Глава 3

Ехали мы в извозчичьей пролётке. Жаров сел напротив. Молчал. Явно не из неловкости, а по привычке.

Следственный отдел МОЛОТа располагался на третьем этаже каменного здания в Старом городе, в квартале от управы стражи. Ничего общего с бюрократическими коридорами ОБЛИКа, где я бывал несколько раз. Впрочем, оно и не удивительно.

Кабинеты были маленькие, за каждой дверью слышались голоса. На стене в коридоре висела доска с пришпиленными листами, на некоторых были нарисованы манаконтуры каких-то артефактов.

Несколько человек прошли мимо, кивнув Жарову, и в каждом из них чувствовалось то же, что в нём самом: выучка, экономность, внимание. Ни один не посмотрел на меня дольше секунды, но я был уверен, что каждый запомнил моё лицо.

По дороге к хранилищу прошли мимо открытого кабинета, и я успел увидеть стену, сплошь увешанную схемами и светописями. На одной из них красным были обведены светописи семи разных предметов из женских сумочек, очевидно, те самые подделки. Кто-то работал над этим делом параллельно, составлял карту, искал связи. МОЛОТ не шутил.

Жаров провёл меня в хранилище улик: комната с металлическими стеллажами, каждая полка пронумерована. Попросил подождать перед столом, ушел в ряды стеллажей, вернулся, держа в руках три коробочки, поставил. Открыл.

Брошь. Заколка для волос. Браслет.

Все три вещи были небольшими и красивыми. Брошь в виде стилизованного листа с тонкими прожилками, заколка для волос с орнаментом из переплетённых линий, браслет с мелкими звеньями, каждое чуть отличающееся от соседнего.

Даже мёртвые, без действующих контуров, они выглядели дорого. Мастер, делавший подделки, обладал безупречным вкусом: ни одна деталь не была грубой, ни одна линия не фальшивила. Если бы увидел их на витрине, не зная историю, купил бы не раздумывая хотя бы как очень красивый подарок той же Варе.

— Можно взять? — спросил я.

Жаров кивнул. Я поднял брошь, повертел в пальцах. Вещь была лёгкой, металл прохладным. Ни вибрации, ни тепла. Пустышка. Контуры были пусты, как Жаров и сказал. Положил, взял заколку. То же самое: тишина внутри. Мёртвый металл, раньше прикидывавшийся живым.

— Мне нужно изучить их в лавке, — сказал я. — У меня там инструменты, которых здесь нет.

Жаров помолчал. Посмотрел на подделки, потом на меня.

— Это улики.

— Понимаю. Можете присутствовать. Ничего не пропадёт.

Ещё одна пауза. Потом кивок.

В лавке Ася принесла чай (Жаров отказался) и ушла к себе. Я разложил три предмета на рабочем столе в кабинете. Зажёг лампу, хотя за окном было ещё светло: для работы моноклем нужен был ровный свет без бликов. Надел монокль, подождал, пока глаз привыкнет.

Первой взял брошь.

Контуры были мертвы и пусты, так что обычным магическим восприятием я не мог увидеть ману внутри, но сами контуры еще находились внутри материала. И монокль отлично показывал остаточную структуру: тончайшие линии, проложенные с хирургической точностью. Повернул брошь, рассматривая каждый слой.

— Три уровня контуров, — сказал я вслух. — Несущий, рабочий, стабилизирующий. Стандартная архитектура для аксессуарных артефактов. Но способ нанесения нестандартный.

Жаров стоял у стены, скрестив руки. Слушал.

— Не гравировка. Гравировщик оставляет характерные заусенцы на поворотах, микросколы в местах, где резец меняет направление. Здесь ничего подобного. Линии чистые, как нарисованные. — Повернул брошь ребром. — Не штамповка: штамп даёт одинаковую глубину по всей длине, а эти линии плавают, становятся то глубже, то мельче. Подстраиваются под рельеф металла. Не травление тоже.

На рисунок жидкой маной это похоже тоже не было. Однако, пожалуй, о том, что я владел Лунной Чернильницей, Жарову знать было не обязательно. Это не был запрещенный артефакт или что-то подобное, но тем не менее.

— То есть? — спросил Жаров.

