Глава 18

День стоял тихий, холодный. Внизу, в торговом зале, Ася перебирала товар, Сёма расставлял ящики у дальней стены. Мы с Жаровым сидели наверху, на кухне, за чаем: он заглянул по какому-то несрочному делу, да так и засиделся. За окном падал редкий снег, торговли почти не было, и день обещал пройти без хлопот.

Колокольчик внизу звякнул, потом ещё, потом залился без передышки. Хлопнула дверь. И снизу донёсся Асин голос, громкий и весёлый:

— Пётр! Тут к тебе! Спускайся, такого ты ещё не видел!

Мы переглянулись с Жаровым и поспешили вниз. Ещё на лестнице нас встретил отчаянный лай вперемешку с мяуканьем и звоном задетого где-то товара.

Зрелище внизу и впрямь было такое, какого я отродясь не видывал. В зале боком, спиной вперёд, отбиваясь локтями, протискивался солидный господин в добротном пальто, чиновник с головы до ног, от бакенбард до начищенных калош.

А за ним, вокруг него и на нём пёрло зверьё. Рыжий кот сидел у него на плече и щурился с полным довольством. Две собаки крутились в ногах, не пуская дальше порога, и мели хвостами пол. Кошки висли на полах пальто, псы тёрлись о калоши и лезли мордами. Все они скулили и мяукали так, будто он был им роднёй после долгой разлуки.

Ася с Сёмой кинулись выпроваживать. Сёма забирал собак охапками, по две зараз, и выставлял за дверь, а они тут же ломились обратно у него между ног; Ася гнала кошек полотенцем, и кошки уходили нехотя, оглядываясь на гостя.

Одна собака прорвалась за прилавок и засела под ним, и Сёме пришлось лезть за ней на четвереньках, кряхтя. Тех, что успели взлететь на верхние полки, куда рукой не достать, скидывала Лиза: с холста тянулась невидимая рука, снимала кота со стеллажа и опускала на пол, а сама Лиза шипела на котов и жалась в угол рамы.

В конце концов дверь захлопнули и привалили для верности ящиком. За стеклом зверьё не унялось: скреблось в дверь и лезло на окно, всё тянулось к гостю сквозь стекло.

[Вот так гость, милый. С этакой свитой только на ярмарке и показываться.]

Чиновник, оставшись наконец без свиты, снял с плеча довольного кота, которого Сёма принял и выкинул в открывшееся силой Лавки на секунду окно, оправил пальто и попытался собрать остатки достоинства. Удавалось ему это плохо: пальто было сплошь в шерсти, шляпа сбита набок, а одной калоши он и вовсе недосчитался, и было вообще непонятно, в какой момент она пропала.

— Простите великодушно, — выговорил он, — но это решительно ни на что не похоже. Я человек служащий, степенный, со мной такого отродясь не случалось.

Багровый до корней волос, он сообщил с тем достоинством, какое сумел наскрести, что прослышал, будто есть тут некий Пётр, помогающий с бедами необычного свойства, вот он, не зная, куда ещё податься с этакой напастью, и пришёл.

Жаров, привалившись к прилавку, разглядывал гостя с откровенным удовольствием и помалкивал, чтоб не спугнуть зрелище; видно было, что он с трудом удерживается от смеха.

[Чужое на нём, милый. Не своё. Кто-то навёл, а он и не знает.]

Я и сам уже видел: на госте лежал наведённый след, чужой работы, и зверьё липло не к человеку, а к этому следу.

— Сядьте, — я указал на стул.

Он сел. Я подошел и внимательно изучил его через монокль. В последнее время я просил Лавку не говорить мне сразу напрямую правду, а дожидаться того момента, когда я после самостоятельной проверки выносил личный вердикт.

На чиновнике сидела магическая аура, довольно мощная, но не враждебная, наоборот, какая-то располагающая. И, похоже, именно она приманивала к нему зверье. Но больше я уже ничего сказать не мог.

[Это артефакт-отпугиватель животных, но вывернутый наоборот, в приманку. Насколько густо им окатило гостя, я пока сказать не берусь, но явно мощно.]

Чиновнику я объяснил попроще: на вас, мол, чужой наговор, из тех, что отпугивают зверьё, только вывернутый наоборот. Он поглядел на меня так, будто это я был повинен в его беде.

— Где вы сегодня были? — спросил я. — С утра, по порядку.

Чиновник, всё ещё пунцовый, перечислил: с утра дома был, после обеда заглянул в бар, к знакомым.

