Глава 7

— Оно появляется каждое утро? — спросил я у Марины.

— Каждое. Без исключений. Я пробовала не смотреть, уходить из комнаты. Возвращаюсь, и понимаю, что пропустила. Он появляется, есть я рядом или нет.

Она развернула ткань. Бритвенное зеркало в деревянной раме, небольшое, на складной подставке. Дерево потемнело от времени, петли были потёрты, одна чуть погнута. Вещь старая, пользовались ей долго. На обратной стороне рамы, в углу, кто-то когда-то нацарапал букву «Ф».

— Я не знаю, настоящее ли оно. Но если да, я хочу, чтобы вы сделали это постоянным, — сказала она.

Я взял зеркало, повернул к свету. Обычное стекло с амальгамой, ничего особенного на первый взгляд, даже маной не фонило. Надел монокль.

Контуры проступили сразу. Слабый, едва заметный магический отпечаток на внутренней стороне стекла. Не контур в привычном смысле, не структура, скорее след: тысячи касаний, тысячи утренних взглядов, и в каждом из них крохотная капля маны, которую Фёдор Сорокин отдавал зеркалу, не подозревая об этом.

Отпечаток был плотнее в центре, там, где отражалось лицо, и постепенно истончался к краям. По самому контуру уже шла рябь, почти незаметная. Распад. Энергия уходила.

[Муж был магом. Очень слабым, на уровне фона. Таких не регистрируют, потому что определить можно только при целенаправленном обследовании. Он, скорее всего, и не знал. Отпечаток уже распадается, милый. Месяц, от силы два, и больше его отражение в зеркале появляться не будет.]

Я снял монокль.

— Марина Дмитриевна, ваш муж обладал магическим потенциалом. Минимальным, незаметным без специальных приборов. Он, скорее всего, сам об этом не догадывался. Но за годы использования зеркало впитало его энергию. То, что вы видите по утрам, это остаточный магический отпечаток.

Она моргнула.

— Фёдор? Маг? — ей было сложно поверить.

— В самом слабом смысле этого слова. Такое бывает чаще, чем думают. У большинства людей потенциал настолько мал, что никак не проявляется. Но предметы, которыми пользуются каждый день, годами, иногда накапливают достаточно.

Марина посмотрела на зеркало. Потрогала раму кончиками пальцев. Задержалась на нацарапанной букве.

— Он вечно что-нибудь царапал, — сказала она тихо. — На дереве, на стенах. Когда задумывался.

Я промолчал. Дал ей секунду.

— Можете сделать, чтобы это не исчезало? — снова спросила она.

— Сделать постоянным, к сожалению, нет. Отпечаток угасает. Через месяц, может два, энергии не останется, и лицо перестанет появляться. Удержать этот процесс невозможно, слишком слабый источник.

Пальцы на раме замерли.

— Но, — продолжил я, — есть другой путь. У вас сохранилась светопись мужа?

— Да. Дома.

— Зеркало помнит его лицо. Если мы дадим ему образец, на который можно опереться, внешний, не зависящий от угасающего отпечатка, контур замкнётся. Зеркало будет показывать Фёдора при активации. Не фантом, не призрак, просто изображение. Сохранённая память.

— При активации?

— Организуем способ активации. Появится и будет держаться несколько секунд. Сколько захотите, столько раз он и будет появляться.

Марина молчала. Смотрела на зеркало. Потом подняла глаза.

— Это будет он? Или просто картинка?

Вопрос был правильный. И тяжёлый.

— Картинка, — сказал я. — Честная, точная, но картинка. Не он.

Она кивнула. Встала.

— Я принесу светопись. Я недалеко живу, минут двадцать, и вернусь..

— Мы подождём.

Она ушла, оставив зеркало на прилавке. Колокольчик за ней звякнул тихо.

[Бедная женщина. Она его очень любила.]

Пока Марина ходила за светописью, я поднялся на второй этаж. Илья сидел в кабинете за столом, книга была раскрыта на главе о привязках. Увидев меня, он выпрямился.

— У нас клиент, — сказал я. — Несложная работа. Замыкание контура на зеркальце с привязкой к внешнему изображению. Хочу, чтобы ты сделал.

Илья закрыл книгу. Глаза загорелись.

— Весь контур? — спросил он.