— Контуры нанесены вручную, но не резцом. Инструмент другой, что-то очень тонкое и гибкое. Переменная глубина, которая подстраивается под структуру основы. Одинаковый почерк на всех трёх уровнях. Такая работа занимает часы, возможно, даже дни, на одну вещь.

При этом очень характерный почерк в том, как линии меняют толщину. Предположу, что тот, кто создавал эти подделки, использовал что-то вроде упора для локтя, чтобы у него не дрожала рука, и в моменты пауз, когда менял положение кисти, как раз и появлялась эта плавающая толщина.

«Запланированное устаревание» было организовано не тем способом, что я использовал для подделок Савельева. Я просто не создавал питающий контур, а фальсификатор Хорна делал стабилизирующий контур, тот, что отвечал за сохранение формы, заведомо слабым. Перемычки на этом уровне были тоньше, чем на двух других, и расставлены реже.

Мастер мог сделать идеальную с точки зрения качества копию, но специально испортил работу, чтобы подделка в итоге вскрылась. Скорее всего для того, чтобы после распространения слухов иметь возможность продать оригиналы дороже.

Положил брошь. Перешёл к заколке. Тот же почерк. Те же приёмы: переменная глубина, отсутствие заусенцев, индивидуальная обработка каждого участка.

Но также заметил и кое-что новое: на стыках между уровнями контуров мастер использовал микроперемычки, крошечные соединения, которые связывали несущий слой с рабочим. Обычно перемычки ставят через равные промежутки. Здесь они стояли неравномерно, сгущаясь в местах наибольшего напряжения. Мастер знал, где металл будет сопротивляться, и укреплял именно там.

Это, кстати, была отличная идея. Надо будет запомнить. Хотя в целом эти подделки вызывали у меня только негативные ощущения. И не из-за самого факта преступления.

Талант, потраченный на воровство. Мастер, прячущийся за подделками. Что-то в этом было неправильным, и дело было не в законе, а в самом ремесле. Человек, способный работать на таком уровне, мог бы зарабатывать открыто, честно, и очень неплохо зарабатывать. Вместо этого он прятался.

Это удручало.

— Все три вещи сделал один человек, — продолжил я. — Почерк идентичный. Способ нанесения нестандартный: ни один из известных мне методов не даёт такой результат. Либо это собственная разработка, либо техника, которой я раньше не встречал. Также, очевидно, он намеренно заложил в артефакт дефект — слишком тонкие перемычки стабилизирующего контура.

Жаров помолчал.

— Наши эксперты определили, что подделки идентичны по стилю и насчет тонких перемычек тоже у меня есть информация. Но то, что вы сказали про толщину линий и теорию про упор для руки я слышу впервые.

— На всякий случай подчеркну, что это лишь теория. Хотя я почти уверен, что нечто подобное имело место.

Жаров вытащил из кармана блокнот, записал что-то коротким движением. Убрал. Посмотрел на меня, и в его взгляде, ровном и внимательном, мелькнула готовность допустить, что он не зря пришёл.

— Вы определили больше, чем наши эксперты за две недели, — сказал он. Без комплимента в голосе, просто факт.

— Ну, вы ведь не просто так ко мне обратились, верно?

Жаров чуть помедлил.

— Верно. Хорошо. Подделки нужно вернуть в хранилище.

— Разумеется, — кивнул я.

Собрал вещи обратно в коробки, аккуратно, каждую в свой войлочный мешочек. Отдал Жарову. Тот принял, убрал в сумку.

— Вам надо будет проехать со мной и зафиксировать на бумаге все, что вы обнаружили. Отчетность.

Я немного поморщился. Мне хватало и собственной бухгалтерии. Но ради приоритетного права выкупа можно было и потерпеть.

— Хорошо, поехали.

Кабинет Жарова оказался маленьким, на одного человека, и обставленным с той же экономностью, с какой его хозяин двигался и говорил. Стол, два стула, металлический шкаф с замком. На стене карта Грозова. На столе стопка папок, стакан с карандашами, книга. Ничего лишнего.

Жаров забрал коробки с подделками и ушёл в хранилище, оставив меня с бланком экспертного заключения, отпечатанным типографским шрифтом, с пустыми графами.

Имя консультанта, дата, предмет экспертизы, выводы, подпись. Бюрократия.

