Глава 8

Тишина. Потом ребенок сдавленно ответил:

— Ч-что?

— Проклята, — повторил я. — Мой монокль это показал. Чтобы снять проклятие, нужно извиниться перед всеми, кому ты навредил за эти дни. Лично, вслух, при свидетелях. Иначе шляпа не снимется. Останешься невидимым.

— Навсегда⁈

— Навсегда.

[Милый, ты ужасный человек. Замечательно!]

— А… а если я просто очень сильно попрошу прощения у Бога? Мысленно? Без свидетелей?

— Нет. Лично. Перед каждым. В лицо.

Пауза. Потом из воздуха раздалось прерывистое дыхание. Не плач, но близко.

— Пойдём, — сказал я. — Ася, ты со мной?

Ася уже застёгивала верхнюю пуговицу на жакете.

— Разумеется, — ответила она с выражением лица, не предвещавшим ничего, кроме удовольствия от предстоящего зрелища.

— Сема? — позвал я.

Сема посмотрел на нас, потом на то место, где предположительно стоял Гришка. Покачал головой.

— Нет, спасибо. У меня дела, — ответил он.

Затем поставил артефакт на полку и вернулся к работе.

[Правильно, Сема. Присмотри за залом, пока они гуляют.]

* * *

Духтовый рынок начинался за мостом через Тихий канал: два ряда лотков под полосатыми навесами, ящики с яблоками, грушами, сливами. Запах спелых фруктов и нагретого дерева. Торговцы, покупатели, мальчишка с тележкой. На мосту Ася поравнялась со мной и негромко спросила:

— Она правда проклята?

— Нет. Один замыкающий контур, снимается за минуту, — тихо ответил я.

— И ты собираешься протащить его по всему городу?

— Он целый день воровал, подглядывал и кидался в людей. Минута с расшивочной иглой этого не исправит.

Ася хмыкнула. Но не возразила.

Егор Тарасович шёл первым, держа Гришку за невидимый воротник. Ася и я двигались следом. Со стороны, вероятно, мы выглядели странно: трое взрослых и мужчина, который ведёт за руку воздух.

— Ну, — сказал я. — Где ты воровал?

— Вон у того дядьки, — голос раздался из пустоты, совсем тихий. — С красными яблоками. И у тётки с грушами. И ещё вон там, где сливы.

Три лотка. Подошли к первому. Торговец, крепкий мужик в кожаном фартуке, раскладывал яблоки горкой.

— Здравствуйте, — сказал я. — Мой знакомый хочет вам кое-что сказать.

Торговец поднял голову. Посмотрел на меня, на Егора Тарасовича, на Асю. Больше никого не увидел.

— Я… — голос Гришки раздался из воздуха примерно на уровне груди торговца. — Я у вас яблоки вчера украл. Четыре штуки. Извините.

Торговец уставился на пустое место, откуда шёл голос. Медленно перекрестился.

— Матерь Сумерек…

— Он невидимый, — объяснил Егор Тарасович устало. — Шляпу нашёл. Длинная история.

Женщина с соседнего лотка вытянула шею, прислушиваясь. Покупатель, выбиравший груши, замер с грушей в руке.

— Он готов отработать, — добавил я. — Придёт в субботу, поможет с ящиками.

Торговец перевёл взгляд на Егора Тарасовича. Потом снова на пустоту. Почесал затылок.

— Четыре яблока, говоришь?

— Четыре, — подтвердил Гришка из воздуха.

— Ладно. В субботу к шести утра. Не придёшь, найду. — Помолчал, потом добавил: — И видимым приходи.

Второй лоток. Женщина с грушами оказалась сговорчивее: выслушала, покачала головой, погрозила пальцем в пустоту. «Мальчишки, чтоб вас…» На отработку не настаивала, взяла с Егора Тарасовича пять копеек за украденное и успокоилась.

