Глава 15

Галерея на Дворцовой представляла собой трёхэтажное здание с широкими окнами, из каждого лился свет. У входа кареты стояла прислуга, всюду сновала нарядная публика. Женщины в мехах и вечерних платьях, мужчины в тёмных костюмах. Из приоткрытых дверей доносилась музыка: кто-то играл на рояле, негромко, скорее для фона.

Встретились с Варей мы на углу Дворцовой и Семеновской, как договорились. Она приехала одна: Николай не мог (граф отправил на объект), помог ей выбраться из дома через знакомую, к которой Варя якобы поехала в гости.

На ней было тёмное платье с кружевным воротом, волосы убраны вверх, серёжки с камнями. На лице читалась решимость, которая в другой ситуации могла бы показаться упрямством.

— Готова? — с лёгкой улыбкой спросил я.

— Готова.

Я подал ей руку. Мы пошли ко входу.

У дверей стоял распорядитель: высокий, в чёрном костюме, с папкой в кожаной обложке. Проверял имена, отмечал, пропускал. Очередь двигалась быстро: имя, галочка, кивок, проходите.

— Добрый вечер. Пётр Воронов и Варвара Ростовцева, — представил я нас.

Распорядитель провёл пальцем по списку. Вверх, вниз. Ещё раз. Палец остановился, вернулся наверх, прошёл заново. Посмотрел на меня.

— Извините. Вашего имени нет в списке. Ростовцева есть, Воронова нет.

— Должно быть. Приглашения организованы через Ларису Берзину, — спокойно ответил я.

Распорядитель посмотрел в список снова. Покачал головой. Лицо вежливое, но непроницаемое.

— К сожалению, нет.

С учетом того, что имя Вари было в списке, это явно была не ошибка Лары, и я сильно сомневался, что это сами организаторы меня вычеркнули. А значит кто-то надавил на них за кулисами.

Между тем, как Лара устроила приглашения, и сегодняшним вечером кто-то позаботился о том, чтобы одно из двух имён исчезло. Не оба, только моё. Тонкая работа: не грубый запрет, а вежливое «вас нет в списке». И я почти не сомневался в том, кто это мог бы быть.

— Хорошо, — сказал я. Спокойно. Без раздражения, без попытки настоять. Повернулся к Варе. — Варя, иди. Тебя ждут.

Варя посмотрела на меня. Потом на распорядителя. Потом снова на меня. Глаза потемнели, подбородок чуть приподнялся.

— Без тебя я не пойду, — сказала она тихо и твёрдо. За спиной распорядителя пара, ожидавшая своей очереди, переглянулась.

— Хорошо, — пожал я плечами. — Тогда пойдём отсюда.

Мы развернулись и пошли обратно по ступеням. Варя держала мою руку и не отпускала. Музыка из открытых дверей удалялась за спиной.

Уже у подножия ступеней нас перехватила Лара, только подъехавшая в экипаже.

— Стойте! — Посмотрела на нас с непониманием. — Что произошло?

— Моё имя убрали из списка, — ответил я.

— Это как так? — возмутилась она, после чего перевела взгляд на Варю. — Лариса, очень приятно познакомиться.

— Варвара, — представилась моя спутница.

Девушки пожали друг другу ладошки, что выглядело забавно. После чего Лара, вернувшись к деловому тону, строго проговорила:

— Стойте здесь! — и пошла вверх, к очереди.

Через стекло было смутно видно, как она подошла к распорядителю, наклонилась, заговорила тихо и быстро. Распорядитель слушал, кивал. Лара выпрямилась, сказала что-то ещё. Распорядитель посмотрел на папку, потом на Лару. Кивнул.

Лара снова вышла, вернулась.

— Идёмте. Все в порядке. Ишь, чего удумали! — сказала она.

Поднялись обратно по ступенькам, вошли. Распорядитель не поднял глаз, когда мы проходили мимо.

Галерея внутри была красивой: высокие потолки с лепниной, паркет, свет из хрустальных люстр. Новый зал со скульптурами открывался направо от главного фойе: широкая арка, за ней простор и белые стены. Шампанское, разговоры, смех. Запах духов и воска.

Пару часов Варя и я ходили по залам. Скульптуры в новом зале были другого уровня, чем в музее: крупнее, амбициознее, некоторые в полный рост. Мрамор, бронза, дерево, одна из чёрного камня, который я даже не опознал.