Заполнил. Почерк у меня был аккуратный, строчки ложились ровно. Через часы Лавка подсказывала формулировки. Жаров вернулся через пятнадцать минут, дождался, когда я закончу, взял бланк, пробежал глазами, кивнул, убрал в папку. Сел за стол напротив.

— Следующий шаг: я отправлю ваше заключение на подтверждение нашему штатному эксперту, — обозначил он.

— Разумеется.

В этот момент в дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, заглянул мужчина в штатском, лет сорока, с усталым лицом и чернильным пятном на манжете.

— Марк, слышал? Раевский умер, — сказал он.

Жаров поднял голову.

— Какой Раевский?

— А ты много Раевских знаешь? Виктор. Коллекционер. Нашли утром в хранилище. Слуги забеспокоились, что не вышел к завтраку. Проверили датчик хранилища, увидели, что система защиты активна, но дверь закрыта изнутри. Открыли экстренным ключом. Он внутри, мёртвый. Защита цела, ни один барьер не сработал, замки не взломаны.

— Причина смерти?

— Пока не установлена. Его забрали в морг. Капитан забрал дело у стражи. Сходи, если хочешь подробности.

Коллега кивнул и ушёл. Жаров некоторое время смотрел в стену. Потом повернулся ко мне.

— Виктор Семёнович Раевский. Крупнейший частный собиратель работ Маттиаса Хорна в Грозове. Двадцать с лишним предметов в коллекции.

— И он найден мёртвым в собственном хранилище. С нетронутой защитой, — добавил я.

— Да.

Повисла пауза. Совпадение было слишком очевидным, чтобы его игнорировать: подделывали именно Хорна, и крупнейший коллекционер Хорна оказался мёртвым в запертой комнате.

— Подождите здесь, — сказал Жаров. Встал и вышел.

За стеной разговаривали, где-то хлопнула дверь, в коридоре простучали быстрые шаги. Через приоткрытое окно доносился шум улицы. В карту на стене были воткнуты булавки: три красных (места подмен?), несколько синих (подозреваемые? свидетели?), жёлтые нитки между ними.

Рядом с картой была приколота светопись: женщина в вечернем платье, на шее ожерелье. Подпись внизу, неразборчивая. Возможно, одна из владелиц подменённых вещей.

От нечего делать я повернул к себе книгу: «Каталог работ М. Хорна. Издание Белоречской академии». Страницы были заложены тонкими полосками бумаги, некоторые абзацы подчёркнуты карандашом. Жаров явно не просто расследовал: он внимательно изучал предмет. Закрыл книгу, положил обратно.

Жаров вернулся через полчаса. Вошёл, сел, положил руки на стол. Лицо было таким же ровным, но в плечах чувствовалось напряжение: разговор с начальством дался не просто так.

— Дело Раевского моё. Выбил у Лосева.

— Ну, — я немного не понял посыл. — Поздравляю?

— Спасибо. Поедете со мной?

— На место?

— На место. Тело уже увезли, но хранилище опечатано. Наши эксперты осмотрели, ничего не нашли. Хочу, чтобы вы посмотрели тоже. Может быть снова найдете что-то, что наши упустили.

Я поднялся.

И мы снова похали в пролётке. Жаров молчал, перечитывая какие-то записи из блокнота. На полпути сказал, не поднимая глаз:

— Раевский жил один. Вдовец. Дети в другом городе. Прислуга приходящая: кухарка, садовник, горничная. По вечерам в доме никого, кроме него.

— Удобно для того, кто хочет проникнуть незамеченным, — прокомментировал я.

— Удобно, — согласился Жаров и снова замолчал.

Дом Раевского стоял на Кленовой улице, в тихом квартале, где деревья были старше домов. Двухэтажный особняк, ухоженный, с кованой оградой и садом, в котором работал садовник. Или, вернее, работал до сегодняшнего утра: сейчас он стоял у калитки, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на входящих с выражением недоумения на лице.

У входа дежурил человек МОЛОТа в форме. Жаров предъявил документ, кивнул на меня: «Консультант.» Пропустили.

Внутри все было вполне на уровне: паркет, ковры, тяжёлые шторы. Пахло воском и чем-то цветочным. На стенах висели картины, на полках стояли вазы. Богатый дом, обжитой, с тем особым порядком, который создаётся годами, а не слугами. Хозяин любил свои вещи и знал им место.

