. А в руке у вас рвануло что-то другое.

Крюков молчал. Бросил быстрый взгляд на Жарова, потом снова на меня.

— Покажите руку, — потребовал я.

— Зачем? Врачи уже всё…

— Покажите.

Крюков снова покосился на Жарова. Но тот не шевельнулся, лишь слегка нахмурился. Крюков сдал. Здоровой рукой отвёл край бинта, настолько, чтобы открылись три пальца. Кожа на них была сорвана, ожог был глубокий, по краю шёл синеватый налёт.

При этом синева была не от крови. След активации, осевший в коже после магического выброса. С новым усиленным восприятием маны первого ранга я считал его и без Лавки: тонкий, гаснущий, но ещё различимый. Защитный контур, разорванный изнутри при перегрузке.

Тип знакомый. Но я знал, какой амулет Крюкову продали, и знал их отпечаток маны. Плотность узла, ход петли, стихию, на которой держится защита. Здесь всё было рядом, но не точь-в-точь. Узел грубее, петля короче на ход.

Кто это готовил, искал амулет один в один, но не нашёл и использовал похожий. Достаточно похожий, чтобы обыватель не отличил. Недостаточно, чтобы не отличил я.

Поднял взгляд на Крюкова.

— Это не мой амулет взорвался у вас в руках, Павел Семёнович. И вы знаете это не хуже меня.

Крюков торопливо замотал бинт обратно. Пальцы у него дрожали.

— Я ничего не скажу. Уходите. Пожалуйста.

Последнее слово далось ему с трудом. Имени не назвал, вину не признал. Но смотрел в пол, плечи опустились, и было ясно: знает, что раскрыт. Боялся. Не меня и не Жарова. Того, кто стоял за всем этим.

— Я уйду, — кивнул я. — Но последний совет. Когда к вам придут для официального расследования, ради себя же расскажите им правду. Потому что за ложь тем людям вы вполне можете оказаться за решеткой.

* * *

Из управы мы поехали в Молот. Жаров молчал почти всю дорогу и заговорил только на ступенях у входа.

— Он врёт. И минимум трижды себя выдал, пока ты говорил.

— Я понял, — кивнул я.

Внутри Жаров провёл меня к стойке приёма заявлений. Межведомственный отдел занимался опасными товарами, и поддельный артефакт, взорвавшийся в руке и выданный за моё изделие, ложился в его ведение точнее любой клеветы.

Заявку я написал коротко. Клиент Крюков предъявил обвинение во вреде здоровью, подкрепив его травмой от стороннего артефакта, выданного за товар из моей лавки. Цель подлога: оклеветать меня и нанести ущерб репутации. Прошу проверки. Приложил блокнот с датами и типом артефакта, копию газетной заметки, описание расхождения в отпечатке.

Жаров прочитал через плечо.

— Своё имя под это не поставлю, — сказал он. — Не моё дело, и доказательств, кроме твоего слова про отпечаток, у меня нет.

— Понимаю.

— Но в очереди полгода она лежать не будет. — Он взял лист, посмотрел на номер, проставленный регистратором. — Я позабочусь, чтобы его рассмотрели побыстрее, это несложно. Дальше как пойдёт.

Кивнул.

— Спасибо, Марк.

— Не за что. Ты можешь идти, я останусь, прослежу, чтобы заявка не затерялась.

* * *

Редакция «Грозовского Вестника» занимала первый этаж дома на Почтовой. Дверь стеклянная, за ней стойка с секретарём, за секретарём коридор с кабинетами.

— Хочу поговорить с редактором по поводу заметки, опубликованной на прошлой неделе в вашей газете, ‐ обозначил я.

Секретарь, молодой человек с чернильными пальцами и усталыми глазами, посмотрел на меня без интереса.

— Какой заметки? — неохотно спросил он.

— Четвёртая полоса. «Опасный артефакт из Лавки на набережной».

— Минуту.

Ушёл в коридор, вернулся через пять минут. По лицу было видно: ответ отрицательный.

— Редактор говорит, что заметка опубликована как жалоба читателя. Это не редакционный материал. Опровержение публикуем только по решению суда.

— Заметка основана на подлоге. Рука у клиента действительно обожжена, но взорвался не мой амулет, а сторонний, выданный за мой. Я готов это доказать.

Секретарь пожал плечами. Не равнодушно, скорее привычно: разговор, который он вёл не в первый раз.

— Это не ко мне. Подайте в суд, получите решение, принесите нам. Опубликуем.