Варя почти горела азартом. Объясняла, показывала, рассказывала, восхищалась. Переходила от фигуры к фигуре, и голос её набирал высоту и скорость, глаза прямо блестели.

Лара присоединилась к нам через полчаса. Привела с собой скульптора, одного из тех, чьи работы сегодня выставлялись, невысокого бородатого мужчину с руками, покрытыми мелкими шрамами от инструментов. Представила Варю: «Варвара Дмитриевна, большой ценитель скульптуры».

Скульптор усмехнулся скептически, но через пять минут разговора с восторженной этой встречей Варей скепсис исчез. В какой-то момент она спросила его о детали в одной из работ, которую, как выяснилось, никто до сих пор не замечал, и он расплылся в улыбке так, что борода поехала в стороны, тут же пустившись в пространные объяснения.

Варя и Лара тоже нашли общий язык мгновенно: две женщины, которые говорили об искусстве не потому что положено, а потому что любили. Лара была громче, Варя точнее, и вместе они создавали вокруг себя поле, в которое втягивались случайные прохожие.

Это было очень тёплый вечер. Варя рядом, расслабленная, счастливая. И мне было хорошо. Просто, без условий, без лишних мыслей. Хорошо. Давно не было так хорошо.

[Наслаждайся, милый. Ты заслужил.]

Я и правда наслаждался.

А в начале третьего часа вечера в галерее появился граф Ростовцев.

Я почувствовал изменение в зале раньше, чем увидел его: головы повернулись, разговоры стихли на полсекунды, потом возобновились, но тише. Появление графа на публичном мероприятии было событием.

Тёмный костюм, белая рубашка, запонки серебряные. Лицо каменное. Рядом с ним шла Анна, его молодая жена. Лицо напряжённое, губы сжаты. Она явно знала, зачем они здесь, и ей это не нравилось, но она не спорила.

Они прошли через зал. Граф увидел Варю. Направился прямо, не оглядываясь, не замедляясь. Подошёл.

— Варенька, вот ты где. — сказал он, и Варя вся напряглась, подобралась, как кошка, но кричать граф не стал, даже наоборот, сказал лишь: — Нам пора.

Тихо. Вежливо. Рука легла Варе на локоть. Хватка мягкая, но уверенная. Анна стояла на шаг позади, молчала.

Было очевидно, что граф пытался провернуть. Скандалить и показывать какие-то яркие эмоции на подобном мероприятии было сродни выстрелу в ногу собственной светской репутации.

Если бы Варя, например, попыталась начать упираться и спорить, то именно она выглядела бы истеричкой. А если бы я попытался «отбить» ее у графа, то тут же получил бы клеймо смутьяна и драчуна.

Однако графу, как и Ларе недавно, я мог бы сказать: там, где ты учился, я преподавал.

Сделав голос громче достаточно, чтобы это услышала половина притихшего зала, но при этом не переходя на крик или повышенные тона, я обратился к Варе.

— Варвара, вы хотите уйти отсюда сейчас?

Варя посмотрела на отца. Потом на меня. Потом снова на отца.

— Нет! — прямо ответила она.

Граф застыл. Рука на локте Вари не двинулась, но пальцы побелели. Теперь ему уже пришлось бы тащить дочь силой, при людях. Это было ниже достоинства, и он это понимал. Но его дочь только что отказала ему при чужих людях, и это ударило сильнее, чем он ожидал.

Граф отпустил Варин локоть. Повернулся ко мне. Шагнул ближе. Наклонился. Шёпот, слышный только мне:

— Вы мне обещали помочь с Морозовым. Ничего не сделали. И после этого вы приводите мою дочь на публичное мероприятие, нарушая мой прямой запрет?

— Я не давал вам обещаний, Дмитрий Андреевич. Я сказал, что подумаю. И я думаю. К тому же я никогда не говорил, что принимаю ваш запрет. Когда вы его озвучили, я просто сказал, что услышал вас, — тихо ответил я.

— Вы позорите мою семью.

— Никто здесь не позорит вашу семью. Варвара пришла на выставку скульптуры. С человеком, который ей нравится. Это не позор.

Варя после этих моих слов зарделась, и граф это заметил.

