Глава 5

Время в засаде идёт иначе. Первый час проходит быстро: тело напряжено, слух обострён, каждый шорох за окном заставляет подбираться. Пьяная компания прошла по набережной, громко споря о чём-то. Проехал извозчик, колёса простучали по мостовой и затихли. Где-то залаяла собака.

Второй час тянется медленнее. К третьему привыкаешь к тишине, и она перестаёт быть пустой: слышишь, как дышит Ася за стеллажом, как поскрипывает пол под Семой, как Жаров время от времени чуть сдвигает ногу, меняя опорную. Фонарь за окном мерцал: магический элемент выдыхался, и свет то разгорался, то тускнел, и от этого тени на стенах медленно шевелились.

Около двух часов Лавка шевельнулась. Не физически, разумеется. Внутри, через связь.

[Один. У двери. Стоит. Ждёт.]

Поднял руку, показал Жарову готовность. Жаров кивнул. Положил ладонь на цилиндр у ног.

Тишина. Секунда, две, пять. Потом тихий щелчок замка. Металлический, сухой. Ещё один: второй замок. Мягкое шипение: барьер поддался, и я почувствовал, как Лавка чуть вздрогнула через связь, пропуская чужого. Контролируемое вторжение, но всё равно неприятное: впускать кого-то, кто пришёл красть, противоречило каждому её инстинкту.

Дверь медленно открылась, впустив полоску уличного света и запах ночной набережной. Потом так же медленно закрылась. Щёлкнул замок: Рогов запер за собой.

Силуэт в дверном проёме: среднего роста, плотный, в тёмной одежде. Капюшон надвинут. Руки опущены вдоль тела, но не расслаблены: пальцы чуть согнуты, готовы к движению.

Рогов не шагнул вперёд. Остановился на пороге и замер. Голова медленно повернулась влево, потом вправо. Осматривался. Принюхивался к пространству, как зверь, входящий в чужую нору.

Десять секунд. Пятнадцать. Рогов стоял неподвижно. Профессионал: не торопился, давал глазам привыкнуть к темноте, ушам привыкнуть к тишине. Искал ловушку. Чувствовал, что что-то не так, или просто действовал по протоколу, не имело значения. Он ждал.

Лиза ждать не стала.

Портрет висел на стене справа от двери, в тени, и Рогов его не заметил. Лиза ударила телекинезом: невидимая сила рванула Рогова за плечи, пытаясь опрокинуть на пол и прижать. Мгновенный, яростный рывок, в котором было больше характера Лизы, чем тактического расчёта.

Рогов среагировал за долю секунды. Левая рука метнулась к поясу, что-то щёлкнуло, и по залу прокатилась волна маны, от которой у меня заложило уши.

Телекинетический захват распался. Лиза замерла на стене: холст дрогнул и застыл. Нейтрализатор.

[Лиза!]

В тот же момент Ася ударила из-за стеллажа своим пламенем. Жаров одновременно активировал диск, и тот выстрелил паутиной тонких светящихся нитей, рванувшихся к Рогову. Двойная атака, колдовство и артефакторика, с двух сторон.

Рогов, уже развернувшийся к Асе, успел выхватить из-под куртки второй предмет. Короткая вспышка. Нити Жарова обмякли в воздухе и осыпались пеплом. Пламя Аси при этом ударило в пустоту: Рогов сместился на полшага, и заклинание прошло мимо.

Боевой артефактор. Не преступник с краденым оборудованием, а человек, который провёл годы, работая с этими вещами, и знал каждую их возможность.

Он двигался экономно, точно, без паники. Каждое движение рук активировало что-то: из карманов, с пояса, из рукавов доставались предметы, и каждый из них делал своё дело.

Ася попыталась ударить снова, Рогов перехватил заклинание каким-то поглотителем. Жаров потянулся к цилиндру, и Рогов швырнул в его сторону мелкий шарик, который лопнул с резким хлопком и ослепил вспышкой.