— Не то, не то, — сказал я. — Где-нибудь еще, где есть еда?

Он подумал и вспомнил: заходил с утра в продуктовую лавку.

— Вот это уже теплее. В мясных и продуктовых как раз и держат такие штуки, чтоб собаки бродячие на товар не лезли. Снять можно только на самом приборе, выключить и завести заново. Стало быть, едем туда.

Жаров, слушавший всё это с растущим удовольствием, отставил кружку и поднялся.

— Я с вами. Такое грех пропустить, — заявил он.

Ася собралась тоже. Чиновника решили взять с собой: у прибора он мог пригодиться, а главное, держать его в Лавке было нельзя, не то он и под нашей дверью собрал бы всех окрестных кошек. За старшего в Лавке остался Сёма.

Но на улице сразу стало понятно, что это вполне могла быть ошибка. Как минимум, доехать до адреса на извозчике уже не было вариантом. Звери облепили чиновника плотной ласковой гурьбой и тащились за ним по пятам, и ни один извозчик, завидев такое, повозку подавать не спешил, только трогал с места порожняком. Пошли в итоге пешком.

По дороге к процессии прибавлялись новые члены. Над головами пристроились птицы: голуби, воробьи, пара ворон. Целая стайка летела следом, садилась на карнизы и снималась дальше.

Одна особенно наглая ворона уселась чиновнику прямо на шляпу и ехала так с полквартала, и согнать её он не решался, чтоб не привлекать ещё больше внимания. Прохожие оборачивались, понятное дело. Кто-то доставал обереги, кто-то хохотал в голос.

Жаров шагал с самым невозмутимым видом, заложив руки за спину, и по лицу его было видно, что давно ему не выпадало такого славного дня. Чиновник шёл, глядя прямо перед собой, и делал вид, что всё это к нему отношения не имеет.

За долгую жизнь я водил за собой разное, но звериного шествия через весь город за мной ещё не числилось.

Но до цели мы в итоге дошли. Чиновника оставили подальше, чтобы звери не лезли в магазин, туда я пошел с Асей, и хозяин, выслушав нас, всплеснул руками и тут рассказал, что мы догадались правильно.

Стоял у него отпугивающий аппарат, а нынче утром нашёл он его на полу, упавшим и пустым, без следа маны внутри. Чиновник, стоявший не слишком далеко и слышавший разговор, несмотря на зверей, так как животные почти не лаяли и не мяукали, пока могли находиться рядом со своим вождем, тут же припомнил, что да, было дело, задел он что-то у прилавка локтем, оно упало, но он не придал значения и пошёл себе.

— Вот и забрали вы всё на себя, — сказал я. — Где теперь прибор?

Хозяин развёл руками: прибор он уже снёс в починку, незачем, мол, держать сломанное. И дал адрес сервиса.

И снова пешком, теперь через полгорода. И на этом отрезке зверинец добрал своё: из подворотен и подвалов полезли крысы и тоже припустили следом, шныряя под ногами, так что прохожие шарахались уже всерьёз. Какая-то барыня взвизгнула и взлетела на тумбу, что несли грузчики перед ней, а крысы, на неё и не глядя, деловито трусили за нами своим маршрутом.

На углу дорогу нам заступила городская стража: что, мол, за балаган, а ну прекратите безобразие. Жаров, не меняясь в лице, сунул им под нос корочку МОЛОТа и сказал пару слов вполголоса, и стража отступила, решив не связываться с ведомством, про которое лучше ничего не знать.

Я на ходу попытался объяснить, что мы как раз идём это безобразие прекращать, но нас уже пропустили.

Тут чиновник, который всю дорогу крепился, не выдержал и принялся мне выговаривать: отчего так долго, и когда это кончится, и что он не нанимался полдня водить за собой по городу крыс на потеху всему Грозову. Говорил он долго и обиженно, и в конце концов мне просто надоело его успокаивать.

— Я могу и уйти, — сказал я спокойно. Он все-таки был уже не маленьким. — Дальше разбирайтесь сами, с крысами и со всем прочим.

Чиновник осёкся на полуслове. Без меня ему было никуда, и он это понимал не хуже моего. Дальше шли молча.

В сервисе, среди отложенного в починку хлама, отпугиватель нашёлся быстро. Я взял его в руки, маленький латунный короб с решёткой, нашёл, как выключить, погасил и завёл заново, возвращая прибору штатный лад.