Я поморщился. Не то, чтобы я ожидал чего-то иного, газетчики — они и в Африке, и в другом мире газетчики. Но то, насколько прямолинейно и бесцеремонно меня отшили, было все-таки не особо приятно.

Формально всё было в рамках закона. Газета опубликовала «мнение читателя», не утверждение редакции. Опровержение только через суд, а он требует доказательств, доказательства требуют времени. И Виктор знал, как работает система.

А в том, что за этим стоял он, я почти не сомневался. Единственный, кто еще мог бы провернуть нечто подобное и у кого был на меня зуб — это Савельев, но он, насколько я знал, сейчас отбывал срок по обвинению в хранении и продаже запрещенных артефактов, а также за фальсификацию, уклонение от налогов, мошенничество…

В общем это скорее всего был Виктор. И он выстроил цепочку так, чтобы даже при разоблачении подлога ущерб было почти невозможно отмотать обратно.

Я вышел из офиса газеты. Идти в другие издания, похоже, не было никакого смысла.

* * *

Постоянных клиентов обошёл за два дня. Не потому что их было много, а потому что каждый разговор требовал времени и внимания. Нельзя было прийти и сказать: «Поверьте мне.» Нужно было прийти, показать, доказать, и дать человеку самому убедиться.

Каждый из них уже поддержал Лавку во время моего сна. Ася рассказала: Вольский зашёл специально после публикаций, Котов пожал плечами и сделал большую закупку, Нечаев купил пару точно таких же амулетов.

Но мне было важно прийти лично, посмотреть в глаза и сказать: спасибо, ваше доверие не напрасно. Потому что так было правильно.

Общий репутационный ущерб, однако, было уже не исправить. Новые клиенты шли осторожнее, кто-то уходил без покупки, прочитав заметку или наслушавшись пересказов. Но с этим ничего нельзя было сделать и я уже предвкушал падение доходов.

Оставалось просто продолжать работать, доказывая, что это все — наглые инсинуации, и ждать, когда МОЛОТ даст ход делу.

И думать, как ударить в ответ. Не сейчас. Не сгоряча. Но думать.

* * *

После обеда Ася ушла за расходниками на Портовую. Сема дождался, пока дверь за ней закроется и колокольчик стихнет, и подошёл ко мне.

— Пётр Алексеевич, можно попросить?

Голос тихий, при Асе он так никогда не говорил.

Сема редко просил о чём-то для себя. За полгода в Лавке я мог вспомнить, может быть, два раза, и оба были по мелочи.

— Конечно.

— Можно закрыть сад на пару дней? И дать мне ключ.

Я посмотрел на него. Сема стоял, руки вдоль тела, и выражение лица было такое, какого я у него раньше не видел. Не просьба помочь с ящиком или отпустить на полдня. Что-то другое.

— Зачем? — поинтересовался я.

Сема помолчал. Потёр затылок.

— Ася рассказывала мне как-то про лавочку. В парке рядом с городком, где ковен стоял. Она туда сбегала, когда хотела побыть одна. Сидела, читала, думала. Говорила, что на спинке был красивый узор: листья и роза посередине. Рассказывала между делом, я не думаю, что она даже помнит этот разговор. Но я запомнил.

Пауза.

— Хочу построить такую же. Своими руками. Купил доски и инструменты.

Я посмотрел на него внимательнее. Два метра ростом, широкие плечи, руки, которые ящики с артефактами таскали, не напрягаясь.

При этом Сема был достаточно умен, чтобы понимать: Ася постепенно оттаивает к нему и, возможно, даже нечто большее.

Тем не менее он продолжал железно придерживаться собственного обещания о том, чтобы не наседать на Асю и никак не демонстрировать своих чувств напрямую. Однако, очевидно, ему хотелось эти чувства хоть как-то выразить. И метод, который он придумал, был, на самом деле, более чем правильным.

— Хорошо, — сказал я. — Закрою сад.

— Спасибо, Пётр Алексеевич. Только Асе не говорите?

— Не скажу.

Когда Ася вернулась, я объяснил в терминах, о которых заранее договорился с Лавкой: магическому пространству сада нужна перезагрузка, потому он будет закрыт на пару дней. Ася просто пожала плечами. В таких вопросах она не собиралась ставить мои слова под сомнения. В артефактах она понимала примерно столько же, сколько я в колдовстве.

Два дня Сема работал.

Носил доски, пока Ася была у себя или ходила куда-то по делам. Инструменты он прятал либо в сумке под прилавком, либо там же в саду. Утром, пока Ася ещё не проснулась, по вечерам, когда уже уходила к себе, и в целом в любой свободный момент, когда она не заподозрила бы что-то из-за его отсутствия, парень трудился.