Я попытался включить фонарь-ослепитель, но свет, будто испугавшись Рогова, обогнул его и ударил в окно, оставив его фигуру во тьме.

Всё это заняло секунды. Рогов нейтрализовал Лизу, Асю, меня и Жарова, и уже разворачивался к выходу. Руки снова были заняты: в левой что-то мерцало, в правой поблёскивал предмет, похожий на короткий стержень.

И тут через прилавок перелетел Сема, и в пару шагов нагнал Рогова. Артефактор увидел его, и правая рука дёрнулась, направляя стержень.

Однако Сема не дал ему закончить движение. Перехватил руку со стержнем, вывернул, и Рогов согнулся пополам. Стержень упал на пол, покатился к стене.

Левой рукой Сема взял Рогова за шиворот и прижал к полу, коленом уперевшись в лопатку. Просто, без затей, без оружия, без магии. Артефакты Рогова были настроены на заклинания, на энергетические поля, на контрзаклинания.

Против ста с лишним килограммов живого веса и рабочих рук, выросших в трактире в Новограде, у них не было протокола. Рогов попытался активировать что-то в левой руке: мерцающий предмет вспыхнул. Сема перехватил и эту руку, прижав к полу вторым коленом. Мерцание погасло.

Рогов дёрнулся. Сема надавил коленом так, что я даже со своей позиции услышал хруст позвонков. Рогов перестал дёргаться.

[Уберите его. Пожалуйста. Он мне неприятен.]

Жаров, проморгавшись после вспышки, подошёл. Достал наручники: тяжёлые, с маноконтурами на дужках. Звел руки Рогова за спину, защёлкнул на запястьях. Потом поблагодарил Сему, присел и методично обыскал артефактора: с пояса, из карманов, из-за пазухи, из рукавов, из голенищ сапог, из подкладки куртки извлёк четырнадцать предметов.

Некоторые Жаров узнавал (кивал, убирая в сумку), некоторые рассматривал с мрачным интересом. Один отложил отдельно, завернув в ткань.

— Ублюдок, — процедил он сквозь зубы, не поясняя.

Впрочем, мне пояснила Лавка, опознав мое недоумение.

[То, что он убрал — это запретный артефакт. Не запрещенный, а именно запретный. Первые имеют опасные свойства, способные даже при аккуратном обращении навредить человеку, но по сути это вполне обычные артефакты, которые делаются также, как и любые другие. А вот запретные артефакты для создания требуют под час крайне мерзких и жутких вещей и действий, из которых использование собственной крови — это самое безобидное, что только можно придумать. Конкретно эта штука называется «Тихий сон». Скорее всего именно ей Рогов убил Раевского.]

После того как Лавка объяснила мне метод создания «Тихого сна», меня передернуло. Характеристики Жарова явно было даже близко недостаточно.

Рогов лежал на полу, лицом вниз, и молчал. Капюшон сбился, и в свете фонаря, который Жаров зажёг на поясе, было видно лицо: широкое, обветренное, с короткой щетиной. Глаза смотрели в пол.

Жаров вызвал людей, которые ожидали наготове неподалеку. Пока ждали, он присел на корточки рядом с Роговым. Некоторое время смотрел на бывшего сослуживца. Рогов не поднимал головы.

Жаров ничего не сказал, но по тому, как он медленно встал и отошёл к окну, было видно, что для него это был не просто арест. Общая служба, общие люди. Один стал детективом, другой оказался на полу в наручниках. С учетом того, что у этого другого навыки были даже выше, чем у Куликова, это было втройне печально.

Через пятнадцать минут приехали двое в форме МОЛОТа. Рогова подняли, вывели. На пороге он обернулся, и на секунду наши глаза встретились. Ничего в его взгляде не было, кроме злобы.

[Фу. Мне нужно проветриться.]

Окна открылись сами по себе. Зал опустел. На полу остались мёртвые нити от диска, серебристая пыль от сработавших артефактов и подпалина от огня Аси.