— Весь контур. Я буду рядом. Если что-то пойдёт не так, подстрахую. Но вести операцию будешь ты.

Он кивнул. Быстро, стараясь не выдать, насколько рад. Получилось не очень: уголки губ дёрнулись вверх, и он отвернулся к шкафу с инструментами, чтобы это скрыть.

— Что за зеркало? — спросил он, доставая футляр с манощупами.

— Бритвенное. Муж клиентки пользовался им каждый день. Оставил магический отпечаток, сам того не зная, — объяснил я.

Илья перестал перебирать инструменты. Помолчал.

— Понял, — сказал он, уже без улыбки.

Мы спустились вниз, и я объяснил ему суть подробнее. Илья слушал внимательно, не перебивая.

Марина вернулась через полчаса. Достала из картонного конверта светопись, положила на прилавок рядом с зеркалом.

Мужчина на снимке был моложе, чем я ожидал. Лет тридцати, широкоскулый, с короткой бородкой. Смотрел чуть мимо объектива, улыбался одним уголком рта. Рабочая рубашка с закатанными рукавами. За ним угадывалась стройка: леса, кирпичная кладка.

— Мы поработаем в кабинете, — сказал я. — Это займёт некоторое время.

Она кивнула и осталась в торговом зале. Ася, спустившаяся к этому моменту, молча поставила перед ней чашку чая. Марина обхватила чашку обеими руками, хотя в зале было тепло.

Наверху Илья разложил инструменты на столе. Зеркало легло на мягкую подкладку, светопись рядом, лицом вверх. Монокль я передал Илье.

— Надевай. Найди отпечаток на стекле. Он слабый, но увидишь.

Илья надел монокль, наклонился над зеркалом. Несколько секунд всматривался.

— Вижу. Тонкий слой, почти прозрачный. Структура неравномерная. По краям рябь, — сказал он.

— Хорошо. Рябь означает распад. Работай с центром, где плотность ещё достаточная. Теперь посмотри на светопись. Видишь разницу в плотности маны между лицом и фоном?

— Да. Лицо чуть ярче. Борода и скулы, самые яркие участки.

— Это твои точка привязки. Клади светопись на зеркало. Тебе нужно замкнуть контур зеркала на эту область светописи. Манощупом, аккуратно. Контур полукруглый, от левого нижнего угла рамы через центр стекла к правому нижнему. Один проход. Не торопись.

Илья взял манощуп. Пальцы чуть подрагивали. Он это заметил, остановился, выдохнул. Положил манощуп обратно на стол, сжал и разжал кулак дважды. Снова взял. Пальцы успокоились. Начал.

Наблюдать за ним было занятно. Движения медленные, осторожные, с той чрезмерной аккуратностью, которая выдаёт новичка, ещё не нашедшего свой рабочий ритм. Но рука шла ровно, без рывков, и контур явно ложился чисто.

Кончик щупа оставлял за собой тонкую полоску, невидимую мне без монокля, но я чувствовал, как мана перетекает из отпечатка на зеркале к привязке на светописи. Мост между двумя предметами, которые до этого момента не были связаны ничем, кроме одного человека.

[Ровно идёт, милый. Чисто.]

На середине дуги Илья замедлился.

[Угол ушёл на пару градусов вправо. Поправь его.]

Я положил свою руку поверх его ладони. Мягко, без давления. Скорректировал угол. Илья почувствовал и перехватил, не останавливая движения, продолжил. Довёл дугу до правого нижнего угла. Замкнул.

Контур вспыхнул на мгновение и погас. Зеркало впитало.

Илья снял монокль. Посмотрел на меня.

— Хорошо. Теперь давай создадим активатор. Бери Перо.

Когда прокладывание новых контуров было закончено, Илья, чтобы проверить работу, провёл пальцем по раме зеркала, снизу вверх. Стекло мигнуло, и на поверхности проступило лицо Фёдора Сорокина.

Не резкое, не фотографическое. Мягкое, чуть размытое по краям. Живое в том смысле, в каком бывают живыми вещи, к которым прикасались с любовью и привычкой. Секунда. Две. Три. Лицо держалось. Потом медленно растворилось.

— Получилось, — сказал Илья тихо.

— Получилось, — подтвердил я.

* * *

Внизу Марина ждала меня. Чашка чая была пуста, стояла ровно посередине блюдца. Ася сидела за прилавком с книгой, но не читала.