При прощании, впрочем, поинтересовалась у Аси: «А он правда невидимый? Или это вы все сговорились меня разыграть?» Ася заверила, что невидимый. Женщина покачала головой и вернулась к грушам.

Третий лоток: старик со сливами. Выслушал, сплюнул, сказал «Бог простит» и вернулся к сортировке. Ася за моей спиной прикрыла рот ладонью.

— Первая точка, ещё две остались, — сказал я.

Из воздуха послышалось тихое страдание.

* * *

Общественные бани стояли, логично, на Банной улице, за прачечными. Здание каменное, с облупившимся фасадом и широким крыльцом. У входа на лавке сидели двое мужчин с полотенцами на плечах, пили квас из глиняных кружек.

— Здесь? — спросил я.

Из воздуха раздалось невнятное мычание. Что-то утвердительное, но крайне нежелающее уточнять.

— В женское отделение подглядывал? — на всякий случай переспросил я.

Мычание стало ещё невнятнее.

— Гришка, — дернул его отец.

— Да, — сказал он наконец. Еле слышно.

— Пошли.

Управляющая оказалась женщиной дородной, с красным лицом и руками, способными, вероятно, согнуть кочергу. Стояла за стойкой, считала выручку.

— Здравствуйте. Мой юный знакомый хочет перед вами извиниться за инцидент в женском отделении несколько дней назад, — начал я.

Управляющая нахмурилась. Отложила монеты. Потом её глаза расширились.

— Так это он⁈ Это из-за него девки визжали, что их кто-то трогает⁈

— Я не трогал! — взвился голос из воздуха. — Я только смотрел!

Пауза. Короткая, но достаточная, чтобы управляющая побагровела от шеи до корней волос.

То, что последовало, я не берусь воспроизводить дословно, но по содержанию это был подробный перечень того, что она сделает с Гришкой, когда увидит. Вернее, перечень того, что она сделала бы, если бы увидела, потому что увидеть она его не могла, и этот факт злил её ещё больше.

В перечне фигурировали мочалка, ведро с холодной водой, кочерга и отдельно городская стража. Двое мужчин на лавке перестали пить квас и слушали с нескрываемым интересом.

Гришка были невидим, и слава Богу, потому что сейчас уши у него наверняка горели. Знал это не потому, что видел, а потому, что слышал, как он переминается с ноги на ногу и тяжело дышит. В какой-то момент раздался звук, похожий на подавленный всхлип.

Егор Тарасович стоял рядом, опустив голову, с видом человека, которому не впервой извиняться за сына, но в банях ещё не приходилось.

Ася отошла на два шага, повернулась спиной и, судя по подрагивающим плечам, беззвучно давилась смехом. Периодически она вынимала из кармана платок и прикладывала к лицу, делая вид, что промокает пот.

Управляющая выдохлась минуты через три.

— Извините, — сказал Гришка из воздуха. Голос у него был совсем маленький. — Правда извините. Я больше никогда.

— Ещё раз увижу… то есть… если ещё раз… тьфу! — управляющая махнула рукой и ушла внутрь, хлопнув дверью. Потом дверь открылась снова: — И передайте ему, что если он ещё раз появится в радиусе ста шагов от моих бань, я его достану, даже невидимого!

Один из мужчин на лавке поднял кружку с квасом, словно произнося тост.

Ася повернулась ко мне. Лицо было красным. Глаза блестели.

— Ни слова, — предупредил я.

— Ни слова, — подтвердила она, кусая губу.

По дороге к стражникам Гришка шёл заметно тише, шаги его стали короче, осторожнее. Воздух рядом с Егором Тарасовичем, казалось, съёжился.

— Последняя остановка, — сказал я.

Из пустоты не ответили.

* * *

Стражников нашли на Литейной, двух, в форменных куртках, у будки на углу. Благо, как подтвердил парень, это были те же, что вчера. Один молодой, усатый, второй постарше, с сержантскими нашивками.

Подошёл к ним первым, пока Егор Тарасович с невидимым Гришкой ждали в десяти шагах.