Один из стеклянных шаров Жарова треснул во время боя, и мелкие осколки поблёскивали в свете фонаря, который кто-то наконец зажёг. Лиза в раме пошевелилась, моргнула: нейтрализатор выдохся. Она посмотрела на разгром в зале с выражением оскорблённого достоинства.

Ася сидела на ступеньке лестницы, ведущей на второй этаж, и растирала руки. Пальцы побелели: поглотитель Рогова забрал не только заклинание, но и, похоже, часть ее маны.

Сема, после того, как задержал опасного преступника, выглядевший совершенно спокойным, принёс ей плед и чашку чая. Она взяла и то, и другое, не глядя на него, но пальцы чуть задержались на его руке.

Сема сел рядом на ступеньку, не говоря ни слова. Так и сидели, пока Ася не допила чай и цвет не вернулся в её пальцы.

Убирали до трёх ночи. Сема подмёл осколки и пыль. Ася оттёрла копоть. Лизу протёрли влажной тряпкой, от чего она возмутилась ещё сильнее. Артефакты на полках, к счастью, почти не пострадали: бой шёл в центре зала, и ни одна витрина не была задета. Повезло.

На следующий день, ближе к полудню, Жаров пришёл в лавку. Выглядел так же, как всегда: прямая спина, ровный шаг. Только под глазами залегли тени, и движения были чуть медленнее обычного. Он явно не спал всю ночь.

Сел за прилавок, принял чай. Сделал глоток, кивнул. И начал говорить:

— Рогов в изоляторе МОЛОТа. Пока молчит, но это не важно: у нас более чем достаточно вещественных доказательств, чтобы обойтись без признания. Он сядет, и на этот раз пожизненно. За убийство, подделки, а также создание и использование запретных артефактов. Блюм арестован сегодня утром у себя дома. При задержании пытался уничтожить документы: жёг бумаги в камине. Не успел, мои люди вошли через заднюю дверь. Среди бумаг нашли расписки Куликова и записи о продажах, которые Блюм вёл для себя. Куликов оформлен как свидетель обвинения, даёт показания. Если будет подтверждено, что он не был в курсе убийства, скорее всего его ждет условный срок за сотрудничество, но нормальная работа ему уже не светит. Возможно, МОЛОТ сам предложит ему работу.

— Дело закрыто?

— По подделкам и убийству Раевского: фактически да. Осталась процедура: допросы, очные ставки, экспертизы, суд. Но основная работа сделана. Мотив убийства установим в ходе допросов Рогова и Блюма.

Жаров поставил чашку на блюдце. Аккуратно, точно в центр. Посмотрел на меня.

— Пётр. Спасибо. Ничего же, что на ты?

Коротко, сухо, без украшений. Протянул руку. Я пожал.

— Ничего, — кивнул я.

— Приоритетное право выкупа подтверждено. Сводки Палаты Учёта будут приходить перед каждым аукционом. Если понадобится помощь по линии МОЛОТа, обращайтесь. И если у вас возникнет дело, в котором может пригодиться детектив, я к вашим услугам.

Последнюю фразу он произнёс чуть тише, и это было не формальностью. Жаров предлагал не услугу, а отношения. Равные, рабочие, с перспективой. Люди с военным прошлым не разбрасываются такими предложениями.

— Взаимно, — сказал я.

Жаров допил чай. Поставил чашку, провёл пальцем по краю. Встал, застегнул куртку. Кивнул Асе. Ночью он не мог не понять, что она — колдунья, и понял, что я имел в виду, когда говорил, что ему придется закрыть глаза кое на что. Но он явно был не против.

Ася кивнула в ответ, уже без настороженности, которая была при первой встрече. Кивнул Семе: он широко улыбнулся и протянул руку. Жаров пожал, с немного другим уважением, чем мою: не к разуму и навыкам, а к силе. Ушёл. Колокольчик звякнул. Дверь закрылась.

