Глава 4

Я начал с Перова. Браслет: классическая гравировка, ровная глубина, характерные заусенцы на поворотах (именно те, которых не было на подделках). Перов работал резцом, традиционным, хорошо заточенным.

Контуры у него ложились уверенно, без колебаний: рука мастера, который повторял эти движения тысячи раз. Кулон: тот же инструмент, тот же почерк. Гребень: то же. Стабильный, узнаваемый стиль, отличный от подделок.

Перешёл к Куликову. Брошь: контуры проще, глубина гуляет, перемычки расставлены через равные промежутки (лениво, по стандарту). Работа выглядела если не ученической, все-таки Куликов уже был признанным мастером, то по крайней мере не особо качественной.

Но по мере изучения замечал отдельные участки, где рука мастера проявлялась ярче: на одном из поворотов несущего контура линия пошла чуть глубже и чуть точнее, чем везде, повороты были чище, чем ожидалось, стыки аккуратнее.

Это означало одно. Человек расслабился на долю секунды, перестал притворяться и сделал так, как умел на самом деле. Куликов мог больше, чем показывал и намеренно занижал уровень.

Подвеска подтвердила: тот же эффект. Официальные работы Куликова были средними. Но в деталях, в тех местах, где мастер переставал следить за собой, проступал настоящий уровень.

Высокий. Очень высокий. Скрывать талант на самом деле сложнее, чем его показывать: тело помнит, как делать правильно, и время от времени делает это само, без разрешения головы.

Положил подвеску. Взял подделку. Приложил рядом с работой Куликова. Инструмент, разумеется, был другим. Но была та же переменная глубина, те же микроперемычки, сгущающиеся в местах напряжения.

Почерк почти наверняка совпадал. В подделке Куликов не сдерживался: работал на пределе своих возможностей, и результат был впечатляющим.

— Подделки, — сказал я, снимая монокль, — сделал Куликов. Не Перов. Уверен процентов на восемьдесят. В официальных работах Куликов намеренно занижает качество: работает грубее, чем умеет. В подделках не сдерживается. Перов не имеет к этому отношения.

— А перенастройка кубиков? — спросил Жаров.

— Ни Перов, ни Куликов. Третий человек. Другая рука, другая школа. Подделки и перенастройка сделаны разными людьми. Тот, кто перенастраивал кубики, обладает навыками, которых нет ни у одного из них. Это не ремесленник. Это инженер. Он понимает, как работает система целиком, а не отдельные элементы.

Жаров достал блокнот. Записал. Перевернул страницу, записал ещё. Убрал. Сел напротив, сложил руки на столе. Несколько секунд молчал, выстраивая картину.

— Это сговор, — сказал он. — Куликов делает подделки. Второй обезвреживает защиту, производит саму подмену на месте. И, вероятно, еще кто-то организует подмену и сбыт: находит коллекции, определяет цели, координирует.

— Организатор, — повторил Жаров. — Скорее всего это Лазарь Блюм. Посредник. Он тоже был подозреваемым, но его не рассматривали всерьез, так как было непонятно, как он, не обладающий никаким профильным образованием, мог создавать такие подделки.

— Перова не арестовываем, я так понимаю? — спросил я у Жарова.

Жаров кивнул. Это было не вопросом. Он решил. Начальство и Лосев останутся недовольны, но Жаров имел теперь экспертное заключение, и этого хватало, чтобы обосновать отказ. При этом он сильно рисковал: если бы оказался неправ, пострадала бы как минимум карьера, а то и должность. Но он был прав, и знал это, и готов был отвечать.

Жаров собрал артефакты обратно в коробки. Аккуратно, каждый в свой мешочек. Подделку убрал отдельно. Поднялся, застегнул пиджак.

— Я не хочу тянуть. Прямо сейчас поеду и допрошу Куликова. Поедете со мной? — предложил он.

— Поеду.

Мастерская Куликова находилась в длинном кирпичном доме, разделённом на несколько помещений с отдельными входами. Вывеска над дверью гласила: «Д. Куликов. Артефакты. Ремонт и изготовление на заказ.» Буквы были свежие, краска ещё не успела выгореть.

Жаров остановился у двери, прислушался. Изнутри доносилось тихое гудение: кто-то работал.