— Добрый день, — сказал я. — Сержант, у меня к вам просьба. Вчера, насколько мне известно, в вас кидались орехами. Так вот, это был мальчишка четырнадцати лет. Надел артефакт-шляпу, стал невидимым, снять не может. Я ему сказал, что это проклятье, чтобы проучить, и теперь веду по маршруту извинений. Пожалуйста, не наказывайте его, он уже получил сполна, но, будьте любезны, попугайте его немного, чтобы запомнил.

Сержант посмотрел на меня. На молодого. На пустое место, где предположительно стоял Гришка. Усмехнулся.

— Так вот что это было. Ладно, забирать не будем, раз вы его так. Ведите, — кивнул он.

Я махнул рукой и Егор Тарасович подвёл Гришку. Сержант скрестил руки на груди. Молодой стражник встал рядом, нахмурившись.

— Гришка, — сказал я. — Рассказывай.

Тишина. Потом проскулил голосом мыши, попавшей в мышеловку:

— Простите за то, что кидался в вас орехами!

Сержант наклонился к пустоте. Голос стал казённым и тяжёлым.

— Нападение на представителей городской стражи при исполнении. Статья сорок два. До трёх месяцев заключения. Или штраф в три тысячи рублей. — Повернулся к Егору Тарасовичу: — Отец? Документы при себе?

Егор Тарасович, подхватив игру, побледнел. Впрочем, может, и не подхватил: побледнел он по-настоящему.

— Ребята, ну пожалуйста. Он же мальчишка. Дурак, не спорю, но мальчишка. Не губите, — взмолился он.

Молодой стражник, войдя в роль, добавил:

— Невидимый, без документов, нападает на стражу. Протокол однозначный, сержант.

— Протокол однозначный, — кивнул сержант. — Придётся составлять рапорт. — Достал из кармана блокнот, полистал. Нашёл чистую страницу. Послюнявил карандаш. — Имя, фамилия, возраст?

Из воздуха послышался звук, похожий на всхлип. Потом второй. Потом Гришкин голос, срывающийся:

— Пожалуйста, не надо. Я больше не буду. Честное слово. Пожалуйста!

Сержант выдержал паузу. Длинную, профессиональную. Посмотрел на Егора Тарасовича. Потом в пустоту.

— Ладно. Раз сам пришёл и извинился, на первый раз прощаем. Но если ещё раз…

— Никогда! — выпалил Гришка. — Клянусь! Никогда! Больше!

— Смотри у меня, — сержант поднял палец.

Мы отошли. Сержант подмигнул мне за спиной Егора Тарасовича. Молодой стражник, отвернувшись, беззвучно смеялся.

* * *

Вернулись в Лавку. Сема за прилавком поднял голову от тетради.

— Ну как прошло? — поинтересовался он.

— Познавательно, — сказала Ася.

— Воспитательно, — добавил я.

Подвёл Гришку к прилавку. Надел монокль. Нашёл точку замыкания контура, взял из футляра расшивочную иглу, коснулся. Контур разомкнулся. Шляпа отошла от головы.

Передо мной стоял рыжий конопатый парень лет четырнадцати, с красными ушами и мокрыми глазами. Худой, в мятой рубашке, штаны на коленях испачканы.

Волосы под шляпой слиплись, на лбу красная полоса от края. Он стоял и моргал, глядя на собственные руки, словно не верил, что видит их.

— Спасибо! — выдохнул он. — Никогда больше! Ничего! Клянусь!

— Клятв не нужно, — сказал я. — Просто подумай перед тем, как в следующий раз захочется надеть на себя что-нибудь с барахолки.

Гришка судорожно кивнул. Потом вдруг посмотрел на шляпу в моих руках.

— А она правда проклята? — спросил он.

Егор Тарасович за его спиной покачал головой: не говорите.

— Правда, — сказал я.

Гришка побледнел и отодвинулся от шляпы на шаг.