* * *

Колокольчик снова звякнул в середине дня. Я поднял голову от записной книжки Виктора и увидел Варю.

Она стояла в дверях, щурясь после уличного солнца. Простое платье, волосы убраны, на плече холщовая сумка. Пришла, похоже, пешком: щёки чуть раскраснелись, на лбу мелкие капельки пота. От поместья до набережной Тихого канала было около часа ходьбы, и Варя, судя по всему, прошла их все по летней жаре.

— Здравствуйте, Пётр. Можно? — поинтересовалась она.

[Она пришла, милый! Варя пришла!]

— Заходите, конечно, Варвара, — я не сдержал улыбки.

Она вошла. Остановилась посреди торгового зала и медленно огляделась. Взгляд прошёлся по полкам, по витринам, по потолку, по полу. Хозяйственный взгляд, почти профессиональный.

— Я думала, тут будет как-то темнее, — произнесла она. — И теснее. Лавка на набережной, маленькая вывеска, я представляла себе что-то вроде лавки старьёвщика. А тут… просторно.

Просторно: это было слово, которое Лавка заслуживала. Варю она впустила явно очень охотно. Через связь пришло ощущение: тёплое, одобрительное, с лёгким любопытством. Лавка рассматривала гостью и находила её приятной. А вскоре пришел и формальный вердикт.

[Когда я видела ее через часы, она уже показалась мне хорошей. Но сейчас, когда она во мне, я понимаю, что она просто прелестна! Ты сделал хороший выбор, милый.]

Я хмыкнул. Не сказать, что я уже что-то сделал, но да ладно.

— И пахнет хорошо, — добавила Варя. — Дерево и что-то ещё. Травы?

— Это Ася, моя помощница. Она варит отвары наверху.

Как раз в этот момент дверь второго этажа открылась и показалась сама Ася. Вряд ли она бы так отреагировала на открывшуюся дверь, скорее Лавка сообщила ей, что пришла необычная гостья. Увидела Варю и на мгновение замерла на ступеньке: оценивала. Потом сошла, подошла.

— Ася, — представил ее я.

— Варвара, — сказала Варя и протянула руку.

Ася посмотрела на протянутую руку (в ковене не здоровались за руку, и этот жест каждый раз заставал её врасплох). Потом пожала. Коротко, сдержанно.

— Вы та, кто провела ритуал переселения? — спросила Варя. — С портретом бабушки?

Ася бросила на меня быстрый взгляд: рассказал, значит.

— Да, — сказала она. — Это была я.

— Должно быть, сложная работа.

— Не самая сложная, — ответила Ася, и по её тону было ясно, что на этом разговор о ритуалах окончен. Но враждебности не было. Скорее привычная осторожность: чужой человек в доме, нужно время, чтобы решить, можно ли ему доверять.

— Чаю? — предложил Сема, появившийся следом за Асей с подносом. На подносе уже стояли четыре чашки. Сема был прост и предсказуем в своём гостеприимстве. — У нас есть мятный. И с чабрецом. И обычный чёрный. И сушки, если хотите. И варенье вишнёвое, Ася вчера…

— Сема, — перебила Ася. — Ты перебарщиваешь.

Сема замолчал, поставил поднос на прилавок, кивнул и отошёл с видом человека, выполнившего свой долг.

Варя взяла чашку с мятным. Отпила, кивнула: хорошо. Осмотрелась ещё раз, медленнее. Полки с артефактами: здесь стояли вещи на продажу, и каждая имела свою бирку с описанием и ценой. Варя прочитала несколько, беззвучно шевеля губами. Остановилась у витрины с мелочами: перстни, запонки, портсигар с магическим замком.

— А это всё работает? — спросила она.

— Всё. Каждая вещь проверена, — ответил я.

— И люди покупают?

— Покупают, конечно.

Варя кивнула.

