Глава 19

Вот оно, одно на всех. Кто бы ни купил эту вещь и с каким умыслом, она тянула из каждого в этой семье самое для него дорогое. Из Натальи — веру в себя и свои силы, из Игоря — любовь, из Алексея — рабочий азарт и хватку, из Марии — семейность, если можно было так сказать.

Объяснять Марии я ничего не стал. Просто тихо и без вспышек, погасил то, что жило в серебре. Магия в заколке осела, дрогнула и стихла. Здесь не было ничего сложного, это как нажать кнопку «выключить».

И я знал, что в этот самый миг наговор спал разом со всех: с Натальи, с Игоря, с Алексея, с самой Марии, со всех, кого серебро держало.

— А что вы теперь думаете о Павле? — спросил я для проверки.

— Что козёл и бабник, — ответила Мария не задумываясь ни на миг. — Как думала, так и думаю.

Я кивнул про себя, вздохнув. Наговор-то я снял, а дрова, что они наломали за эти две недели, остались лежать, как лежали. Серебро отравило, подтолкнуло, а ругались и расходились они уже сами, по-живому, всерьёз, и одним гашением заколки этого было не склеить.

— Вот что, Мария, — сказал я. — Приходите-ка завтра ко мне в Лавку вместе с мужем к семи. И детей ваших я позову, и Ивана Николаевича. Всей семьёй соберётесь. За ночь остынете, а там и поговорим начистоту.

Она поглядела на меня с сомнением, поджала губы, но кивнула. Заколку я забрал с собой, теперь безопасную, и опустил в карман, подальше от греха.

* * *

Отец, Иван Николаевич, жил теперь не в ночлежке, как прежде, а на квартире, которую снял ему Алексей: видно, и впрямь семья тянулась друг к другу всё это время, пока серебро их не растащило по углам.

Наговор на нем уже не работал, да только серебро серебром, а на нем эффект тоже сказал за две недели.

Дверь стояла незапертая. В квартире было сумрачно, накурено, душно; на полу и на столе пустые бутылки, окурки в блюдце, нетронутая, заветренная еда.

Сам Иван Николаевич сидел на полу у кровати, привалившись к ней спиной, осоловелый, мутный, с обвисшим лицом. Меня он узнал не сразу, а узнав, попытался подняться и не сумел, только сполз ниже.

— А-а, мастер. — Язык у него заплетался, ворочался тяжело. — Это вы… Водки нет, не обессудьте, всю того… — Он повёл рукой по сторонам, обводя своё богатство.

Мы с Асей подняли его, подхватив с двух сторон, довели до кухни. Я сунул его голову под холодную воду из-под крана, подержал, не слушая мычания и слабого сопротивления, потом ещё раз и ещё. Ася тем временем сварила крепкого чаю.

Чашку за чашкой мы вливали в него, заставляя жевать хоть какую-то еду. Ася подкладывала ему хлеб, и он жевал покорно, как ребёнок.

Понемногу муть в глазах его осела, взгляд сделался осмысленнее, и он, обмякший, мокрый и пристыжённый, наконец сел относительно ровно на табурете, держа чашку обеими руками, чтоб не расплескать.

Руки у него подрагивали, и чай всё равно выплескивался через край на колени, а он того будто не замечал.

— Зачем вы это, — пробормотал он, не поднимая глаз. — Бросили бы меня. Кому я нужен. Сам не пойму, зачем по утрам встаю.

У него, похоже, артефакт Серебряного Века отнял чувство собственного достоинства или что-то в этом духе.

— Завтра вечером в семь, Иван Николаевич, приходите ко мне в Лавку, — сказал я, когда он совсем пришёл в себя. — Будет вся ваша семья. И дети, и Мария. И вы будете, трезвый.

Он долго молчал, глядя в чашку, в которой ещё качался чай.