Подействовало сразу. Кошки первыми потеряли к чиновнику интерес: умылись и побрели прочь. За ними потянулись собаки. Разлетелись птицы, расточились по щелям крысы.

Двор и улица перед сервисом помаленьку опустели, будто и не было ничего. Чиновник стоял посреди этого внезапного безлюдья, обмякший, и всё оглядывался, не веря, что свита его наконец покинула.

Артефактор из мастерской, у которого короб и лежал, проводил эту процессию взглядом, потом посмотрел на меня круглыми глазами, а потом вдруг выпалил:

— Предоплату я не верну!

То, что починил прибор я, а не он, его нисколько не смущало. Жаров рядом тихо фыркнул в кулак.

Звери разошлись окончательно и все, кроме одной собаки. Лохматая дворняга неопределённой масти от чиновника не отстала: наговор спал, а она всё терлась у калош, заглядывает в глаза и виляла хвостом просто так, без всякого волшебства.

Чиновник поглядел на неё сверху, поморщился, проворчал что-то про репьи да блох, про то, что собака в доме разводит грязь. Потом махнул рукой, сел и почесал пса за ухом.

— Сколько я вам должен? — спросил он меня.

— Заплатите за химчистку одежды нам всем, — вздохнул я. — И пятьсот рублей сверху, и сочтемся.

* * *

Колокольчик звякнул и, выйдя из второго зала на звук, я увидел неожиданную знакомую. Наталья Белозерова, несколько месяцев назад она приходила вместе с братьями за помощью по дедову делу, та самая, что ушла тогда от мужа, который её бил.

Выглядела она в целом нормально, но как-то нервно. Вошла, не поздоровавшись толком, встала у прилавка и принялась тереть запястье одной руки другой, будто ей было зябко.

— Садитесь, — сказал я и показал на стул.

Она села, помолчала, собираясь, и заговорила тихо, сбивчиво.

— Я к вам, Пётр Алексеевич, по глупому делу. Вы нам в прошлый раз помогли не только с артефактом, и я подумала, что и на этот раз вы поможете разобраться, что со мной. Сама не знаю, как и сказать. — Она снова потёрла запястье. — Меня последние недели тянет вернуться к мужу. К бывшему. К тому самому.

Я в удивлении поднял бровь.

— Я ушла от него и ни дня не жалела, — продолжала она. — Я знаю, что он со мной делал. Заявление написала, на развод подала, всё, как надо. А теперь просыпаюсь утром и думаю: может, зря. Может, я сама была виновата, довела. — Голос у неё дрогнул, она его выровняла, будто придавила ладонью. — Я этих мыслей боюсь, как чужих. Они не мои. А приходят и приходят, каждое утро, и всё громче.

[На ней аура артефакта, причем очень мощного. Что он с ней делает, по следу не разберу, но что наведенный этот эффект — почти наверняка.]

Я присмотрелся. Действительно, в ауре Натальи присутствовал посторонний отклик. Почему Лавка решила, что артефакт мощный. А я не понял, след был довольно слабым, видимо, какие-то косвенные признаки.

Значит, не сама она до этого дошла, и то, что мысли ей чужие, ей не мерещилось.

— Послушайте, не попадалось ли вам в последнее время чего-нибудь нового, странного: вещицы, подарка, украшения? — спросил я.

Наталья подумала и качнула головой. Ничего такого, жила как жила, на люди почти не выходила.

— А родные? — спросил я. — Как они вообще после той истории? Вы втроем приходили пару раз летом, потом перестали.

— Мы начали было сходиться. — Она чуть повела плечом. — Дед и вы рассорили и помирили нас разом, мы и потянулись друг к другу. Но нормально после всего, что было, конечно, не получалось. Ругались, ссорились, особенно отец с матерью.

Я кивнул, понимая причину. Иван Николаевич, отец Натальи, Игоря и Алексея, спился и стал, фактически, бомжом, после того как жена ушла от него к другому. Так что их ссоры меня ни капли не удивляли.

— Но это было так, знаете, на бытовом уровне. Но в последние недели всё у меня совсем наперекосяк пошло, причем вроде как не только у меня, но и у них. Но у меня мысли эти начали появляться, так что к братьям и родителям я почти не заглядывала, что у них там творится, толком не знаю.