Лавка помогала Семе не попадаться. Предупреждала, когда замечала подходящую к зданию Асю (после всех расширений сейчас Лавка видела примерно на расстоянии десяти метров от стен), подсказывала подходящие книги по столярному делу, давала какие-то советы в работе. По ее словам выходило у него очень даже неплохо, особенно с учетом того, что чем-то подобным он занимался впервые в жизни.

На второй день я не выдержал и все-таки заглянул в сад поздним вечером, когда Ася уже ушла к себе спать. Сема стоял на коленях перед почти готовой скамейкой и резал стамеской узор на спинке. Два пальца на левой руке были забинтованы. Бинт был самодельный: полоска ткани, завязанная узлом. Аптечка в Лавке была, но Сема, видимо, не хотел, чтобы Ася заметила пропажу бинтов.

Скамейка была кривоватая. Левая ножка чуть короче правой, и скамейка стояла с лёгким наклоном. Спинка тоже чуть наклонена влево. Дерево некрашеное, светлое. Узор на спинке: листочки по краям и роза в центре.

Роза была неровной, лепестки разной толщины, один чуть больше остальных. Стебель пошёл вкривь, и Сема пытался его выровнять, однако стамеска соскальзывала. Но видно было: каждую линию вёл медленно, старательно, возвращался и подправлял.

Сема заметил меня. Поднял голову.

— Кривая, — сказал он с явным раздражением.

— Зато настоящая, — ответил я.

Он посмотрел на скамейку. Потом на меня. Кивнул и вернулся к работе.

[Я переместила яблоню, которую Сема посадил недавно в углу, за скамейку. С нынешним темпом роста к весне, возможно, уже будут первые яблочки.]

— Спасибо, Лад.

[Не за что, милый. Я тоже за них давно болею.]

* * *

На третий день утром Ася ушла за серебристой нитью. Сема закончил скамейку, вынес инструменты, подмёл стружки. Протёр скамейку тряпкой, сдул последние стружки с узора. Дверь в сад открыли.

Ася вернулась через полтора часа. Зашла в торговый зал, положила свёрток на прилавок. Посмотрела на Сему, который стоял у лестницы на второй этаж, прямой как жердь и явно весь на нервах.

— Ты чего? — спросила она.

— Ты… я хочу, чтобы ты кое-что увидела, — видеть Сему, совершенно спокойно бросающегося в бой с военными артефакторами и устраивающего засады контрабандистам, настолько нервничающим, было невероятно мило и невероятно забавно. — Пойдем со мной… пожалуйста.

Ася, полностью недоумевающая, кивнула. Сема первый поднялся по лестнице, несколько раз оборачиваясь и проверяя, идет ли Ася дальше. Потом зашел в открытую дверь сада и, судя по тому, как мелькнули его пятки, внутри резко ускорился, подскочив к лавочке.

Ася вошла, сделала пару шагов, не сразу поняв, куда смотреть. Я остановился у входа.

Скамейка стояла, деревянная, некрашеная, немного кривая. Рядом стоял Сема. Руки опущены, забинтованные пальцы чуть подрагивали.

Ася, наконец, увидела скамейку. Замерла. Голова чуть наклонилась вбок, как всегда, когда она пыталась понять что-то неожиданное. Подошла. Провела пальцами по розе на спинке.

Медленно, как будто проверяя, настоящая ли. Потом по листочкам. Потом по кривоватому стеблю. Пальцы остановились на том месте, где стамеска соскользнула и оставила неровную бороздку.

Повернулась к Семе, стоявшему сбоку от скамейки, будто сотрудник на планерке во время презентации своего проекта. Он смотрел на неё, сжимая и разжимая пальцы, и я заметил, что он натурально вспотел.

Ничего не говорил. Ждал.

Ася подошла к нему. Замерла на секунду. Потом встала на край лавочки, потянулась слегка вперед и поцеловала парня в щёку. А потом резко спрыгнула, развернулась и побежала в Лавку. Дверь её комнаты хлопнула.

Рука Семы медленно поднялась к щеке. Он прижал ладонь к тому месту, где секунду назад были её губы. Выражение лица было такое, будто его ударила молния.

Постоял так секунд десять. Потом опустил руку, посмотрел на скамейку, потом на небо потом на меня. Сел на скамейку. Она чуть скрипнула под его весом. Левая ножка, та, что короче, качнулась и встала ровно.

* * *

Вечер. Кабинет. Камертон в руках.