Он выпрямился. Лицо побелело. Я видел, как что-то в нём ломается: контроль, терпение, манеры. Жилка на виске запульсировала.

— Ты никто! — Голос накрыл весь зал. — Ты лавочник! Ты недостоин моей дочери!

Зал замер. Тишина, полная и мгновенная, как будто кто-то выключил звук. Шампанское застыло в бокалах.

Все смотрели. Скульптор, с которым недавно разговаривала Варя, закашлялся, поперхнувшись чем-то с фуршета. Лара, стоявшая у дальней стены, замерла с бокалом у губ. Анна побледнела. Рояль замолчал.

Варя стояла рядом со мной. Не отступила, не опустила голову. Стояла прямо, и по её лицу было видно, что каждое слово отца било по ней, но она не позволяла себе согнуться.

Граф тяжело дышал. Лицо красное, жилка на виске пульсировала. Он ждал ответа. Ждал, что я закричу в ответ, что ударю, что дам повод. Любой повод.

Я стоял. Молчал. Ждал. Секунда. Две. Три. Четыре. Граф открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но я заговорил именно в этот момент.

Негромко. Спокойно. Но в установившейся тишине слышно всем.

— Дмитрий Андреевич, вы только что при всех этих людях опозорили не меня, а себя и свою дочь. Если хотите поговорить, вы знаете, где меня найти. Но, прежде чем приходить, определитесь, хотите ли вы оскорблять меня или ищете моей помощи. А позволять вам продолжать сейчас я не намерен.

Протянул Варе руку. Она взяла. Пальцы легли в мою ладонь крепко, без колебания.

И на этом мы пошли к выходу. Зал расступался перед нами молча. Кто-то отводил глаза, кто-то смотрел прямо. Одна женщина у стены чуть кивнула Варе, другая отвернулась. Лара у дальней стены подняла бокал на сантиметр, когда мы проходили мимо.

Забрали наши пальто. Вышли. На крыльце я остановился. Холодный воздух ударил в лицо. Варя стояла рядом, не отпуская мою руку. Молчала. Из галереи за стеклом доносился гул: зал оживал, разговоры возвращались.

— Пётр, — сказала Варя.

Я посмотрел на неё. Глаза блестели, но не от слёз. От чего-то другого.

— Ты в порядке? — спросила она.

Она спрашивала меня. После того, что только что произошло с ней, после того, как её отец прилюдно устроил скандал, она спрашивала, в порядке ли я.

— Я? Конечно в порядке. А ты как?

— Нормально, — ответила она.

Мы помолчали. Мимо проехала карета, цокот копыт разнесся по мостовой.

— Пойдём, — сказал я. — Погуляем.

Сначала мы шли молча. Долго, минут десять. По Дворцовой, через площадь, мимо закрытых магазинов с тёмными витринами. Ветер с моря гнал соль. Варя шла рядом, руки в карманах пальто, воротник поднят. Каблуки стучали по мостовой ровно и тихо.

Потом она заговорила. Не о галерее, не об отце. О скульптуре, которую видела в новом зале: женщина с веером, бронза, работа неизвестного мастера. «Веер был сделан так, что казался бумажным. Бронза, а выглядела как бумага. Как он это сделал?»

Я предположил: чеканка по тонкому листу, потом монтаж на каркас. Варя покачала головой: нет, это литьё, но очень тонкое, такого она не видела.

Потом она перешла к Ларе: «Мне она понравилась. Настоящая. Говорит, что думает, и не извиняется.» Потом о скульпторе, с которым они больше часа обсуждали его и чужие работы.

Разговор тёк легко, и в нём не было ни слова о том, что произошло в зале. По молчаливому согласию: не сейчас. Потом. Или никогда. Были вещи важнее: бронзовый веер, кучерявая Лара, бородатый скульптор. Ноябрьский вечер и фонари на мостовой.

К Лавке мы дошли через полчаса. Набережная, знакомая дверь, колокольчик.

Ася стояла за прилавком, перебирала накладные. Подняла голову, увидела нас: Варя в вечернем платье с кружевным воротом, я в костюме. По нашим лицам, видимо, поняла, что вечер был непростым.

Глаза чуть сузились, как всегда, когда она считывала ситуацию быстрее, чем ей объясняли.

— Есть хотите? — спросила она.

Варя посмотрела на неё. Потом на меня. Потом снова на Асю. Улыбнулась, устало, но искренне.