Я сложил услышанное в уме. След на Наталье, нелады в семье, навалившиеся разом и на всех. Выходило, что причина не в ней одной, а тянется к кому-то ещё из родни, и дёргать надо за всю ниточку. Один это предмет на всех или у каждого свой, я пока не знал. Но проверить стоило, обойдя всех по очереди.

— Вот что, Наталья, — сказал я. — Мыслям этим не верьте, они и правда не ваши. А откуда они к вам пришли, мы выясним. Дайте мне адреса ваших братьев и родителей.

Она дала. Уже у двери обернулась и сказала ровно, без выражения, отчего вышло только страшнее:

— Я ведь к нему вчера чуть не пошла. Уже и пальто надела.

Дверь за ней закрылась. Я кликнул Асю. На такие обходы я давно привык брать её или Сёму, мало ли.

* * *

Первым по адресу был Игорь, младший из братьев. Открыл он не сразу, а когда открыл, я его едва узнал.

Игорь был пьян. Не вусмерть, но крепко приложившийся, в несвежей рубахе навыпуск, с двухдневной щетиной, какой я за ним не помнил. За его спиной в квартире стоял бардак: немытая посуда горой в тазу, пустые бутылки выстроились вдоль стены, спёртый кислый дух давно не проветренного жилья. Сесть гостям он не предложил, потому что и сесть-то было некуда: всё было занято, завалено или залито.

— А, мастер. — Он криво усмехнулся, и на левой щеке мелькнула знакомая ямочка, единственное, что в нём осталось от прежнего. — Проходите, коли не брезгуете. У меня, как видите, приём не для гостей.

Говорил он, заплетаясь, перескакивая с одного на другое, но суть я выловил. У него всё рушилось с девушкой. Познакомились летом, и это была практически любовь с первого взгляда. Он кольцо уже купил, копил на него долго, собирался делать предложение. А пару недель назад его будто отрезало: проснулся и понял, что не любит её, и сам не возьмёт в толк, куда всё подевалось.

— Вот вы мне объясните, Пётр Алексеевич. — Он ткнул в мою сторону стаканом, расплескав. — Я ведь любил её. По-настоящему. А теперь смотрю и ничего. Пусто, как в выпитой бутылке. И ругаемся теперь без конца, она плачет, кричит, что я не я. А я и сам знаю, что не я, да поделать ничего не могу, не возвращается оно, и всё. — Он отхлебнул, сгорбился над стаканом. — Вот и сижу. И пью. Чего ещё делать-то.

Он порылся в кармане висевшего на стуле пиджака, достал коробочку, щёлкнул крышкой. Внутри лежало кольцо, простое, тонкое, видно было, что не из дорогих, но выбранное с тщанием и купленное не вдруг. Игорь поглядел на него мутно.

— Вот. Берёг. А теперь смотрю и не пойму, для кого берёг и зачем. Хоть назад неси, да совестно.

Я слушал и чуял на нём то же, что Лавка показала мне на Наталье: чужой наведённый след, такой же по рисунку. Как и на Наталью, артефакт оказал разрушительный эффект, но уже другой. Отнял любовь, тогда как у Натальи — самоуважение или веру в свободу — что-то такое.

Ася тем временем тихо приоткрыла форточку, впуская морозный воздух, и отставила к стене пустой штоф, об который я едва не запнулся. Игорь на это не обратил внимания.

Про родных он ничего сказать не мог: засел дома, пил, ни к кому не ходил и никого к себе не звал. Я попрощался, велел только воды пить побольше и поменьше прикладываться, на что он опять усмехнулся криво и обещать ничего не стал.

[Жалко его, милый. Сидит в этой норе и сам себя стыдится.]

— Жалко, что говорить, — кивнул я.

Но жалостью тут было не помочь, помочь могло одно: найти и убрать ту вещь, что их всех держала за горло.

* * *

Вторым был Алексей, старший. Этого я помнил крупным, тяжёлым, привыкшим продавливать собой и своим делом любую комнату, в какую входил. Но открывать мне никто не вышел: дверь оказалась незаперта, а сам он лежал на диване в комнате, не раздетый, лицом к стене, и не повернулся на стук и на скрип двери.

В квартире стояло запустение, но не такое, как у Игоря. Не пьяный разгром, а тихое опускание рук: пыль, нетронутая еда, присохшая к тарелке на столе, задёрнутые средь бела дня шторы. Дорогая мебель, хороший костюм, брошенный комом на стул, и поверх всего этого добра, нажитого с таким напором, лежал слой безразличия.