После повышения ранга что-то изменилось. Камертон вибрировал с разными артефактами: у заряженного амулета чуть выше, у пустого ниже, у повреждённого с лёгким дребезжанием.

Разница была тонкой, на грани ощущения, и смысл её пока ускользал. Но она была. Раньше не было, теперь есть. Маленький шаг. Но он был сделан.

Стук в дверь.

— Хочу поговорить. Отказ не принимается.

Ася вошла, села на табурет у стены. Ноги подобрала, обхватила колени руками. Волосы распущены, лицо спокойное, но в глазах что-то, чего я раньше не видел.

Помолчала. Потом:

— Почему ты взял Сему, хотя я была против?

Тон означал и упрёк, и любопытство одновременно. Вопрос, который она держала в себе месяцами. Скамейка, видимо, стала последней каплей. Не той каплей, которая переполняет чашу, а той, которая заставляет наконец посмотреть, чем чаша наполнена.

Я положил камертон на стол.

— Потому что увидел, что он неплохой человек. Честный, работящий, терпеливый. Я понимал, что ты злишься. Но я также видел, что даже если бы у вас не сложилось, он не стал бы докучать. Не стал бы настаивать, не стал бы давить. И я понимал, что в итоге, если бы в тебе так ничего бы не екнуло, он бы в итоге перерос это, потому что его чувства — это не одержимость, а нереализованная первая влюбленность, которая, наложившись на его характер, дала такой вот не самый стандартный эффект. Пока тебя не было рядом, он не мог забыть эту влюбленность, постоянно о ней думая и идеализируя. Но мозги у него работают совершенно нормально, и со временем, если бы ему не было, за что зацепиться, он бы переключился на кого-нибудь другого. И просто продолжил бы работать рядом с нами и всё. А переубедить такого человека в тот момент я не смог бы, даже если бы захотел, и, попытавшись прогнать его, я бы сделал только хуже.

Ася молчала. Пальцы на коленях чуть сжались.

— А ты что теперь думаешь? — спросил я.

Ася посмотрела в окно. За окном темнело, фонари на набережной зажигались один за другим.

— Не знаю. — Помолчала. — Я всегда считала его хорошим. Даже тогда, в трактире. Злилась не на него. Злилась на себя: уехала, ничего ему не объяснив. Просто сбежала. Ненавидеть его не за что. Он ничего плохого не сделал, ни тогда, ни сейчас. — Пауза. — То, как он себя ведёт. Терпеливо, тактично. Мастерит скамейку с розой, потому что запомнил то, что я рассказывала между делом. Порезался, забинтовал пальцы и продолжил. Это… цепляет. Не могу сделать вид, что не цепляет.

— И?

— И я чувствую что-то. Что-то, что пока не могу определить. Не знаю, как это назвать. Не уверена, что хочу называть.

Я молчал. Не потому что нечего было сказать. Потому что иногда молчание было правильнее любых слов.

Ася не нуждалась в советах. Она нуждалась в том, чтобы произнести вслух то, что крутилось в голове, и чтобы кто-то это услышал. За пятьдесят пять лет с Катей я научился одному: когда человек рассказывает тебе о том, что чувствует, самое ценное, что можно сделать, это не мешать.

Ася встала. Расправила юбку. Посмотрела на меня.

— Спасибо, что выслушал.

Вышла. Дверь закрылась тихо.

Я подождал, когда щелкнет дверь ее комнаты и только тогда позволил себе хмыкнуть. М-да. Детишки.

Ася сбежала из ковена в шестнадцать, причем, насколько я понимал, в том ковене были одни женщины. После побега она была занята исключительно поисками Лавки, и, судя по истории с трактиром семиных родителей, она активно скрывалась и параноила.

В итоге если у нее и были какие-то влюбленности или отношения с мальчиками хоть в каком-то виде, то только до шестнадцати, и то я сильно в этом сомневался. Колдуньи ковена явно были не из тех, кто одобряет подобные вещи.

Про Сему и говорить не нужно было, там все было понятно. По сути для обоих это были первые подобные чувства. И тут в каком-то смысле Сема выглядел и действовал куда взрослее Аси, но все равно это казалось настолько умилительно, что я каждый раз едва сдерживал улыбку.

Понятно, что в каком-то смысле моя такая реакция выглядела циничной. Ведь я сам до Кати лишь пару раз целовался с девочками в школе, и то это было настолько давно, что я сам иногда сомневался, правда ли это происходило, или я просто это в какой-то момент придумал и сам в это поверил.

Но то, что у меня были только одни отношения, все-таки не значило, что я плохо понимал любовь. Все-таки мы с Катей успели пережить очень разное.