Хранилище располагалось в подвале. Лестница вниз, тяжёлая дверь (бронированная сталь, три замка, артефактный барьер на косяке). Дверь была открыта: экстренный ключ торчал в верхнем замке.

Внутри оказалось просторнее, чем ожидал. Не кладовка, а полноценная комната: метров десять в длину и чуть меньше в ширину, потолок высокий, по периметру стояли застеклённые витрины из тёмного дерева, в каждой на бархатных подложках лежали артефакты.

Десятки вещей: украшения, механизмы, инструменты, предметы, назначение которых с первого взгляда определить я не мог. В дальнем углу стояло кресло и маленький столик с лупой и пинцетом. Раевский приходил сюда не только хранить, но и рассматривать.

И по всему периметру, от пола до потолка, через равные промежутки к стенам и потолку были приклеены одинаковые серебристые кубики. Маленькие, с ноготь большого пальца. Несколько десятков.

Что это такое, я понял почти сразу. Система защиты и оповещения: каждый кубик содержал фрагмент общего контура, и вместе они образовывали непрерывную сеть.

Если кто-то входил без ключа, сеть срабатывала. Если кто-то пытался взломать барьер, сеть тоже срабатывала. Если кто-то выносил предмет без деактивации, сеть, опять же, срабатывала.

Эксперты МОЛОТа уже здесь побывали: на полу мелом были обведены контуры (видимо, где лежало тело), на витринах висели бирки с номерами. Кто-то методично проверил каждый экспонат.

— Ваши люди нашли что-нибудь? — спросил я.

— Нет. Все барьеры целы. Все замки исправны, — сухо отвечал Жаров. — Сеть защиты не фиксировала срабатываний. По данным системы, последний, кто входил, был сам Раевский, вчера вечером в девять. Больше никто. И преступник, если что, не мог войти вместе с ним. Система фиксирует каждого входящего и помечает незнакомцев.

— А причина смерти?

— Предварительно: остановка сердца. Врач говорит, что визуальных повреждений нет. Вскрытие покажет.

Остановка сердца в запертом хранилище, куда никто не входил. Версии: естественная смерть (совпадение), артефактное воздействие (через один из предметов коллекции), или кто-то всё-таки входил, но система этого не зафиксировала.

Третья версия была самой неприятной и самой вероятной: если подмены в трёх других коллекциях были произведены при нетронутой защите, значит, у кого-то был способ обходить такие системы.

Прошёлся вдоль витрин. Большинство вещей были мне незнакомы, но некоторые узнавал по каталогам: навигационный компас Гельмана (редкий, не меньше восьмидесяти тысяч), набор для каллиграфии периода Реставрации, пара боевых перчаток с выгоревшими контурами (музейный экспонат, не рабочий).

В отдельной большой витрине лежали работы Хорна. Двадцать с лишним предметов, как и сказал Жаров. Каждый на отдельной подложке, с рукописной биркой. Раевский знал свою коллекцию поимённо.

Меловой контур на полу располагался рядом с этой витриной. Раевский пришёл сюда вечером, открыл хранилище, подошёл к работам Хорна. И не вышел.

Осмотрелся ещё раз. Кубики на стенах. Монокль лежал в кармане, и рука потянулась к нему по привычке, но я остановился. Вне стен Лавки монокль не работал: ему нужна была её энергия, её восприятие.

[Камертон. Попробуй камертон.]

Тихий голос Лавки раздался через связь, которая работала на любом расстоянии. Камертон Апостофина лежал во внутреннем кармане пиджака: забрал его с каравана и с тех пор носил при себе, хотя даже не начинал еще полноценно тренироваться его использовать.

Достал. Камертон был размером с указательный палец, тёмный металл, два зубца, шарик на обратном конце. Держал его в руке и не знал, с чего начать. В хранилище мёртвого коллекционера, под взглядом детектива МОЛОТа, обстановка для экспериментов была не лучшей.

[Простукивай. Слегка стукни по точке и затем приставь к ней же шариком. Остальное сделаю я.]

Жаров смотрел.

— Что это? — нахмурился он.

— Диагностический инструмент. Работает на другом принципе, чем-то, что используют ваши эксперты. Позвольте попробовать.

Жаров не возразил. И я подошёл к ближайшей стене. Приложил камертон к первому кубику. Металл зубцов коснулся серебристой поверхности, и я почувствовал лёгкую вибрацию в пальцах, почти неуловимую.