— Стыдно мне, — выговорил он наконец, и в надтреснутом голосе на миг проглянуло что-то от прежней, давно пропитой породы. — Перед детьми стыдно таким являться. Я ж им и так… всю жизнь.

— Вот трезвым и явитесь, — сказал я. — До завтра время есть. Отоспитесь.

Он кивнул, медленно, тяжело, и пообещал прийти. Уходя, я собрал по квартире всё, что нашёл недопитого, и забрал с собой, чтоб не было ночью соблазна. Невелика была помощь, да другой на эту ночь у меня для него не нашлось.

* * *

Оставалось замкнуть круг. С матерью и отцом я договорился, но оставались дети. Игоря, Алексея и Наталью нужно было еще раз объехать и назначить время встречи.

У всех троих наговор уже спал, я это видел: Игорь был хоть и хмурый, помятый, но трезвее прежнего и смотрел осмысленнее, в глазах у Алексея появилась хоть какая-то жизнь, а Наталья под конец мне даже улыбнулась. Но этого было мало.

Каждому я сказал одно: завтра, в Лавке, в семь, всей семьёй. Игорь хмыкнул, но обещал быть. Алексей долго смотрел в потолок, потом спросил, можно ли с Дужей. Можно, сказал я. Наталья тоже обещала быть.

Похоже, для этой семьи мне предстояло до самого конца быть частным психологом.

* * *

Назавтра они пришли все шестеро. Я ждал этого и с закрытия приготовился: освободил середину зала и натаскал с кухни стульев, расставив их широким полукругом, чтоб они видели друг друга, а не одного меня: разговор предстоял не мой с ними, а их между собой, я тут был сбоку припёка.

Пришли они не вместе. Сперва Наталья, одна, минута в минуту. За ней, порознь, братья: хмурый Игорь и тяжёлый, медленный Алексей со своей собакой, которую Ася увела на второй этаж в сад, и эти двое, войдя, встали по разным углам, будто и в одной комнате им было тесно.

Потом Мария, а следом, держась от неё поодаль, новый её муж Павел. Последним, припозднившись, явился Иван Николаевич; от него ещё тянуло вчерашним, но пришёл, и то ладно, а я уж думал, не явится вовсе, постыдится или снова выпьет.

Рассаживал я их сам, по одному, разводя по местам так, чтоб бывшие супруги не сели бок о бок и чтоб между братьями и матерью оказался кто-то третий. Они не противились, шли куда веду, притихшие, чужие друг другу.

Вид у всех был неважный. Алексей опустился на стул тяжело и сидел, уставившись в пол. Игорь хмурился и тёр висок, то ли с похмелья, то ли с недосыпу. Наталья села на самый край, прямая, сцепив руки на коленях, и держала спину так ровно, что мне на секунду стало больно за нее.

Мария устроилась, вся как-то сжавшись, поджав губы, комкая в руках платок. Иван Николаевич против вчерашнего был трезв, но мят и сер лицом, и трезвость эта, видно, далась ему тяжело и держалась на одном упрямстве.

А Павел сел с самого края, чуть отодвинув стул из общего полукруга, и оглядывал всех с видом человека, которого затащили разбираться в чужой давней сваре, до которой ему нет никакого дела.

И вот они сидели передо мной подавленные, тихие, придавленные каждый своим. В зале было тихо. Никто не заговаривал первым: то ли стыдились, то ли просто отвыкли сидеть в одной комнате, при этом не в сваре.

[Тяжело им.]

Обвёл их взглядом, дал тишине устояться и заговорил.

— Я позвал вас не чай пить, — сказал я. — Сперва мы с вами кое в чём разберёмся. Все вместе, разом. Я буду спрашивать и говорить, а вы пока послушаете. Перебивать друг друга и собачиться я не дам никому, иначе мы только хуже наделаем. Но сказать дам каждому, до конца. Я вам не судья и мирить вас не возьмусь, мириться вам придётся самим. Моё дело тут малое: разложить по полочкам, что у вас стряслось, чтоб вы увидели всё целиком, а не каждый из своего угла. Уговор?