Егор Тарасович положил руку сыну на плечо. Посмотрел на меня.

— Сколько я должен?

— Ничего. Урок бесплатный. Шляпу оставлю у себя, с вашего позволения. Такие вещи не должны гулять по барахолкам, — ответил я.

Егор Тарасович пожал мне руку. Увёл сына. Колокольчик звякнул. Через стекло витрины было видно, как они идут по набережной: Егор Тарасович впереди, широкий, в фартуке, Гришка за ним, сутулый и притихший.

Ася, дождавшись, пока они скроются за мостом, села на клиентский стул и наконец засмеялась. В полный голос, без попытки сдержаться. Зонт под потолком хлопнул.

— Бани, — сказала она сквозь смех. — Бани были лучше всего!

— Бани были поучительнее всего, — поправил я.

— Нет. Лучше!

[Ася, дорогая, ты так зонт с петель снимешь. Хотя, тоже признаю, бани были великолепны.]

Шляпу я убрал на нижнюю полку за прилавком. Обычный барахольный артефакт, ничего ценного. Но пусть лежит. На всякий случай.

* * *

Колокольчик снова звякнул в половине одиннадцатого.

Вошла высокая, выше меня, полная женщина в дорожном платье, с корзиной в обеих руках. Корзина была явно тяжёлая: женщина несла её чуть наклонившись вправо, компенсируя вес.

За ней, заполнив собой дверной проём, мужчина под два метра ростом, широкоплечий, с тяжёлым лицом и коротко стриженными волосами с проседью. Ему пришлось пригнуть голову при входе. Оба загорелые, обветренные, с дороги.

Сема стоял, выкладывая из ящика артефакты Тимофея. Увидел. Руки замерли. Латунный амулет, который он держал, выскользнул из пальцев и звякнул об пол.

— Мама⁈

— Семён! — женщина поставила корзину прямо на пол, в двух шагах от двери, и бросилась к сыну. Обхватила и сразу начала ощупывать плечи, руки, лицо. — Ты похудел! Я же говорила! Говорила ему, что ты тут голодаешь!

— Мам, я не голодаю, — Сема стоял, опустив руки, и на его лице медленно расплывалась улыбка, которую он, кажется, даже не пытался контролировать.

— Не голодает он! А рёбра? Раньше не торчали!

— Мам…

— Не «мам»-кай мне! Я вижу!

Мужчина в дверях оглядел Лавку. Прилавок, полки, зонт под потолком, картину на стене. Взгляд был медленным, основательным. Остановился на мне. Кивнул.

[Милый, это его родители. Посмотри на маму. А папа! Теперь видно, в кого Сема такой большой.]

Марфа Ильинична и Григорий Петрович. Приехали без предупреждения.

— Пётр, — я протянул руку.

Григорий Петрович пожал. Хватка была крепкая, я бы даже сказал железная. Другой рукой он придерживал лямку дорожной сумки на плече.

— Григорий. Спасибо, что за парнем смотрите. — Голос у него был низкий, ровный.

Он посмотрел мне в глаза, оценил и, похоже, сделал выводы. Какие именно, по лицу прочитать не удалось.

Марфа Ильинична уже отпустила Сему и переключилась на корзину. Достала свёртки: пироги в промасленной бумаге, банку варенья, что-то копчёное, завёрнутое в ткань, мешочек с сушёными травами. Выкладывала на прилавок, не спрашивая разрешения, расставляя с хозяйской привычкой женщины, которая кормила людей всю жизнь.

[Пироги! Настоящие домашние пироги! Милый, ты чувствуешь? Давно так не пахло в моих стенах.]

— Это вот с яблоком, это с капустой, а это с мясом, на дорогу пекла, половина осталась. Варенье сливовое, прошлогоднее, но хорошее. Травки сушёные, для чая, у нас в Новограде все пьют. А вот это, — она развернула ткань, — домашняя буженина. Григорий сам коптил. Трое суток!