Ощущение было странным: не звук, не температура, а что-то промежуточное, на границе восприятия. Убрал камертон. Следующий кубик. Та же вибрация, тот же отклик. Ровный, чистый. Следующий. То же.

Методично, медленно, по одному. Между кубиками прикладывал камертон к стене: голый камень, штукатурка, иногда дерево витрин. Стена отвечала иначе, глуше, без той мерной пульсации, которую давали кубики, и не потому что была каменной, а потому что в ней не было маны.

Жаров стоял у двери, скрестив руки, наблюдал. Терпение у него было профессиональное: ни недовольного вздоха, ни переступания с ноги на ногу.

Работа заняла минут двадцать. Обошёл весь периметр, включая потолок (пришлось встать на кресло Раевского, мысленно извинившись перед покойным). На восемнадцатом или девятнадцатом кубике начал как будто чувствовать ритм: каждый давал одинаковый отклик, и пальцы привыкли к нему, запомнили. Стало понятно, что искать: не конкретный дефект, а отклонение от этого ровного ритма.

[Восемь штук в итоге. Что-то с ними не так.]

Я почувствовал и сам, хотя не смог бы объяснить, что именно: вибрация от некоторых кубиков была чуть другой. Не слабее, не сильнее, а с другим оттенком. Если бы кубики были нотами, остальные звучали бы в унисон, а эти восемь еле заметно фальшивили.

[К сожалению это максимум, что я могу. Даже понимая принцип работы ключа-резонатора, я не могу использовать его также, как люди. Хозяин, сделав ровно то же, что сделал ты, по одному только резонансу смог бы сразу сказать, в чем именно проблема, иногда с точностью до конкретного места в конкретном контуре.]

— Ничего, — прошептал я одними губами. — Ты уже молодец.

— Здесь, здесь, здесь… — сказал я, поворачиваясь к Жарову, указывая на конкретные кубики. — В общем счете восемь кубиков из сорока восьми.

Жаров подошёл. Посмотрел на первый кубик, потом провёл пальцем по его поверхности.

— Что именно не так? — спросил он.

— Не могу сказать точно. Инструмент фиксирует отклонение от остальных кубиков сети, но определить характер отклонения на месте не получится. Для этого нужно снять их и изучить в лавке.

— Наши эксперты, судя по отчетам, проверяли каждый кубик. Ничего не нашли.

— Ваши эксперты использовали стандартные методы. Этот инструмент работает иначе.

Жаров некоторое время смотрел на кубик у двери. Потом на меня. В его лице ничего не изменилось, но я видел, как работает мысль: новый консультант, непроверенный метод, но результаты с подделками были точны.

— Хорошо, — сказал он.

Подошёл к стене и аккуратно снял первый кубик, слегка провернув его на креплении. Осмотрел обратную сторону: чистая, без следов вскрытия. Убрал в карман. Потом проделал то же самое с остальными. Положил все на ладони, осмотрел.

Снаружи кубики были одинаковыми. Восемь серебристых квадратиков, ничем не отличимых от остальных десятков на стенах. Если бы не камертон и не Лавка, они так и остались бы на своих местах, храня свой секрет.

— И еще один нормальный для сравнения, — Жаров снял девятый.

— Едем, — сказал я.

В лавке разложил кубики на рабочем столе, рядом с лупой и пинцетом. Надел монокль. Жаров сел в кресло у стены, вытянул ноги, скрестил руки. Не мешал.

Сначала изучил нормальный, потом перешел к первому «не такому».

Снаружи кубик выглядел цельным, но внутри скрывалась тонкая структура: маноконтуры, проложенные аж в пять слоев. Стабилизирующий контур был изменён.

Часть линий была снята и проложена заново, с минимальными отклонениями от оригинала. Перемычки на трёх участках стояли чуть иначе, и от этого весь контур чуть по-другому резонировал с остальной сетью. Разница была настолько мала, что стандартные диагностические приборы её не ловили. Но монокль видел.

— Стабилизирующий контур перенастроен, — сказал я. — Кто-то снял часть линий и проложил их заново. Аккуратно, почти идеально, но не совсем. Осталась разница в резонансе.

Перешёл ко второму, третьему, четвертому… То же самое: стабилизирующий контур изменён, те же участки, та же техника. Все кубики были перенастроены одинаковым способом, одним и тем же мастером.