Никто не возразил. Наталья едва заметно кивнула, Игорь дёрнул плечом, остальные промолчали, и это молчание я взял за согласие. Павел хмыкнул, но тоже смолчал.

— Начнём не с того, что вы поссорились не просто так, в этом виноват артефакт, — сказал я. — С ним попозже. Начнём с того, из-за чего вы цапались ещё до неё, когда только-только начали сходиться всей семьей. Чтоб по-честному.

Все взгляды устремились на меня. Я не собирался разбирать каждый случай, иначе мы и до утра не управимся. Они вполне могут справиться с этим самостоятельно.

Мне надо лишь показать причину конфликта и подтолкнуть к решению. И я начал:

— Подумайте сами. Чужой человек нам безразличен, и это не грех, так уж мы устроены. Что бы с чужим ни сталось, удача ли, беда, нам ни тепло ни холодно: пожалели на минуту либо позавидовали немного, да и забыли. А вот кто нам дорог, того мы принимаем близко к сердцу всего, целиком, и доброе его, и худое. И когда с таким человеком неладно, а мы не можем ни смириться, ни помочь, мы маемся сами, не находим себе места. А намаявшись вдоволь, в конце концов виним его же в том, что нам из-за него больно. Так оно и выходит, у всех без разбору. И стыдного в этом нет. Надо только разглядеть это в себе и вспомнить, с чего всё начиналось. А начиналось с того, что человек этот вам дорог. Иначе не болело бы вовсе.

Они притихли, и тишина теперь стояла другая, не давящая, а слушающая. Алексей не отвёл от меня тяжёлого взгляда, и что-то в его лице нехотя смягчилось, будто он расслышал в моих словах и своё.

Мария тихо шмыгнула носом и отвернулась к окну. Наталья медленно разжала сцепленные руки.

— И ещё одно скажу, начистоту, без утешений. — Я не стал подслащивать. — В тот раз, с дедовым ларцом, у вас всё сладилось за пару встреч. Скоро. В этот раз так не выйдет, и я не хочу, чтоб вы ждали лёгкого и потом руки опустили. Тут придётся стараться, и подолгу. И не раз ещё вы наступите на те же самые грабли, и снова перессоритесь, и решите, что всё впустую. К сожалению, это правда. — Я обвёл их взглядом. — Но если всякий раз, как накатит злость, вы будете помнить одно: что злость эта оттого, что человек вам нужен, и что он на вас злится по той же самой причине, а не оттого, что вас не любит, тогда вы себя вытащите. Не вдруг, не за день и не за месяц. Но вытащите. Одной семьёй вы уже прошли через дедовы условия, через ту первую беду, и вышли из неё. Эта не больше той, просто длиннее. Пройдёте и эту, дайте только срок и не бросайте на полдороге.

Игорь усмехнулся было, привычно, криво, да усмешка не вышла и сползла с лица.

— Теперь о том, что натворила заколка, — сказал я. — И тут, по правде, мои слова уже не помощники. Я вам чужой, со стороны. Отнятое вернуть может только тот, кто близко, и не сразу. Так что давайте хоть начнём сегодня, а дальше уж сами.

Я начал с Натальи.

— У вас, Наталья, та вещь отняла самое нужное: веру, что вы поступили верно и достойно, уйдя от человека, который вас унижал и поднимал на вас руку. Оттого вас и потянуло к нему назад. — Я оглядел остальных. — Не скажет ли кто чего?

Повисло молчание. Потом Мария, не поднимая головы, выговорила:

— Ты правильно сделала, Наташа. Что ушла. Я тогда… неважно, что я тогда. Правильно ты сделала. Слышишь?

Наталья вскинула на мать глаза, удивлённо, будто не сразу поверив. У неё была обида на мать, что та не выслушала, когда она хотела пожаловаться на мужа. Тогда Наталья и пошла к деду, он выслушал. При последнем визите женщина об этом рассказала.