— Очень, — ответила моя спутница.

Ася кивнула и крикнула наверх:

— Сема! Погрей ужин на четверых!

Из кухни донеслось: «Понял!» И сразу за этим звук открывающегося шкафа и стук кастрюли о плиту. Сема не спрашивал, почему на четверых и кто четвёртый. Ася сказала, значит, нужно.

Варя стояла в торговом зале, осматриваясь. Лиза в раме смотрела на Варю очень внимательно, будто пытаясь вспомнить, когда ее видела. Варя заметила, подошла ближе, улыбнулась портрету. Лиза не ответила, но выражение лица чуть смягчилось.

— У тебя тут стало уютнее, — сказала Варя. Провела пальцем по прилавку, по тёплому дереву.

— Работаем, — ответил я.

[Спасибо ей. Она мне нравится.]

Ужин организовали в саду, сели в беседке. В саду было вечно тепло, так что пальто мы с Варей сняли. Сема принёс еду.

Горячее жаркое с картошкой и морковью в большой глиняной миске, свежий хлеб, нарезанный толстыми ломтями, чайник. Расставил на столе быстро, привычно. Варя наблюдала за ним.

— Ты сам готовил?

— Сам, — сказал Сема.

— Вкусно пахнет.

— Спасибо. — Сема чуть кивнул. Ни смущения, ни гордости. Просто принял.

Мы сели. Варя рядом со мной, напротив Ася и Сема. Варя ела с аппетитом, не стесняясь: после вечера в галерее, прогулки по вечернему Грозову и всего, что было между ними, голод у нее был настоящим, и я это прекрасно понимал, потому что сам испытывал то же самое.

Она взяла второй кусок хлеба, обмакнула в подливу и съела, явно не задумываясь о том, что дочери графа, наверное, так не полагается. Но здесь она не была дочерью важного человека. Здесь она была голодной девушкой после долгого вечера.

Начав с Семы, который решил рассказать секрет приготовления своего жаркого, постепенно завязался разговор. Теплый, неторопливый, со временем он разогнался, стал по-настоящему живым и дружеским. Если во время прогулки я отвел от Вари негативные мысли, то сейчас мы втроем наполняли ее позитивными.

О том, что пора расходиться, я вспомнил только когда Варя вдруг изо всех сил зевнула. Ася предложила остаться в ее комнате, но Варя отказалась. Как бы там ни было, ее домом было поместье.

Я собрался ее проводить. И мы встали из-за стола. Вернулись в торговый зал. Варя остановилась, посмотрела вокруг. Потом отдельно на Асю.

— Спасибо за ужин. И за разговор, — сказала Варя всем.

Потом шагнула и просто обняла Асю. Та замерла. Спина прямая, руки по бокам. Секунда. Две. Потом расслабилась, чуть неловко положила руку Варе на спину.

— Приходи ещё, — сказала Ася. Коротко, без улыбки, но голос был мягче обычного.

Семе Варя пожала руку. Сема пожал в ответ, аккуратно, стараясь не раздавить тонкие пальцы в своей огромной ладони.

Мы вышли. Нашли извозчика на набережной. Я помог Варе сесть и экипаж тронулся. Ехали мы молча, и Варя в какой-то момент привалилась к моему плечу, её дыхание стало ровнее. Не уснула, но почти. Колёса стучали по мостовой, фонари проплывали мимо.

У особняка остановились. Окна были тёмными, только в одном, на втором этаже, горел свет. Варя выпрямилась, посмотрела на меня.

— Не жалей о сегодняшнем, — сказала она.

— Я не жалею.

Потом немного подумала и, протянувшись, кратко поцеловала меня в щеку, а потом, совсем как Ася недавно, выскочила из повозки и поспешила к воротам.

Я машинально приложил пальцы к щеке, где еще ощущалось тепло ее губ. М-да. Детишки…

* * *

Утро выдалось пустое. Дождя не было, но небо стояло низкое, серое, и за всё утро в торговый зал так никто и не заглянул. Я разбирал на прилавке мелкую механику, ту, что давно просила руки, и не торопился: в такие дни спешить было некуда.

Звякнул колокольчик ближе к полудню. Вошёл немолодой мужчина, за шестьдесят, в добротном пальто, знававшем лучшие годы: локти стерты, одна пуговица новее прочих, посажена недавно и не в тон. У порога он снял шляпу, огляделся и подошёл к прилавку, но не как покупатель.