Что-то в его технике работы выглядело знакомым, но я не мог понять, что именно, так что пока решил отложить этот вопрос.

— Тут везде то же самое, — закончил я.

Жаров помолчал. Потом указал на стопку чистых бумаг для черчения на столе.

— Можно?

— Конечно, — кивнул я.

Он нарисовал параллелепипед.

— Хранилище, — сказал он. — Вот дверь. Вот дальняя стена. Вот потолок. Восемь перенастроенных кубиков стояли вот в этих местах.

Он быстро поставил восемь точек по памяти и, похоже, максимально точно, после чего соединил их линиями и получился еще один параллелепипед, меньшего размера, с трапецией в основании, от двери до дальней стены. У этой самой стены внутри хранилища как раз стоял стенд с артефактами Хорна.

— Каждый кубик в сети связан с соседними. Вместе они создают непрерывное поле обнаружения. Но если он перекодировал эти восемь, то внутри вот этого пространства мог двигаться, не попадая в фиксирующее поле. Защита формально работает, барьеры активны, но датчики в этой области не замечают ничего. Входите через дверь, двигаетесь внутри этой зоны, делаете что нужно, выходите. Система записывает: последний посетитель был хозяин, вчера в девять. Всё чисто.

— У преступника явно были высочайшие навыки, — задумчиво произнес я, глядя на схему. — Он ведь должен был перепрограммировать все кубы снаружи, еще до входа в хранилище.

— К тому же войти к Раевскому в дом, не оставив следов. Надо будет проверить другие хранилища на предмет взломов. Теперь, когда мы знаем, что примерно искать…

Он задумался. Некоторое время стоял, глядя на девять серебристых кубиков.

— Не в обиду вам, Петр Алексеевич, но ваши данные надо проверить и подтвердить, — закончил он.

— Пожалуйста, — поднял я руки. — Делайте свою работу. Повезете их в МОЛОТ?

— В итоге — конечно. Но мне нужен быстрый ответ. Так что поедем к одному моему знакомому мастеру, он уже давно нас консультирует, в его навыках нет сомнений.

Мастерская Захара Осиповича Грачёва располагалась на окраине Старого города, в полуподвальном этаже каменного дома с облупившимся фасадом. Дорога от лавки заняла около двадцати пяти минут на извозчике. Жаров всю дорогу молчал, но молчание было другим: не наблюдательным, а сосредоточенным. Обдумывал.

Спустились по узкой лестнице. Дверь была обита железом, без вывески. Жаров постучал.

— Кто? — голос из-за двери был хриплым и недовольным.

— Жаров. МОЛОТ.

Загремел замок. Дверь открыл маленький старик с седой бородой, в кожаном фартуке, забрызганном чем-то маслянистым. Глаза были маленькие, острые, глубоко посаженные. Он посмотрел на Жарова, потом на меня, потом снова на Жарова.

— Опять. Что на этот раз? — недовольно спросил он.

— Захар Осипович, это Пётр Воронов, владелец лавки артефактов на Тихой набережной. Консультант. Нашёл кое-что, что упустили наши спецы. Хотел бы, чтобы вы подтвердили.

Грачёв хмыкнул и пропустил нас внутрь.

Мастерская была тесной, заставленной верстаками и стеллажами, на которых в кажущемся беспорядке лежали инструменты, заготовки, незаконченные работы.

Но беспорядок был обманчив: каждый инструмент лежал на своём месте, каждая заготовка была помечена биркой. Грачёв работал здесь десятилетиями, и мастерская была продолжением его рук.

Жаров выложил кубики на верстак. Грачёв сел на табурет, надел очки с толстыми линзами (не простые, в оправе поблёскивали маноконтуры), и принялся рассматривать. Долго. Молча. Один раз цокнул языком. Потом ещё раз.

Потом достал из ящика тонкий щуп, похожий на иглу, и начал водить им вдоль поверхности кубика. Движения были медленными, аккуратными: старик знал своё ремесло. Щуп замирал в определённых точках, и Грачёв чуть поворачивал кубик, проверяя под другим углом. Через минуту поднял голову, посмотрел на меня.

— Что ты там нашел? — прямо спросил он.