— Как будете действовать? — спросил я.

— Жёстко, — сказал Жаров. — Он не должен успеть сообразить, что у нас на руках не так много. Вы молчите.

Я кивнул. Жаров толкнул дверь.

Мастерская была небольшой, чистой и аккуратной. Один верстак, один стеллаж с инструментами, лампа на гибкой ножке. На стене висели полки с готовыми изделиями.

За верстаком сидел молодой мужчина лет двадцати пяти, русоволосый, с тонкими пальцами и внимательными глазами. Он поднял голову, увидел Жарова с документом в руке и замер. Инструмент в его пальцах дрогнул.

— Денис Куликов? — спросил Жаров.

— Да. Что…

Жаров вошёл, не дожидаясь приглашения. Положил документ на верстак.

— Марк Жаров, МОЛОТ. Это Пётр Воронов, эксперт-консультант. Мы здесь по делу о подмене артефактов Маттиаса Хорна.

Куликов побледнел. Не сильно, но заметно: кровь отхлынула от щёк, и веснушки, которых раньше не было видно, проступили на переносице.

— Я не понимаю, о чём вы… — тихо начал он.

— Понимаете, — сказал Жаров. Открыл папку, которую принёс с собой, и положил перед Куликовым лист с моим заключением. — Экспертиза установила, что подделки работ Хорна, обнаруженные в трёх частных коллекциях Грозова, изготовлены вами. Почерк контуров идентичен вашим работам. Вы намеренно занижаете уровень в легальных заказах, чтобы скрыть свои реальные навыки. В подделках вы этого не делали.

Куликов смотрел на лист.

— Это… это ваш эксперт написал? Один человек? Это не доказательство. Это мнение.

— Подтверждённое вторым экспертом. Захар Осипович Грачёв. Знаете такого? Официального подтверждения экспертов МОЛОТа я еще жду, но мне уже сообщили, что оно совпадает с мнением наших независимых экспертов.

По тому, как дёрнулся кадык Куликова, было ясно: знает.

— У вас нет права… Вы не можете просто прийти и обвинять. У меня есть связи. Я буду жаловаться!

Голос у него дрожал, но подбородок был выставлен вперёд. Мальчишка, который привык, что угрозы работают на уровне рынка: там, где все друг друга знают и где репутация решает больше, чем закон. Здесь был не рынок.

Жаров не изменился в лице. Сел на единственный свободный табурет, положил папку на колени и заговорил тем ровным, негромким голосом, полным скрытой стали, который у военных людей означает, что шутки кончились.

— Денис, послушайте меня внимательно. Три коллекции ограблены — это ладно. Но теперь мертв коллекционер, Виктор Раевский. Это больше не дело о краже и фальсификации, это дело об убийстве. МОЛОТ ведёт расследование по статьям, которые предусматривают от десяти до двадцати лет. Если вы не будете сотрудничать, вас признают соучастником. А это вплоть до десяти лет. И если вы, Денис Витальевич, продолжите молчать, я сделаю, так, что вы получите все эти десять лет, причем колонию вам подберут самую строгую из возможных. Связи, на которые вы рассчитываете, в этой ситуации не помогут. Единственное, что вам поможет, это сотрудничество. Прямо сейчас.

Куликов открыл рот, закрыл. Посмотрел на дверь за моей спиной. Прикидывал расстояние, и я видел, как эта мысль прошла по его лицу и ушла: бежать было некуда, а Жаров его бы сто процентов схватил еще до того, как он поднялся со стула.

Снова открыл рот. Посмотрел на меня, стоявшего у двери. До этого момента я не произнёс ни слова.

— Всё уже кончено, Денис, — сказал я спокойно. — Можете не пытаться.

Контраст сработал. После давления Жарова мой негромкий голос прозвучал окончательным приговором. Куликов посидел ещё несколько секунд, глядя на свои руки на верстаке, на тонкие пальцы, которыми он делал вещи, за которые платили тысячами. На стеллаже слева стоял незаконченный браслет, зажатый в тисках: работа, к которой он уже не вернётся. Потом плечи опустились.

— Что вы хотите знать? — тихо спросил он.