Потом повернулась к стене, где висел портрет, и замерла.

Лиза смотрела на неё.

Портрет был на своём обычном месте: справа от двери, на уровне глаз. Обычно Лиза вела себя тихо при посторонних, но сегодня что-то в ней сработало иначе. Может быть, любопытство или характер.

Лиза вдруг резко дернулась и как бы приблизилась к зрителю, создав характерный «БУ! -эффект»

Варя вздрогнула. Чай плеснул на блюдце.

[Лиза! Я же просила! Ну зачем!]

Лиза почти сразу вернулась на прежнюю позицию, наклонила голову, улыбнулась, довольная своим розыгрышем.

— Это… — начала Варя.

— Это Лиза, — сказал я. — Собственно, тот самый портрет.

Варя перевела взгляд на меня, потом обратно на Лизу. Та продолжала смотреть. Потом чуть подняла подбородок, сделала пируэт и снова встала в свою изящную позу на одной ножке.

— Я, признаться, не поверила, когда вы сказали, что она… Она… живая?

— В каком-то смысле, да. Двигается, реагирует. Характер непростой. Сейчас она вас рассматривает, — ответил я.

Варя сделала шаг к портрету. Лиза проследила за движением взглядом. Варя остановилась и сказала:

— Здравствуйте, Лиза.

[О. Вежливая. Лиза довольна, я чувствую.]

Лиза, помолчав пару секунд, сделала сразу пару пируэтов подряд. Это был лучший вариант приветствия, которого от неё можно было ожидать.

— Она вас приняла, — сказал я. — Это не со всеми бывает.

Варя улыбнулась, и улыбка была чуть неуверенной, но настоящей. Ася, наблюдавшая за сценой, чуть расслабила плечи. Маленький тест, и Варя его прошла: не испугалась, не отшатнулась, поздоровалась.

Я показал Варе лавку. Не открывал кабинет, так как на столе лежали документы, которые лучше было не показывать. Но торговый зал, кухню, сад — все это Варе продемонстрировал.

На кухне Варя задержалась дольше, чем в остальных комнатах, хотя я думал, что куда больше ее заинтересует сад и небо внутри дома. Провела рукой по столешнице, открыла один шкафчик (машинально, привычка), заглянула. Банки с крупами, чай, сахар. Всё расставлено по росту.

— Кто у вас готовит? — спросила Варя.

— В основном Сема. Я, когда он занят. Ася умеет только чай заваривать.

— А что вы готовите?

— Да много чего, — пожал я плечами. — Я неплохо готовлю, хотя и без изысков. Впрочем, с семиной стряпней не сравнюсь при всем желании.

Варя чуть улыбнулась, и в этой улыбке было узнавание: она тоже готовила не потому, что любила, а потому, что кто-то должен.

Остановилась у окна, из которого был виден кусочек набережной и краешек канала.

— Красивый вид, — сказала она. — В поместье из окон виден только сад. А тут вода.

— Лавка магическая, — сказал я, когда мы вернулись в торговый зал. — Она расширяется. Растёт. Когда я сюда пришёл, здесь был только первый этаж и пара комнат на втором. Всё остальное появилось позже.

— Расширяется? Сама? — удивилась Варя.

— Сама. Когда для этого достаточно энергии. Лавка вбирает и растёт.

Варя обвела взглядом стены. Потолок. Провела пальцами по дверному косяку.

— Живой дом, — сказала она тихо.

Не спросила, как именно живой. Не стала уточнять детали. Возможно, догадалась о чем-то. Возможно, решила, что если захочу рассказать, расскажу. В любом случае, я был ей благодарен за то, что она не стала копать. Есть вещи, которые лучше было узнавать постепенно.

Ася принесла ещё чаю, на этот раз без подноса, просто две чашки в руках, одну мне, одну Варе. Села рядом, на край прилавка, и они заговорили. Быстро нашли общие темы. Варя выращивала мяту в саду при поместье, но та вечно болела мучнистой росой. Ася посоветовала сажать подальше от стены, где влажность ниже. Варя кивнула, обещав попробовать.