Я протянул зеркало.

— Проведите пальцем по раме. Снизу вверх, — объяснил я.

Марина взяла зеркало обеими руками. Провела пальцем. Увидела.

Несколько секунд она сидела неподвижно. Лицо не изменилось. Не дрогнуло, не смягчилось. Просто смотрела.

[Она плачет внутри, милый. Я чувствую.]

Потом убрала зеркало обратно в ткань, аккуратно, не торопясь. Завернула. Прижала к себе так же, как принесла.

— Спасибо, — сказала она. — Сколько с меня?

— Сто рублей.

Она недоуменно подняла бровь, но молча достала деньги, положила на прилавок. Забрала светопись.

— Это мой помощник сделал, — сказал я. — Илья.

Илья уже стоял у лестницы. Марина посмотрела на него, кивнула.

— Спасибо, Илья. У тебя хорошие руки.

Он покраснел и кивнул в ответ. Марина вышла.

Ася посмотрела вслед, потом на меня. Ничего не сказала. Вернулась к книге.

[Сто рублей за такую работу? Ты совсем уж занижаешь. Но сегодня это правильно.]

* * *

В кабинете Илья собирал инструменты. Руки двигались быстрее, чем нужно, и он дважды уронил манощуп в футляр мимо гнезда.

— Илья, — начал я.

Он обернулся.

— Чисто сделано. Ошибка была одна, в середине дуги, ты сам её почувствовал. В следующий раз, когда рука начнёт уходить, остановись на секунду. Лучше пауза, чем сбитый угол. Но в целом, руки у тебя правильные. Молодец, — похвалил я.

Он замер с манощупом в руке. Потом сглотнул.

— Спасибо, Пётр Алексеевич! Я знал, что получится! Скажите еще раз, что я — молодец!

— Молодец, молодец, — улыбнулся я. Как иногда мало нужно было для счастья человеку.

— Да! Я — молодец! — теперь и он улыбнулся.

Он убрал инструменты, закрыл футляр, ушёл вниз. Шаги по коридору были быстрыми и четкими.

Я остался в кабинете. За окном набережная темнела, фонари начали разгораться. Сто рублей за зеркало, в котором вдова может увидеть мужа, когда захочет.

Мотылёк, сидевший на краю стола весь вечер, расправил крылья и перелетел мне на плечо. Жемчужина в брюшке мерцала розовым. Не стал его сгонять.

* * *

Леонид Сергеевич, дядя Ильи, пришёл без предупреждения, рано утром, до открытия.

Я варил кофе на кухне, когда колокольчик внизу звякнул. Нахмурился, спустился. Леонид Сергеевич стоял у прилавка, лицо растерянное. Пальто застёгнуто не на те пуговицы. Одевался он явно в спешке.

[У него руки трясутся, милый. Что-то случилось. Я его впустила.]

— Пётр Алексеевич, я извиняюсь за ранний визит. Тут такое дело.

— Проходите. Чай? — предложил я.

— Нет, спасибо, не до того. Илья тут натворил делов.

Я указал на стул. Леонид Сергеевич сел, покрутил шапку в руках.

Позавчера. Каникулы, лето, дети на улице. Илья встретился с двумя приятелями из училища. Сидели во дворе, разговаривали. Подошли четверо старшекурсников из того же училища. Слово за слово. Сначала обычное: мелкие, катитесь. Потом кто-то из старших узнал Илью.

— Сказали что-то про родителей, — Леонид Сергеевич сжал шапку в кулаке. — Что именно, Илья не говорит. Но я примерно представляю. В районе знают, от чего Боря и Женя умерли. Для мальчишек это повод позубоскалить.

Илья не выдержал. Активировал пластину. Маг второго ранга, даже слабый, против четверых подростков без дара. Одного ударило маной, откинуло к стене. Остальные разбежались.

— Мальчик, которого ударил, Денис Комаров. Сотрясение лёгкое, к вечеру пришёл в себя, но родители уже написали жалобу в училище. Директор вызвал меня вчера. При осмотре у Ильи обнаружили вживлённый артефакт. Теперь у них вопросы.

— Как Илья сейчас? — спросил я.

Леонид Сергеевич потёр лоб.

— Закрылся у себя. Не выходит, не разговаривает. Я пытался поговорить, он только сказал «я всё испортил» и замолчал. С позавчерашнего дня почти не ел.