Григорий Петрович стоял у двери и молчал. На лице не дрогнул ни один мускул. Но когда жена упомянула буженину, чуть выпрямился.

Ася спустилась по лестнице. Остановилась на последней ступеньке. Она слышала голоса и, вероятно, поняла, кто пришёл, до того как увидела. Жакет был застёгнут на все пуговицы, волосы убраны аккуратнее обычного. Подготовилась.

Марфа Ильинична замерла с банкой варенья в руке. Посмотрела на Асю долгим, внимательным взглядом. Сверху вниз, снизу вверх.

Потом улыбнулась, широко и тепло.

— Асенька! — поприветствовала она.

Ася сделала шаг назад. Инстинктивно. Потом поняла, что отступать некуда, и спустилась.

— Здравствуйте, Марфа Ильинична.

Марфа Ильинична поставила банку на прилавок, подошла к Асе, нависла над ней, взяла за руки. Руки у Аси были тонкие, у Марфы Ильиничны большие, мягкие и широкие, и контраст был разительный.

— Похорошела за эти годы. Правда, Гриша?

Григорий Петрович кивнул. Не потому что оценивал Асину внешность, а потому что за годы привык соглашаться с женой во всех вопросах, не касающихся бухгалтерии.

Мотылёк, до этого дремавший на подоконнике, расправил крылья и перелетел ближе. Розовые блики от жемчужины легли на прилавок.

— Ой, — Марфа Ильинична проследила за полётом. — Это что такое прелестное?

— Мотылёк, — сказал я. — Механический. Починил недавно.

— Красота какая! — она протянула палец, мотылёк сел на него и сложил крылья. Марфа Ильинична засияла.

Григорий Петрович посмотрел на мотылька. Потом на меня. Одобрительно хмыкнул.

* * *

Чай мы пили на кухне. Сема накрыл стол, достал всё лучшее, что было, но мамины пироги всё равно затмили все остальное. Марфа Ильинична сидела во главе стола и командовала раздачей: кому пирог с яблоком, кому с мясом, кому добавку. Возражения не принимались.

Асе достался самый большой кусок буженины, от которого та попыталась отказаться и не смогла.

Григорий Петрович сидел рядом с женой, ел молча и много. Сема напротив, рядом с Асей. В какой-то момент пришел Илья.

— А это кто? — Марфа Ильинична заметила парня.

— Илья. Мой ученик, — сказал я.

— Мальчик! Ты ел? Иди сюда, вот пирог с капустой. Два пирога. Тебе сколько лет?

— Пятнадцать, — сказал Илья, получив пирог раньше, чем успел ответить.

— Пятнадцать! Растущий организм! Гриша, передай ему буженину.

Григорий Петрович передал.

Разговор за столом шёл легко. Марфа Ильинична рассказывала новости из Новограда: трактир отремонтировали, крышу перекрыли, соседка завела козу, которая ест бельё с верёвки. Сема слушал, кивал, иногда поправлял.

— Мам, козу Маргарита завела ещё до моего отъезда.

— Ну так она ещё тогда ела бельё! А сейчас ещё и шляпы!

Григорий Петрович иногда вставлял слово. Коротко, по делу: «Крышу перекрыли за две недели. Мастера были толковые.» Или: «Козу надо было продать. Ещё в прошлом году.»

В середине чаепития Марфа Ильинична полезла в корзину, на самое дно, и достала небольшую шкатулку тёмного дерева. За столом стало тише. Сема перестал жевать.

Марфа Ильинична повернулась к Асе.

— Асенька. У нас в Новограде есть обычай. Называется «первый мостик». — Она открыла шкатулку. — Вот, прими.

Внутри лежала серебряная брошь с маленьким речным жемчугом. Не новая, не блестящая. Тусклое серебро, жемчужина чуть неровная. Вещь, которую носили, а не хранили.

Тишина. Даже Лавка, казалось, затаила дыхание.