И потому, несмотря на оговорки, я вполне мог смотреть на неловкости этих двоих с отеческим, а скорее даже дедовским пренебрежением и иронией. Правда, с другой стороны, у меня в этой жизни постепенно, вероятно, куда медленнее, чем было принято даже в этой эпохе, складывались новые отношения, и я ни за что бы не сказал, что с Варей веду себя и ощущаю себя совершенно свободно и между нами нет неловкостей.

И, кстати о Варе. За всеми этими разбирательствами с Крюковым и недельным сном я, получается, уже почти две недели ее не видел. Это надо было исправлять, и в качестве некой компенсации за отсутствие подготовить сюрприз-«извинение». Лавку я Варе, конечно, вырезать не собирался, но метод удивить и порадовать ее у меня был гарантированный.

* * *

Парковая улица, за Берёзовой аллеей. Тот же дом, те же липы, уже облетевшие, тот же запах выпечки из окон. Полгода не виделись, с той вечеринки, когда я искал Еву и потом вызнавал у Лары про Виктора.

Немного неловко было заявляться сразу с просьбой, но в целом я собирался при возможности познаковить Варю с Ларой и местной богемой, среди которых были и молодые скульпторы, а значит мне так или иначе предстояло бывать тут чаще, так что это можно было хотя бы начать сегодня.

Лара открыла дверь и две секунды молча смотрела на меня. Потом расплылась в улыбке.

— Петр! Живой. А я уж думала, ты в свою лавку замуровался.

— Почти. Работы было очень много, — ответил я.

— Заходи.

Квартира выглядела так же: картины вперемешку на стенах, рамы наползают друг на друга, стопки книг на каждой горизонтальной поверхности. На кухне пахло яблоками и корицей, как я ей и советовал когда-то. Лара усадила меня за стол, поставила перед носом тарелку с куском пирога и кружку чая, не спрашивая, хочу ли.

Между кусками яблочного пирога я объяснил цель своего визита. Через три дня должна будет пройти выставка скульптуры в Грозовской художественной галерее и я хотел поинтересоваться, нет ли у Лары знакомых, которые смогут достать два приглашения.

— Для кого второе? — Лара подвинула мне ещё кусок.

— Варвара Ростовцева. Мы с ней… общаемся.

Лара подняла бровь. Чай в её кружке замер на полпути ко рту.

— Дочь графа Ростовцева?

— Да.

— Интересно. Очень интересно. — Она заговорщицки мне улыбнулась, откинулась на стуле, скрестила руки. Пышные кучерявые волосы перехвачены лентой, лицо круглое, загорелое, глаза цепкие. Лара была из тех людей, которые выглядят легкомысленными ровно до того момента, пока не посмотрят на тебя вот так. — Организаторов я знаю. Приглашения будут. Но с одним условием.

— Слушаю.

— Ты будешь приходить в гости чаще, чем раз в полгода. А от я обижусь.

— Вообще без проблем, — кивнул я. — Варя очень интересуется скульптурой, я сам хотел вас познакомить, потому что вы явно найдете общий язык.

— Варя? — с улыбкой переспросила Лара.

Я внезапно ощутил себя на месте Аси, а на своем месте увидел ее. Разница была в том, что я был достаточно стар, чтобы не лгать ни собеседнику, ни себе самому, и уметь четко оценивать свое состояние и свои эмоции.

— Да. Она мне нравится. Хочу чтобы все прошло в лучшем виде.

Лара одобрительно хмыкнула за такую честность.

— Все будет в лучшем виде, Петенька. Кто я такая, чтобы вставать на пути любви…

Она явно ждала, что я после этих слов засмущаюсь или начну отрицать. Но я лишь пожал плечами и откусил еще кусок пирога. В той школе, где ты училась, Ларочка, я преподавал.

Прождав без итога почти минуту, Лара недовольно хмыкнула.

— Непробиваемый. Ты как это делаешь?

— Большой жизненный опыт.

— У тебя? У тебя еще даже усы не растут!

— Я каждое утро бреюсь, — спокойно ответил я. — И поэтому выгляжу моложе, чем есть на самом деле. Намного моложе.

Она фыркнула, уже просто от смеха.

— Я так понимаю, что мне в этой перепалке не выиграть.

— Без шансов.

— Ладно. Будут вам приглашения. Именные. Такие, что можно будет пройти даже за кулисы выставки и пообщаться с мастерами.

— Спасибо, Лар.

— Пожалуйста, Петь. Уверена, ты не налажаешь, но скажу просто для проформы: не налажай.

— Ни в коем случае, — кивнул я.