Я молчал. Пластина. Несколько месяцев назад я решил не отключать её, а починить. Решение было правильным.

Но у правильных решений тоже бывают последствия.

— Пластина цела? Без сбоев? Илья нормально себя чувствует? — поинтересовался я.

— Илья говорит, что всё работает. Никаких проблем.

— Хорошо. Я разберусь, Леонид Сергеевич. Дайте адрес училища и скажите Илье, чтобы пришёл ко мне вечером.

Он посмотрел на меня с выражением человека, который привык решать проблемы сам, но на этот раз не знал, за что браться.

— Спасибо, Пётр Алексеевич.

* * *

Училище располагалось на Литейной, за продуктовыми рядами. Двухэтажное кирпичное здание, побитый фасад, узкий двор. Вывеска: «Городское ремесленное училище № 4». Крыльцо со стёртыми ступенями, дверь со скрипом.

В коридоре пахло мелом и старой краской. Каникулы, но здание не пустовало: из-за закрытой двери доносилось бормотание, кто-то из преподавателей готовился к осеннему семестру, до которого оставалось уже не так много времени.

Директор Антон Седов принял меня в кабинете на втором этаже. Комната была маленькой, стол завален бумагами, на стене висело расписание и портрет императрицы в дешёвой раме.

Седов сидел за столом, в очках, худой, с аккуратно подстриженной бородкой. Папка с бумагами перед ним. Рядом с папкой стояла кружка чая, к которой он, судя по полному уровню, не притрагивался.

Я представился, сказал, что по просьбе дяди Ильи буду разговаривать от имени парня. Седов кивнул, указал мне на стул напротив. Я сел.

— Ситуация непростая, — произнес он после пары секунд молчания.

— Слушаю.

Седов открыл папку.

— Ваш подопечный Илья Федотов, во время конфликта с учащимся старшей группы, применил магическое воздействие. Денис Комаров получил лёгкое сотрясение. При последующем осмотре выявлен вживлённый артефакт. Родители Комарова написали жалобу. Я обязан реагировать.

Говорил ровно, без эмоций. Чиновник, выполняющий процедуру. Но под процедурой угадывался человек, которому процедура не нравилась.

— Антон… — вопросительно начал я.

— Павлович.

— Антон Павлович, артефакт не боевой. Это медицинское устройство, необходимое для поддержания Ильи в стабильном физическом состоянии. Так что я не вижу, какие могут быть претензии в этом плане, — я приврал, конечно, но это было не так важно. К тому же технически я даже был прав. Если артефакт изъять сейчас, когда Илья с ним уже сжился, его состояние определенно ухудшится, и, возможно, значительно. — К тому же инцидент произошёл в ответ на провокацию. Старшие ученики задирали его.

— Я в курсе, что была провокация, — Седов снял очки, протёр стёкла, надел обратно. — Комаров и его компания не в первый раз задирают младших, и у меня на них своя папка, и, на самом деле, я жду не дождусь, когда они станут совершеннолетними и эту папку можно будет передать в отделение стражи. Но это не отменяет жалобы. Отец Комарова, — он заглянул в бумаги, — мелкий чиновник из земельной управы. Настроен серьёзно. Если я не предприму мер, он пойдёт в Палату Учёта, а оттуда информация попадёт к тем, кто начнёт задавать вопросы о происхождении артефакта. И вам придется объяснять назначение артефакта уже тем, кто в этом понимает.

Я нахмурился. Вот это было уже серьёзнее. Вопросы о происхождении пластины вели к краденым материалам, к военному складу, к методу резонансного погружения из секретного архива. Дорожка, по которой лучше никому не ходить.

— Что вы предлагаете? — спросил я.

— Перевод. Пока каникулы, это пройдет для Ильи безболезненно. Официальная формулировка: несовместимость с программой обучения. Жалобу Комарова я закрою как инцидент, улаженный отчислением виновного. Но мне нужно ваше содействие, чтобы это прошло тихо.

— Понял. Я найду место. Тем более что таланты мальчика это училище вряд ли смогло бы раскрыть до конца.

Я не ерничал, просто констатировал факт, и Седов это понял. Кивнул. Без обиды. Он и сам это знал.

Мы пожали руки. Седов проводил меня до двери.