Жаров достал блокнот. Достал из кармана небольшой цилиндрический предмет, щёлкнул рычажком и поставил рядом. Это было хорошо знакомое мне «Эхо» — артефакт-диктофон.

— Всё. С самого начала.

Куликов рассказывал сбивчиво, но связно. Подделки начались два месяца назад. За месяц до этого к нему обратился Блюм, посредник, торговец артефактами. Куликов знал его по рынку: Блюм покупал и продавал, имел связи, крутился среди коллекционеров.

Невысокий, полноватый, с мягкими манерами и цепким взглядом, по описанию Куликова. Из тех людей, которые умеют становиться незаметными и незаменимыми одновременно. Блюм выяснил о финансовых сложностях Куликова.

Тот был действительно талантливым мастером, но очень непоследовательным и, занимаясь простыми заказами, часто халтурил, считая такие вещи недостойными своего таланта. А в итоге на него несколько раз подавали в суд за неработающие или работающие неправильно артефакты, а один раз брошь его работы буквально взорвалась на голове у женщины, спалив ей прическу и оставив трещину в черепе.

В результате, несмотря на свою одаренность, Куликов был вынужден набрать кредитов, чтобы расплатиться с клиентами, и, фактически, работал в долг, от платежа до платежа. Блюм предложил работу: копировать изделия Маттиаса Хорна. Один к одному.

Куликов отказался (знал, что это незаконно). Блюм не настаивал, ушёл. А через месяц на Куликова снова подали в суд. И он уже сам нашел Блюма, потому что еще одного долга он бы не потянул.

Блюм предоставлял точные схемы оригиналов Хорна (откуда брал, не говорил), а также откуда-то достал мана-резец — крайне редкий и дорогой инструмент, причем, по его словам, это был тот самый резец, который использовал сам Хорн.

Работы Хорна были верхом изящества и, работая над ними, Куликов показывал все, на что реально был способен, полностью погружаясь в невероятные творения. Всего он сделал пятнадцать штук.

Блюм забирал, платил наличными. Когда заказов не было, забирал также и резец. Куда уходили копии, Куликов не спрашивал.

— Как производилась подмена? — спросил Жаров.

— Не знаю. Я не подменял. Я только делал копии. Блюм говорил, что у него есть человек, специалист по защите. Кто-то, кто умеет обходить охранные системы. Я его никогда не видел. Не знаю имени. Блюм говорил о нём мало и неохотно. Один раз обмолвился, что этот человек «с другим опытом», не городской. Больше ничего.

Специалист по защите?

— А убийство? Раевский? — продолжал Жаров.

Куликов поднял голову. В его глазах был страх, настоящий. Не тот, с которым он встретил Жарова, а другой, глубже: страх человека, который понял, что влез в историю, из которой нет хорошего выхода.

— Я не знал. Клянусь. Блюм мне не говорил. Я узнал из газеты, как и все. Когда прочитал фамилию, у меня руки тряслись три дня. Я был в курсе, что Раевский коллекционировал Хорна, и сразу понял, что последний самый крупный заказ на восемь копий Блюм сделал мне именно для коллекции Раевского… — Куликов запнулся. — Я делал копии. Только копии. Больше ничего. Клянусь!

Жаров молча смотрел на него. Десять секунд, пятнадцать. Куликов не отвёл взгляда, хотя руки на верстаке мелко тряслись. Страх был настоящий. Либо Куликов не врал, либо он был великолепным актёром, а великолепные актёры не бледнеют при виде документа МОЛОТа и не трясутся при упоминании убитого.

— Хорошо, — сказал Жаров и записал что-то в блокнот.

* * *

На улице, пока Куликов оставался внутри под присмотром вызванного сотрудника МОЛОТа, мы стояли у стены дома и разговаривали.

— Специалист по защите, — сказал я. — Тот, кто перенастраивал кубики. Эта формулировка помогла мне вспомнить. Стиль работы с контурами: я его видел раньше. В старых военных чертежах.

Жаров повернулся.

— Военных?

— Старых, — ответил я ему в тон. — Стиль перенастройки кубиков совпадает с почерком инженеров, работавших над этими чертежами. Не точная копия, но та же школа. Военная артефакторика.