Игорь буркнул с другого края, что да, и нечего тут, и так ясно. Я кивнул и повёл круг дальше.

— Игорь. У вас отняло любовь к вашей девушке, и вы решили, что её и не было. Так вот: она никуда не делась, её только придавили на время. Чувство ваше настоящее, — объяснил я.

— Это так, — тихо сказала Наталья за брата. — Я вас вместе видела. Настоящее.

— Ты, это… прости, сын. — Проговорил Иван Николаевич. — Она просто на мать твою очень похожа, я и психанул… Но девушка она и правда прекрасная, и видно, что любит тебя, и ты ее любил по-настоящему.

— Алексей. У вас отняли ваше дело, и вы решили, что без него вы пустое место. — Я посмотрел на него. — Это не так, и кто-нибудь из родных вам, надеюсь, это скажет.

— Не пустое, — обронил вдруг Иван Николаевич. — Ты, Лёша, сам себя сделал, с нуля, без моей помощи. Это в тебе, не в работе. Работу бросил, а сам-то остался.

— Может я тут немного лишний, но я тоже скажу, — вдруг вклинился Павел. — Не в обиду остальным будет сказано, но Маша много рассказывала про своих детей и с ее рассказов я тебя, Алексей, не только зауважал, еще даже не будучи с тобой знакомым, но и, когда у меня самого были какие-то трудности в работе, часто думал, как бы ты мог поступить на моем месте и что ты бы ни за что не отступил. Так что работа твоя ни капли не бесполезна и сам ты огромный молодец и настоящий мужчина, честное слово.

Алексей глянул на отца, на Павла, и что-то в его тяжёлом лице дрогнуло и не сразу разгладилось.

Дошло до Марии.

— У вас, Мария, заколка вытравила тепло к новому браку, к жизни с Павлом, — сказал я.

Но закончить мысль я не успел. Заговорил Иван Николаевич. Он смотрел в пол, и слова шли тяжело, через силу.

— Это я. — Он сглотнул. — Я её купил, заколку эту. Не думал, что так обернётся, видит бог, не думал. Мы так рассорились в один день, я захотел насолить. Отплатить. И за ссору, и за прошлое. А на толкучке мне подвернулся один, торговец, расхваливал эту вещицу: возьми, говорит, она справедливость восстановит, всё по местам расставит. Я и взял. Он просил немного. И тебе подарил. Сам не понимая толком, что беру и что делаю.

Признание повисло в зале. Мария смотрела на бывшего мужа молча, и в этом молчании копилось всё всякое, готовое прорваться.

Я не дал этому вырваться. Зацепился за другое.

— А каков он был с виду, тот торговец? — спросил я ровно, будто из праздного любопытства.

Иван Николаевич наморщил лоб, припоминая.

— Высокий. Полноватый. Седой, волосы назад зачёсаны, гладко. Нос с горбинкой. И глаза… глаза такие, что потом не забудешь, как ни старайся.

Я слушал молча. Описание было мне знакомо, и знакомо нехорошо. Но виду я не подал, лицом не дрогнул. Вернулся к взаимной поддержке.

Нашлись теплые слова и и для Марии, и для Павла, и для самого Ивана Николаевича. Круг замкнулся.

— Вот и всё, что я могу, — сказал я, разводя руками. — Дальше я вам не нужен. Нужны вы сами, друг другу. Держитесь вместе и постарайтесь, чтоб та самая связь, через которую вас ударил артефакт, вас же и вытянула. Связь у вас крепкая, раз через неё так больно бьёт.

Мария первой пришла в себя настолько, чтоб вспомнить о деле, и полезла было за кошельком.

— Сколько мы вам должны, Пётр Алексеевич? За вчерашнее, за сегодняшнее, за все хлопоты, — спросила она.

— И думать забудьте, — сказал я. — Ничего вы мне не должны. Это я перед вами в долгу.