— Илья — мальчик не плохой, и действительно очень талантливый, — сказал он негромко. — Может, так всем правда будет лучше.

Я кивнул и вышел.

Из училища я поехал в МОЛОТ к Жарову.

Дежурному при входе я предъявил присланную мне вскоре после завершения инцидента с Роговым карточку вневедомственного консультанта и паспорт, тот кивнул, пропустил без вопросов.

По лестнице спускался кто-то в форменной куртке, с папкой под мышкой, бросил на меня беглый взгляд и прошёл мимо.

Жаров сидел за столом, что-то писал. Поднял голову. Военная выправка читалась даже в том, как он держал ручку.

— Петр.

— Здравствуй, Марк. Есть минута? — спросил я.

— Садись.

Я сел. Объяснил коротко ситуацию: подросток, подопечный, вживлённый артефакт, драка, жалоба. Жарову я не стал говорить про медицинское назначение, рассказал правду про расширение магического потенциала, после чего с некоторым внутренним напряжение раскрыл и часть про военные наработки, что Илья использовал, добавив, что больше такого не повторялось и не повторится.

Жаров уже показал себя как человека, способного идти на компромиссы. Про Асю он умолчал без всяких дополнительных упоминаний. Но артефакт Ильи был буквально в его ведомстве, так что тут я не мог гарантировать, что Жаров отнесется спокойно.

Тем не менее врать или умалчивать в данном случае было хуже. Жаров был профессионалом и, если бы захотел осмотреть артефакт Ильи, без труда узнал бы технологию, с помощью которой артефакт попал в грудь парня. И, если бы я скрыл от него этот факт, доверию между нами пришел бы конец.

Детектив, разумеется, не был в восторге. Но сказал, что решит, что делать со мной и Ильей после того, как встретится с парнем, то есть, фактически, уже пообещал на нас не доносить. Так что я продолжил рассказ.

— Директор идёт навстречу с переводом, но жалоба родителей может раскрутиться. Если кто-то начнёт копать происхождение артефакта, будут проблемы.

Жаров помолчал. Посмотрел на меня прямо, без выражения.

— Посмотрю, что можно сделать. Но сначала, как уже сказал, встречусь с парнем.

Ни обещаний, ни уточнений.

— И ещё, — добавил я. — Мне нужно перевести его в училище с профилем по артефакторике. Посерьёзнее того, где он сейчас. Что-нибудь порекомендуете?

— Институт Веденеева, — тут же ответил он. — На Мельничной. Не элитарное, но крепкое. Выпускников берут во многие мастерские без дополнительных экзаменов, да и многие наши спецы оттуда.

— Рекомендацию напишешь?

Жаров хмыкнул. Он уже понял, что я понял, что его «сначала встречусь» было лишь формальностью, чтобы не соглашаться на укрывание преступников сходу. Достал чистый лист, написал три строчки, подписал, приложил штамп МОЛОТа.

— Этого хватит? — спросил он.

— Более чем. Спасибо, Марк. Сможешь прийти сегодня часам к восьми?

— Не за что. Смогу, да. — Он взял ручку и вернулся к бумагам.

Я встал, вышел. Разговор занял всего минут семь.

* * *

Илья пришёл в Лавку вечером, понурый и грустный. Знал, что я ездил к директору и к Жарову. Леонид Сергеевич, видимо, рассказал.

[Он ждёт наказания, милый. Не наказывай. Объясни.]

В кабинет он вошёл тихо. Сел на стул у стены, руки на коленях. Смотрел в пол. Пиджак чистый, волосы причёсаны: готовился к разговору, пытался выглядеть собранным. Но плечи были втянуты, и спина согнута так, что пятнадцатилетний мальчик казался тринадцатилетним.

— Институт имени Веденеева. С сентября. Профиль по артефакторике. Программа серьёзная и там будут ребята старше тебя, так как технически туда нужно поступать после базового училища. Я организую тебе обучение и оплачу первый год. Твоей задачей будет там удержаться и ко второму курсу получить стипендию. Уверен, ты справишься.

Илья посмотрел на меня.

— Пётр Алексеевич, я… — осторожно начал он.

— Подожди. Сначала я скажу.

Он замолчал. Руки на коленях сжались в кулаки.

— Ты понимаешь, что произошло? — спросил он.

— Понимаю.