Жаров стоял неподвижно. Потом медленно кивнул.

— Кирилл Рогов.

— Кто?

Жаров мне не ответил сразу. Достал из кармана пачку папирос, посмотрел на неё, убрал обратно. Привычка курильщика, который бросил, но ещё не забыл.

— Мой бывший сослуживец. Мы служили в одном подразделении, Четвёртая отдельная рота. Рогов был артефактором: обслуживал технику, ремонтировал, настраивал защитные системы в полевых условиях. Талантливый. Очень. Честно, даже сложно сказать, насколько. Командование его ценило. Он мог починить то, что, по мнению остальных, было безнадёжно сломано.

Жаров помолчал. Лицо было ровным, но голос чуть изменился: стал суше.

— После службы он устроился на оборонный завод. Проработал два года. Потом его взяли за хищение: выносил с производства готовые артефакты и компоненты. Не для продажи, как выяснилось на суде, а для собственных экспериментов. Его это не спасло. Получил восемь лет. Пять месяцев назад сбежал из этапа.

— И с тех пор о нём ничего не известно? — спросил я.

— Ничего. Ориентировки разосланы, но Рогов всю жизнь работал с маскировочными системами. Знает, как стать невидимым для стандартных средств поиска. Если Блюм его нашёл и нанял, значит, у Блюма серьёзные связи в определённых кругах. Ну, либо Рогов нашел Блюма, я бы и такому не удивился.

Схема выстраивалась: Куликов делал подделки, Блюм организовывал, Рогов, с его военными навыками и опытом работы с защитными системами, обезвреживал охрану и производил подмену на месте.

«Специалист по защите» с «другим опытом». Военная служба, оборонный завод, тюрьма, побег. Биография, которая готовила его именно к такой работе.

— Убийство Раевского, — сказал Жаров. — Блюм мог приказать. Раевский обнаружил подмену, начал копать, стал опасен.

— Возможно. А возможно, проще: Раевский застал Рогова в хранилище. Пришёл вечером, как обычно, а там кто-то. Рогов, думаю, не побрезгует убийством, с таким прошлым.

— Обе версии рабочие, — согласился Жаров. — Установим при допросе. Рогова ещё нужно поймать.

Он посмотрел на дверь мастерской Куликова. За стеклом виднелся силуэт сотрудника МОЛОТа, стоявшего у верстака.

— Хочу предложить план, если вы будете не против, — сказал Жаров. — Куликова не арестовываем. Пока. Он остаётся под наблюдением. Он связывается с Блюмом и сообщает, что узнал от своих знакомых: оригинальный артефакт Хорна будет временно храниться у вас в лавке. Перевалочный пункт для другого коллекционера. Без огласки. Я успел познакомиться с парой человек, у кого в коллекциях есть Хорн, можно будет попросить кого-нибудь из них пустить слух, что они продают Хорна после смерти Раевского от греха подальше.

— Думаете, Блюм клюнет?

— Сейчас есть два варианта. Либо они с Роговым после убийства решили залечь на дно, и тогда мы Рогова не найдем еще год минимум, что бы ни делали, либо они попытаются выдоить из этой аферы максимум, пока МОЛОТ еще не сел им на хвост. И тогда клюнет почти наверняка. Надо будет сказать капитану, чтобы Перова все-таки арестовали, чтобы Блюм выдохнул и расслабился.

— Значит, выманиваем Рогова?

— Да. Если Блюм придет к нему с чертежами, чтобы тот сделал подделку — скорее всего можно будет ожидать появления Рогова. Он придёт в вашу лавку. Мы его возьмём.

— Группа захвата в моей лавке?

— У вас есть возражения? — он спросил не с претензией, скорее с беспокойством. Было видно, что он понимал, что для гражданского вроде меня такая идея может быть чересчур.

Подумал. Лавку использовали как ловушку. Чужие люди внутри, ночью, возможен бой. Рогов, судя по описанию, был не тем человеком, который сдаётся тихо. Но Лавка будет в курсе и сможет контролировать ситуацию. А дружба с детективом МОЛОТа стоили неудобств. Вот только…

— Одним приоритетным правом выкупа вы за такое уже не отделаетесь.

— Чего вы хотите?