— Добрый день, — поздоровался я. — Чем могу помочь?

— Добрый. — Помялся он, переложил шляпу из руки в руку. — Мне говорили, вы беретесь помогать в разных делах. Лукьян Ильич меня зовут. Я к вам с некоторой бедой, если позволите.

— Слушаю.

Внучка его, Дуня, выходила замуж. Жили они вдвоём, больше родни не было. А у жениховой семьи было заведено, что невеста приносит богатое приданое, и без него в род не берут.

Денег у Лукьяна на такое не было, собрать было не из чего. И решил он продать единственное ценное, что в доме есть: напольные часы, что достались ещё от деда и всю жизнь простояли в углу.

— Часы не из простых, — сказал он. — В них заложена дорогая артефактная составляющая, для большого дома. Они знают всех, кто в доме живёт, и где кто сейчас. Захочешь позвать кого через всё крыло, они твой зов разнесут по комнатам. Чужой войдёт без спросу, они хозяину дадут знать. В усадьбе такому цены нет. Но у меня квартира. — Он развёл руками. — Три комнаты. Я этим добром сроду не пользовался, незачем было. Так что не жалко. Наследство наследством, а Дуню замуж выдать важнее.

Дед, продающий дедовы часы ради внучкиного замужества. У меня кольнуло где-то под рёбрами, тихо и знакомо. Марина помню в её пятнадцать просила платье, которое нам было не по карману, и я тогда полночи прикидывал, что продать.

— И что с часами не так? — спросил я.

Лукьян позвал оценщика на дом. Тот часы посмотрел и сказал: ход идёт, а магия выработалась, за столько-то лет иссякла без остатка. Мёртвые часы, кому они нужны. В мастерскую их тоже не свезти, тяжелы, а помочь некому.

— Я слышал, вы с таким помогаете, — сказал он. — Мне быстро надо. Свадьба на носу. Если можете, поедемте, посмотрите на месте. Я заплачу, сколько скажете.

По-хорошему дело было не моё. Не срочное, не загадочное, обычная починка артефакта, какую и без меня сделали бы в любой мастерской, дай ей неделю. Но недели у него не было, и часы он продавал не от хорошей жизни.

— Поедемте, — сказал я. — Посмотрю. Все равно торговля почти не идет.

Сёму я позвал сверху, чтобы он постоял за прилавком, взял ящик с инструментом и вышел с Лукьяном на набережную ловить извозчика.

Жил Лукьян в доходном доме на тихой улице, на третьем этаже. Квартира оказалась небольшая и чистая: его спальня, она же кабинет, спальня Дуни, гостиная, кухня. Не тесно, но и лишнего нигде ничего нет, всё на счету.

Подготовка к свадьбе, по крайней мере той части, что касалась невесты, шла полным ходом. По гостиной сновали девушки: одна сметывала на живую нитку что-то белое, две возились с венками. На столе горой лежали цветы, и в этой горе кто-то забыл напёрсток.

Невесты видно не было, но из-за прикрытой двери её комнаты доносились голоса и смех: Дуню обряжали, примеряли, и выходить к чужому мужчине ей было не время, так что с Лукьяном мы к ней даже не заходили.

Зато в гостиной стоял жених, молодой и нарядный. Лукьян нас познакомил, звали его Егор. Он смерил меня взглядом сверху вниз.

— Вы уж побыстрее, — сказал он. — А то ведь без приданого и свадьбы может не быть.

Лукьян отвёл глаза. Я кивнул.

— Посмотрю, что можно сделать, — сказал я.

Лукьян повёл меня к себе. Часы стояли в углу спальни-кабинета, большие, старые, красивого тёмного дерева, с тяжёлым маятником за стеклом. Ход шёл: маятник качался, стрелки держали время. Мёртвой в них была только та часть, которой не видно.

Я открыл корпус и взялся смотреть. Снаружи всё было цело, дерево хозяин берёг. Но внутри, под механизмом, там, где жила магия, было пусто и холодно. Тем не менее делать предстояло немного: восстановить несколько контурных перемычек, самых тонких и потому истончившихся со временем. Полчаса работы, не больше.