— Расскажи.

Илья сглотнул.

— Они говорили про родителей. Что отец сам виноват. Что мать тоже. Что таким не место среди нормальных людей. — Голос был ровный, тихий. Выговаривал каждое слово отдельно, как будто каждое было отдельной занозой, которую нужно было вытащить. — Я разозлился. Активировал пластину и ударил. Не думал. Просто ударил.

— Парень мог серьёзно пострадать.

— Я знаю. Я потом стоял и смотрел, как он лежит у стены, и не мог пошевелиться. Остальные убежали. Приятели тоже. Потом Денис сел, потрогал затылок. Кровь была на пальцах. Немного. Но была.

— Если бы дело дошло до МОЛОТа, они бы начали проверять пластину. Выяснили бы, откуда материалы. Военный склад, секретный архив. Тебя бы лишили артефакта, а Леонида Сергеевича привлекли бы за халатность и скорее всего посадили бы. Ты об этом подумал?

Молчание. Потом, тихо:

— Нет.

— Нет, — повторил я. — Потому что в тот момент ты думал о другом. Думаю, это не первый раз, когда тебя задирают? Сомневаюсь, что к тебе и друзьям просто подошли незнакомые парни и начали поливать грязью твоих родителей.

— Не первый…

— Что изменилось на этот раз? — спросил я.

— Я…

— Дай я угадаю. Тебе было хорошо после работы с зеркалом. Ты почувствовал, что можешь, что умеешь. И когда тебя задели, ты ударил. Потому что мог. Я прав?

Илья смотрел в пол. Костяшки на коленях побелели. Потом он кратко кивнул.

— Я не виню тебя за злость, — продолжил я. — Злость понятна. То, что они сказали про твоих родителей, заслуживало ответа. Но ответ и удар маной по человеку без дара это разные вещи. У каждого действия есть последствия. Для тебя, для дяди, для того парня, которого ты ударил, для меня. Сила без контроля это не сила. Это проблема.

Тишина. За окном по набережной медленно проехала повозка. Скрипнули колёса, цокнули копыта и затихли.

[Он понял. Не добивай.]

Илья поднял голову.

— Я подвёл вас, — сказал он.

— Ты подвёл себя. Меня подвести сложнее, чем ты думаешь.

Он посмотрел на меня. В глазах стояло что-то, с чем пятнадцатилетние мальчики обычно не знают, что делать. Не слёзы. Что-то глубже.

Я достал из ящика стола браслет. Серебряный, без украшений, с пустым гнездом под треугольный камень. Присел перед Ильей, протянул ему.

— Это артефакт. Расширяет манаёмкость. Наденешь, сам поймёшь, как работает. Для меня это важная вещь. Я хочу, чтобы ты её хранил.

Илья посмотрел на браслет. Потом на меня. Потом снова на браслет.

— Вы уверены?

— Уверен.

Он взял. Повертел. Надел на левое запястье.

Секунда. Две. Глаза расширились. Пальцы левой руки чуть дрогнули, словно почувствовали ток.

— Внутри стало… шире, — сказал он. — Просторнее. Резервуар. Он увеличился.

— Хорошо. — Я помолчал. — Постарайся, чтобы ничего подобного не повторилось, Илья.

Он посмотрел на меня. Кивнул.

— Обещаю, Пётр Алексеевич.

— Хорошо. Я тебе верю. Пока что не уходи. К восьми должен подойти мой знакомый детектив из МОЛОТа. Он пообещал замять жалобу родителей того парня, но хочет посмотреть на тебя и на пластину. Я рассказал ему обо всем, пришлось. Так что, если ты покажешь себя не с лучшей стороны, арестуют уже не только твоего дядю, но и меня. Ты понял?

Илья задрожал.

— Из МОЛОТа? — переспросил он.

— Ага. И он будет разговаривать с тобой совсем не так, как я. Будет твоим наказанием. Ты ведь не думал, что обойдешься без наказания?

— Хо… хорошо… я тогда… внизу посижу…

— Посиди.

Он встал. У двери остановился.

— Спасибо, Петр Алексеевич. За всё.

Илья вышел. Шаги по коридору были быстрыми, но не торопливыми. Не убегал. Уходил.