— Во-первых, я не позволю вашим бойцам устраивать в моей лавке погром. В засаде будете участвовать вы, а также я, мои работники — и все. И я буду рассчитывать, что вы закроете глаза на некоторые вещи, которые можете увидеть в процессе задержания.

— Допустим… — протянул Жаров.

— А во-вторых… — я задумался. — Вы же устраиваете иногда аукционы на артефакты из закрытых дел? Не запрещенные, разумеется.

— Бывает, — кивнул Жаров. — Где-то раз в полгода.

— Я хочу такое же приоритетное право выкупа на них. Наверняка среди артефактов, замешанных в таких делах, найдется много чего интересного.

— Это интересное желание, — хмыкнул детектив. — На самом деле такое право действительно существует в качестве жеста большого уважения к нашим гражданским консультантам и помощникам. Но чтобы кто-то получал его после первого же дела…

— Сколько до следующего такого аукциона?

— Последний был полтора месяца назад, так что еще не скоро.

— Предлагаю так: вы закрепите за мной это право заочно, и до этого аукциона сможете провести еще несколько проверок того, насколько я этого достоин. Только учтите, что за следующие обращения я буду просить отдельные компенсации.

Жаров впервые с момента нашего знакомства хохотнул. Коротко, но искренне.

— Хорошо, Петр Алексеевич. Я поговорю с начальством. Уверен, за четыре-пять месяцев вы более чем заслужите это право.

— Тогда договорились. Сообщите мне, в какой день в мою лавку должен будет прийти оригинальный Хорн.

* * *

Пять дней в итоге заняло ожидание.

Куликов связался с Блюмом (Жаров прислал записку: «Информация передана»). Блюм уже через день пришел к Куликову с чертежем нужного артефакта и резцом (Жаров прислал вторую записку: «Блюм клюнул»). Куликов закончил подделку и отдал ее Блюму вместе с резцом (Жаров прислал записку: «Копия готова»). Дата была назначена: четверг. Артефакт Хорна якобы будет в лавке с вечера среды до утра пятницы.

Среда. Вечер. Жаров пришёл за два часа до заката. Пояс с артефактами был на месте, но под длинным пальто, застёгнутым на все пуговицы. С собой принёс небольшую сумку, из которой достал четыре маленьких шара матового стекла и расставил по углам торгового зала.

— Сигнальные, — объяснил он. — Если кто-то пересечёт порог, я буду знать, даже если он будет использовать маскировку.

Кивнул. Лавка тоже будет знать, но говорить об этом Жарову я, разумеется, не стал.

Ася спустилась со второго этажа. Волосы собраны, рукава закатаны, на поясе несколько мешочков с порошками. Она смотрела на Жарова с тем выражением, которое я уже научился читать: интерес пополам с настороженностью.

Засада была чем-то новым для неё. Не страшным, но волнующим, хотя она старалась этого не показывать. Встала за стеллажом у дальней стены. Жаров проводил ее немного удивленным взглядом. Ему явно было непонятно, что на задержании делает девушка.

Сема устроился за прилавком. Для него всё было проще: сидеть тихо, ждать, а когда понадобится, встать и сделать то, что он умел лучше всего. Физически Сема был самым сильным из нас, возможно, сильнее, чем мы втроем вместе взятые, хотя, конечно, Жаров тоже был очень тренированным мужчиной.

Я в данном случае был скорее для координации и поддержки. Взял в руку уже показавший свою эффективность фонарь-ослепитель, вставил в глаз монокль, чтобы засечь Рогова даже под маскировкой, встал за углом второго зала.

Сам Жаров занял позицию у стены справа от входа, в тени между двумя витринами. Оттуда он видел дверь, но с порога его было не разглядеть. Достал из кобуры два предмета: плоский диск и короткий цилиндр. Положил на пол у ног, в пределах досягаемости.

Лавка ослабила защиту на входной двери. Замок по-прежнему был заперт, барьер формально активен, но изнутри структура была надломлена: достаточно, чтобы опытный артефактор смог вскрыть.

Погасили свет. Лавка притихла. Через витрину торгового зала проникал слабый свет уличного фонаря, и полки с артефактами отбрасывали длинные тени на стены.

Мы принялись ждать.