Мария подняла брови, не поняв.

— У меня, видите ли, благодаря вашим детям теперь в лавке сад, — сказал я. — Хороший сад. Они ко мне приходили, чтобы в саду посидеть пару раз летом, а потом перестали. Но сад-то за мной остался. А за то, чтобы его открыть, ваши дети отказались от трех очень дорогих артефактов. Так что считайте, за мной должок: сад без вас простаивал. Тысяч на девятьсот, почитай, недогостили. — Я позволил себе усмехнуться. — Так что уберите кошелёк, Мария. Долг за сад зачтём, и квиты.

Игорь, коротко хмыкнул, в первый раз за весь вечер.

— А что, — сказала вдруг Наталья, оглядев своих, — вы не против, если мы в этом саду немного побудем? Все. Вместе. Прямо сейчас.

Против никто не оказался. Я кликнул Асю и Сёму, и мы всем гуртом, шумно и неловко, перебрались из зала в сад.

Погода в саду была неизменной вне зависимости от сезона: мягкое, приятное тепло поздней весны и раннего лета, мягкий свет неба без солнца.

Гости, особенно старшее поколение, в саду ни разу не бывавшие, выйдя в него через обычную дверь, примолкли и заозирались: такого они явно не ждали. Сема, как, по большому счету, главный хозяин сада, с учетом того, что возился тут девяносто процентов времени именно он, показал Белозеровым все свои посадки, предложил скушать огурчиков прямо с грядки, прямо при гостях нарвал мяты для чая. А потом, спохватившись, убежал на улицу в кафе по соседству за чашками, потому что на девятерых посуды у нас не было.

Рассаживались кто как сумел. Мария с Натальей сели в беседке, рядышком. Иван Николаевич устроился поодаль, на скамье Семы, грел руки о чашку и к семье особо не лез, но и не ушёл. Игорь остался стоять, опершись о заборчик беседки, а Алексей, как и в тот самый первый раз, опустился прямо на траву, и Дужа тут же улеглась рядом и положила морду ему на живот, и он, не глядя, опустил на неё тяжёлую ладонь.

Ася разливала чай, переходя от одного к другому. Сёма пристроил на стол блюдо с пряниками и встал в сторонке, на всякий случай приглядывая, как бы кто кому не сказал лишнего, но лишнего никто говорить не собирался. Разнося пряники, он задержался у Алексея и потрепал Дужу за ухом, и пёс лениво стукнул хвостом по траве, признав ласку.

Говорили мало и негромко. Перекидывались короткими, осторожными словами, заново, с опаской, друг к другу примеряясь после всего, что было.

Игорь спросил Алексея, как пёс; Алексей буркнул, что ничего. Мария, не глядя, подлила Наталье чаю, и Наталья тихо сказала спасибо. Иван Николаевич раз кашлянул, будто собираясь что-то сказать, но не сказал, только поднял на детей глаза и опять опустил.

Павел, посидев особняком на противоположной от дам стороне стола, в конце концов придвинулся к Марии поближе и завел тихий разговор с Натальей, кажется, об обстоятельствах появления этого сада. Мария ничего не сказала, но и не отодвинулась. Потом Наталья тихо спросила у матери что-то про дом, и Мария, помедлив, ответила, и они заговорили о пустяках, о домашнем да о соседском.

Мелочи. Но из таких мелочей все и складывается, если складывается вообще.

Я сидел чуть поодаль, на траве, прислонившись спиной к живой изгороди, и в разговор не лез. Своё я сделал. Дальше им предстояло долго и трудно вытягивать друг друга из той ямы, что они сами себе нарыли за годы, и я по чести не знал, выйдет ли у них.

Но они сидели в моём саду, все шестеро, пили чай и говорили, пусть через силу и вполголоса, и Дужа дремала у Алексея на животе, пока Ася, усевшись рядом, неторопливо гладила ее по боку. На сегодня этого было довольно.

А дальше… посмотрим.