Я откинулся на спинку стула. Посмотрел на пустое гнездо в ящике, где лежал браслет. Связь с часами и перстнем. Связь, в которой я до сих пор не разобрался. Браслет не сработал на поисковый ритуал, и с часами и перстнем он никак не резонировал.

Более того, на нем была наложена такая маскировочная магия, что даже Лавка не могла разобраться. И было совершенно непонятно, почему он обладает какими-то свойствами, а часы и перстень, в которых были камни — нет.

Но Илье браслет был нужнее. Объем маны в моей работе играл минимальную роль, а мальчику это было постоянным напоминанием о его обещании.

[Ты правильно сделал, милый.]

— Надеюсь.

[Он сильный, но молодой. Молодые ошибаются. Главное, что он учится.]

— Я знаю. Я тоже когда-то был молодым. Правда, давно.

[Не так уж и давно. Тебе двадцать два.]

— Снаружи. По факту пятнадцать мне было шестьдесят три года назад.

* * *

Колокольчик звякнул, и в Лавку вошёл мужчина лет сорока пяти, широкий в плечах, с загорелым лицом и мозолистыми ладонями. Фартук не снял, видимо, пришёл прямо с работы. В правой руке он держал… пустоту. Вернее, на вид — просто воздух, но пространство в форме невысокого человека было заполнено маной.

— Здравствуйте. Мне сказали, вы разбираетесь в артефактах.

— Здравствуйте. Пётр Воронов. Разбираюсь, — сразу ответил я.

— Егор Жуков. С верфи. Мне нужна помощь. Мой сын нашёл шляпу. Теперь снять не может.

Из воздуха справа от его кулака раздался жалобный голос:

— Пап, ну не надо! Ну пап!

Ася за прилавком подняла бровь. Сема, раскладывавший товар на дальней полке, обернулся.

[Невидимость! Но контур чисто визуальный, не скрывающий не звук, ни ману. Дешёвая работа, милый. И ее явно замкнуло. Хотя разобраться — дело на пять минут.]

Лиза на стене наклонила голову, пытаясь рассмотреть то, чего не было видно.

— Шляпу-невидимку, так понимаю, — констатировал я.

— Да. На развале, — Егор Тарасович встряхнул невидимое, и голос из пустоты жалобно пискнул. — Барахолка на Портовой. Нашёл, надел. Снять не может. Уже второй день невидимый. Я его уже выпорол, но шляпу снять не могу, он орет, что я ему сейчас волосы все оторву. А без этого он так и будет бегать и хулиганить.

— Что нахулиганил?

— Да что там… За три дня этот обормот успел наворовать фруктов на Духтовом рынке, подсмотреть за женщинами в городских банях и покидаться орехами в патрульных стражников. Вчера вечером пришёл ко мне сам, признаваться. Перепугался, видите ли.

— Я не перепугался! — возразил голос из воздуха. — Просто решил, что хватит.

Егор Тарасович посмотрел на пустоту рядом с собой.

— Гришка, ты ревел полночи и просил маму.

Пустота замолчала.

— Что делать, не знаю, — закончил Егор Тарасович. — Может, вы поможете.

[Воровал, подглядывал, хулиганил. Я люблю детей, но этому нужен урок, милый.]

— Гришка, подойди к прилавку, — сказал я.

— А вы меня видите? — голос ребенка был настороженный.

— Вижу ману, которая тебя прячет, — ответил я.

Шаги. Половица скрипнула в двух местах. Потом тишина. Чуть пахнуло чем-то сладковатым: яблоки? Видимо, не все украденные фрукты были съедены. Часть осталась в карманах.

Надел монокль. Контур проявился сразу: один замыкающий, по периметру шляпы. Снял монокль.

— Егор Тарасович, можно вас на два слова? — попросил я.

— Да, конечно. Стой на месте, где бы ты ни был! Слышишь меня⁈

— Да… — ответила пустота.

Я отвёл отца к дальней витрине, подальше от того места, где скрипнули половицы.

— Шляпа обычная, дешёвый артефакт, контур простой. Сниму без проблем. Но парню нужен урок. Если вы не против, я его немного попугаю.

Егор Тарасович посмотрел на меня, потом в сторону, где стоял невидимый сын. Кивнул.

— Делайте что считаете нужным. Я ему уже двадцать раз говорил, но до него не дошло.

Я вернулся к прилавку и озвучил:

— Гришка. Шляпа, которую ты надел, проклята.