Разложил инструмент, принялся. Из гостиной доносились голоса девушек, смех, лёгкая возня свадебных хлопот. Работалось спокойно.

Минут через двадцать пять в кабинет заглянул Егор.

— Ещё не закончили? — уточнил он.

— Скоро. Минут десять.

Он не ушёл. Постоял, поглядел, как я работаю, потом спросил, и спросил с интересом, какого я в нём не ждал:

— А сколько он вам платит за это?

— Мы не уговаривались, — ответил я, не отрываясь от работы.

— Я к тому, что выезд мастера-артефактора, я слыхал, удовольствие не из дешёвых. А у старика, насколько я знаю, с деньгами туго. — Он чуть понизил голос, будто делился наблюдением. — Совсем туго.

— Много я не возьму, — сказал я, не отрываясь от часов. — Работа простая. Да и приехал ненадолго, заодно ноги размял.

Егор хмыкнул, помолчал и вернулся к своему:

— Вы всё-таки побыстрее. Без приданого свадьбы не будет.

Тут я отложил манащуп. По-хорошему меня это не касалось: клиент платил за часы, а не за мои мысли. Но повторял он это уже во второй раз, причем совершенно не к месту, и я не мог больше игнорировать.

— Простите если влезаю не в свое дело, но скажите, Егор. Я верно понял, что, останься эти часы сломанными, вы на Дуне не женитесь?

— Традиция, — сказал он, пожав плечами. — Наша семья не на помойке себя нашла, чтобы брать в род кого попало, у кого и приданого собрать не из чего.

— А Дуню вы любите?

Он даже удивился вопросу.

— Конечно. Умна, красива, хозяйственна. И меня любит. Нам хорошо вместе.

— И при этом вы готовы её упустить из-за часов, потому что ваша семья так решила. Жить-то вы будете с ней, Егор, а не ваша семья. С её умом и красотой.

Он открыл рот, закрыл. Нахмурился. Зашёл с другой стороны:

— Так традицию не я придумал.

Из гостиной плеснуло смехом, кто-то из девушек вскрикнул весело, что-то уронили. Егор оглянулся на дверь, потом снова на меня. Я тем временем свёл два контура и проверил ход.

— Допустим, часов бы не было вовсе, — сказал я. — Лукьян и сам говорит, с деньгами туго. Не нашлось бы приданого, и что? Вы при всей вашей любви даже не стали бы свадьбу затевать?

Он снова открыл рот, чтобы что-то сказать, замер. На этот раз надолго.

[Кажется, до него начинает доходить.]

— Так часы же есть, — наконец выдал он уже совсем неуверенно.

— А когда вы делали предложение, вы про них знали?

Он запнулся.

— Нет. Не знал.

— Тогда зачем делали? Если не были уверены, что ваша семья её примет без приданого, на что вы рассчитывали, делая предложение?

— Я сделал предложение, потому что полюбил, — сказал он, и в голосе впервые мелькнуло что-то живое, без гонора.

— Вот и я о том. Вы сами не видите тут некоторого противоречия?

Егор не ответил. Постоял, глядя мимо меня, на часы, на их сердцевину под снятой крышкой. Потом бросил коротко:

— Работайте.

И вышел.

[Глупый ещё, милый. Но, кажется, не насквозь.]

— Хочется верить.

Дочинил я часы быстро. Когда замкнул контуры, система вновь ожила как ни в чем не бывало. Все перепроверил, закрыл корпус, собрал инструмент в ящик.

В гостиной меня ждал Лукьян. Девушки куда-то подевались, цветы со стола перекочевали в корзину, напёрсток так и лежал, забытый.

— Готово, — сказал я. — Работают. И магия, и ход.

Он обрадовался, поблагодарил, а потом замялся, понизил голос:

— А скажите… вы Егору что-то говорили? Он какой-то сам не свой вышел. К Дуне даже не зашёл, буркнул, что дела, и уехал.

— Да ничего особенного. — Я застегнул ящик. — Больше он спрашивал. Интересовался, сколько вы мне заплатите.

— Точно! — спохватился Лукьян. — Сколько с меня?

— Три тысячи.

Часы стоили не меньше сотни тысяч, но часть этих денег я взял за «вызов». Он расплатился сразу, без торга, и проводил меня до двери, ещё раз поблагодарив.

Вернулся Лукьян через два дня. С интересными новостями.