А у порога, поскуливая, топталась собака. Лохматая, немолодая, она ткнулась мне в колени, заглянула в глаза и снова заскулила, тихо, безнадёжно. Я вспомнил: Дужа, его собака, девять лет, та самая, про которую он когда-то сказал мне, что она единственное его близкое существо. Было видно, что ее давно не кормили: бока ввалились, шерсть свалялась, миска у стены стояла сухая, вылизанная до блеска.

Ася, не спрашивая и не дожидаясь, ушла на кухню. Погремела там, нашла что-то годное, вернулась, наполнила миску и налила в другую воды. Дужа кинулась к еде так, что миска поехала по полу, а Ася присела рядом на корточки и придерживала её, тихо гладя собаку по спине, пока та ела взахлёб.

Алексея пытался растормошить минут десять, пока Ася занималась псом. Наконец, он заговорил, не вставая, не оборачиваясь, глядя в стену.

— Сперва я извёлся из-за всей этой грызни семейной, — сказал он глухо, без прежней своей командной тяжести в голосе. — Не мог сосредоточиться, дела из рук валились, сделки срывал. А недели две назад накатила, видимо, окончательно эта хандра: да зачем оно всё? Дело, деньги, беготня, кому уважение, кому страх. Кому это надо? И лежу вот. — Он помолчал, и в этом молчании было больше, чем в словах. — Дужу, говоришь, не кормил? Не помню. Не до неё было.

Я огляделся. Всё тут было дорогое и добротное, нажитое тем самым напором, что теперь его покинул, и всё это лежало мёртвым грузом, ненужное хозяину.

Тот же след лежал и на нём, ровно такой, как на брате и сестре. Я не стал ни корить его, ни уговаривать встать, толку бы вышло столько же, сколько от уговоров встать здоровому человеку со сломанными ногами. Вместо этого я спросил про родителей: не появлялось ли у них в последнее время чего-нибудь нового, странного.

Алексей подумал, тяжело ворочая придавленную апатией мысль, и не сразу.

— Отец… — выговорил он наконец. — Отец недавно матери что-то подарил. Заколку какую-то, серебряную, старинную, видную. Расщедрился вдруг ни с того ни с сего. Помириться, что ли, надумал под старость. — Он усмехнулся в стену, коротко и невесело. — Помирятся они, как же.

Я переглянулся с Асей. Вот она, ниточка: отец, мать, нежданный подарок, и через короткое время вся семья наперекосяк. Мы поднялись. Дужа, наевшись, проводила нас до двери и осталась на пороге, провожая глазами уже не так безнадёжно.

* * *

Мать этой троицы, Мария, жила на Кленовой, в жёлтом доме на втором этаже. Скандал я услышал ещё на лестнице. За дверью кричали двое, женский голос и мужской, наперебой, зло, не слушая друг друга.

— … по барам шляешься ночи напролёт, а мне перед людьми отчитываться! — это она.

— Тебя со Марлаговым под руку видели! Соседи видели! — это был муж, Павел.

— А хоть бы и видели! Тебе-то что за печаль, ты дома и не ночуешь!

Я постучал, потом, не дождавшись, толкнул незапертую дверь и вошёл. Они стояли друг против друга в тесной прихожей, оба красные, и уставились на меня разом, осёкшись.

Я назвался, сказал, что пришёл по делу, от Натальи, и что дело срочное. Скандал на чужом человеке сбился и они раздумали продолжать, так что Павла я попросил пока выйти на кухню, остыть, и он, побурчав, что в собственном доме его же и выпроваживают, ушёл.

Мария осталась, ещё тяжело дыша, комкая в руках передник.

— Чего вам Наталья наговорила, — буркнула она, не глядя. — У нас всё хорошо.

— У вас всё плохо, Мария. И не только у вас, а у всех ваших детей разом, — сказал я ровно. — И причина у этого, думаю, общая. Скажите, муж ваш бывший, Иван Николаевич, дарил вам недавно что-нибудь? Украшение какое-нибудь?

Она нахмурилась, припоминая, потом фыркнула.

— Дарил. Заколку. — Она сходила в комнату и вынесла её, положила мне в ладонь, чуть ли не с облегчением, будто рада была сбыть с рук. — Расщедрился старый чёрт под старость лет.

Заколка легла мне в руку, и я даже без рисунка маны узнал этот стиль. Серебряный Век. Это был артефакт прошлой эпохи. И в нем, под старым серебром, сидела недобрая магия.