Разговор был негромким, ровным, о мелочах. Но по тому, как Ася постепенно разворачивалась корпусом к Варе, было видно, что осторожность уходит. Не подружились, но нашли общий язык, чего для первой встречи было больше, чем достаточно.

Сема, проходя мимо, услышал разговор про варенье и предложил достать с полки банку. Ася сказала «не надо» таким тоном, что Сема сходил, достал, организовал хлеб, на который это варенье можно было намазать, и маслице, затем поставил на прилавок. Варя рассмеялась. Ася не рассмеялась, но уголок рта дрогнул.

К вечеру мы вышли вдвоём. Набережная Тихого канала лежала в тёплом закатном свете. Фонари ещё не горели, но вода в канале уже потемнела и отражала небо, ставшее персиковым у горизонта.

Шли молча. Молчание было лёгким: не нужно было заполнять его словами. Прошли мимо моста, мимо лодочной станции, мимо старика с удочкой, который сидел на каменных ступенях у воды и, кажется, не ловил ничего, а просто сидел. Варя шла рядом, сумка на плече, и время от времени поглядывала на воду. В какой-то момент остановилась у парапета.

— Там рыба, — сказала она с почти что восторгом, наклонившись. — Видите? У камня.

Посмотрел. Тёмная спинка мелькнула в глубине и пропала.

— Вижу.

Постояли. Рыба больше не появилась, но Варя ещё с полминуты смотрела в воду, и по её лицу было видно, что она думает о чём-то своём. Потом выпрямилась, и пошли дальше.

— Мне понравилась ваша лавка, — сказала Варя. — И Ася. И Сема. И Лиза.

— Вы им тоже понравились… Варя.

Она повернулась на меня. Помолчала немного. Улыбнулась.

— И как мне быть? Вы уж точно на Петю не тянете.

— Ну, — хмыкнул я, — как минимум можно сказать: «Ты уж точно на Петю не тянешь».

[Ох, Ловелас! Высший уровень флирта!]

Пожалуй, ее смех был оправдан. Но я последний раз флиртовал шестьдесят лет назад, так что мне было простительно.

И Варю это, кажется, нисколько не смутило. Она хихикнула, а затем кивнула.

— Хорошо, Петр, будем с тобой на ты.

— Хорошо, Варя, — улыбнулся я.

Проводил ее до поместья. Неспешным прогулочным шагом Дорога заняла почти час, и мы говорили обо всем подряд: о Грозове, который в некоторых местах я успел изучить лучше Вари, которая редко выбиралась из поместья, о набережной и рыбе в реке, о Лизе вспоминали дважды.

У ворот она остановилась, повернулась. За её спиной, в глубине сада, светились окна второго этажа.

— Спасибо, Пётр Алексеевич. Мне было хорошо, — улыбнулась она, уже в шутку называя меня полным именем.

— Мне тоже, Варвара Дмитриевна, — ответил я в том же тоне.

Она открыла воротину ключом и ушла внутрь. Не оглянулась, но в том, как она шла по дорожке из посеревшего гравия, чуть расправив плечи, читалась лёгкость.

* * *

Колокольчик звякнул в половине третьего на следующий день после визита Вари. И на этот раз гость был уже далеко не приятным.

День выдался тихий. После обеда Ася поднялась к себе разбирать расходники, Сема гремел посудой на кухне, и в торговом зале было пусто, спокойно, только Лиза на стене лениво следила за мухой, которая кружила под потолком рядом с зонтом.

За окном по набережной прошла женщина с корзиной, остановилась у парапета, посмотрела на воду и пошла дальше. Обычный август в Грозове: жара отпустила, но тепло ещё держалось.

Я поднял голову на звонок колокольчика.

Граф Ростовцев стоял в дверях и встречал меня грозным взглядом.