Я сел рядом. Объяснил: стабилизирующий контур, перенастройка, перемычки. Нарисовал на клочке бумаги, как примерно выглядит оригинальный контур и как изменённый.

Грачёв слушал, кивая. Когда закончил, старик взял мой рисунок, посмотрел, хмыкнул и вернулся к щупу. Ещё минуты три. Проверил все кубики, каждый раз задерживаясь именно в тех точках, на которые я указал.

Снял очки. Положил на верстак. Потёр переносицу. Посмотрел на меня.

— Ну, хоть кто-то тут не дурак. — Из уст Грачёва это звучало примерно как орден.

Жаров чуть качнул головой, и в его взгляде мелькнуло удовлетворение.

Грачёв встал, прошёлся по мастерской (три шага в одну сторону, три обратно, больше не позволяло пространство), и заговорил, уже не ворча, а серьёзно. Перенастройка есть, техника нестандартная, штатные методы диагностики её не ловят. Почерк перенастройки отличается от почерка подделок (похоже, Жаров показывал ему их тоже): другая рука, другая школа.

— Если этот парень, — Грачёв кивнул на кубики, — действительно умеет перенастраивать защитные сети таким образом, это серьёзная проблема.

— Понимаю, — сказал Жаров.

Грачёв повернулся ко мне.

— Сколько лет тебе?

— Двадцать три, — по паспорту у Петра день рождения был в начале июня, и официально я придерживался этих данных, но отмечать, если вообще буду это делать, собирался в октябре, как и семьдесят восемь раз до этого.

Грачёв посмотрел на меня с выражением, которое ясно говорило, что он мне не поверил. Впрочем, очевидно, тут ему спорить было не с чем.

— Если понадобится помощь по артефактам, обращайся. И если захочешь что-нибудь продать из того, что через тебя проходит, дай знать. Возможно, куплю.

Рукопожатие было жёсткое, сухое, короткое. Ладонь у Грачёва была маленькой, но пальцы были сильными.

Когда мы вышли, Жаров сказал:

— Теперь вижу, что вам можно доверять, Петр. Свое право выкупа вы уже заработали. Но если вам интересно, буду держать в курсе расследования.

— Интересно, — кивнул я. — Начав, хотелось бы узнать, чем все закончится.

* * *

Два дня прошли в обычной работе. Лавка торговала: пришёл Нечаев за порошком для чистки серебра, заглянула женщина с вопросом про настольные часы (не артефакт, просто часы, Сема отправил её к часовщику на Мельничной). Илья помогал перекладывать витрину, уронил шкатулку (не разбил, но Ася посмотрела так, что он побледнел). Обычные дни, и в их обычности было что-то успокаивающее.

На второй день, ближе к вечеру, Жаров приехал в лавку с двумя коробками.

В первой лежали три артефакта Аркадия Львовича Перова: браслет с геометрическим орнаментом, кулон в форме капли и гребень для волос с мелкой насечкой. Работы зрелого мастера: чистые контуры, уверенная рука, классическая техника. Всё по учебнику, всё правильно. Вещи хорошие, добротные, без блеска, но и без даже малейших изъянов.

Во второй: три артефакта Дениса Куликова. Брошь с цветочным мотивом, подвеска на тонкой цепочке, браслет-цепочка. Работы попроще, контуры грубее, глубина неровная. На первый взгляд, уровнем ниже. Начинающий мастер, который ещё учится. По крайней мере, так должно было выглядеть.

Жаров также достал из портфеля одну из подделок (забрал из хранилища для сравнения) и положил отдельно.

— Начальство требует арестовать Перова, — сказал Жаров, ставя коробки на стол. — Улики указывают на него: доступ к коллекциям, навыки, мотив не установлен, но возможности достаточно. Лосев, наш капитан, поддерживает. Мне приказано действовать.

— Но вы сомневаетесь, — догадался я.

— Сомневаюсь. Перов работает сорок лет. Безупречная репутация. Ни одного нарекания, ни одного скандала. Человек, который строил карьеру четыре десятилетия, не станет рисковать всем ради схемы, которая рано или поздно раскроется. Не вяжется у меня. И, раз уж вы уже дважды утерли нос нашим спецам, я решил попросить вас еще об одной консультации.

— Я не против, — кивнул я.

— Только действуйте осторожно, — хмыкнул Жаров. — От результата вашей диагностики будет зависеть, кто отправится за решетку.