Ася смотрела на брошь. Потом на Марфу Ильиничну. Потом на Сему. Сема сидел с выражением «я тут ни при чём», но уши у него пылали.

Традиция мне была незнакома. Красивый жест, но подтекста я не уловил.

[Милый. «Первый мостик» это новоградский обычай. Мать жениха дарит семейную вещь невесте сына. Марфа Ильинична только что благословила Асю.]

Ах вот оно что.

Ася, судя по лицу, всё прекрасно поняла и без подсказок. Щёки горели. Открыла рот, закрыла. Пальцы над шкатулкой замерли, не решаясь взять. Марфа Ильинична ждала. Терпеливо, без нажима.

— Спасибо, — сказала Ася наконец. Тихо, хрипло. Взяла шкатулку, закрыла. Встала. — Спасибо, Марфа Ильинична. Извините, я… мне нужно… я сейчас.

Ушла к себе. Быстро, не оглядываясь. Торопливые шаги, щелчок двери.

Марфа Ильинична посмотрела на Сему. Сема посмотрел на мать. Между ними прошёл взгляд, в котором не нужны были слова: мать знала, сын знал, что мать знала, и оба знали, что слова тут лишние. Потом Марфа Ильинична повернулась к мужу.

— Видишь, Гриша, — сказала она.

Григорий Петрович жевал буженину. Кивнул. Что он видел и какие выводы делал, осталось за тяжёлым спокойным лицом.

* * *

Позже, когда Сема повёл родителей смотреть сад и его огород, я спустился вниз закончить дела. Минут через десять Марфа Ильинична спустилась одна. Подошла ко мне. Голос стал другим: не звонкий, хозяйский, а тихий, материнский.

— Пётр Алексеевич, вы уж простите, что я вот так, без предупреждения. Но я не могла больше ждать. Письма письмами, а мне нужно было своими глазами увидеть, где мой мальчик живёт и с кем работает.

— Понимаю, Марфа Ильинична. Вы правильно приехали, — чуть улыбнулся я.

— Скажите мне прямо. Как он тут? Не шалит? Кушает нормально? Не обижают его?

Позади неё появился Григорий Петрович. Молчал. Слушал. Руки скрестил на груди. Со стороны казался просто мужчиной, ожидающим жену. Но глаза были внимательные.

— Сема лучший работник, какого можно пожелать, — сказал я. — Честный, надёжный, трудолюбивый. Готовит так, что клиенты приходят на запах. С людьми ладит. За себя постоять умеет. Невероятно мне помогает. Вы можете не переживать.

Марфа Ильинична кивала, и с каждым словом лицо у неё расслаблялось: разглаживались морщинки на лбу, отпускали плечи.

— А Ася? — спросила она, понизив голос.

— Ася хороший человек. Сильная, самостоятельная, с характером. Между ними пока ничего не решено, Марфа Ильинична. Так что, если позволите, вы немного поторопились. Но Сему она не обижает. И он при ней не несчастен, это я вам точно могу сказать.

Она посмотрела на меня. Потом кивнула, медленно.

— Я видела, как она взяла шкатулку. Крепко, двумя руками. Это хороший знак, Пётр Алексеевич. Если бы ей было всё равно, она бы просто поблагодарила и отложила в сторону. Я такие вещи замечаю.

Возможно, она была права.

Марфа Ильинична полезла в карман фартука.

— Вот, это вам. С дороги не успела отдать, — она протянула мне свёрток.

Внутри оказался шерстяной шарф, связанный вручную. Тёмно-синий, плотный, с ровными петлями.

— Марфа Ильинична…

— Я в прошлый раз платок с Семой передала. Вижу, вы носите. Но уже осень скоро, — сказала она. — Вы же тут в Грозове мёрзнете, у моря. А свитер я вам к зиме довяжу.

Григорий Петрович в дверях кухни смотрел на меня. Потом коротко выдал вердикт:

— Добро.

Одно слово. Но по тому, как он его произнёс, стало понятно: принят. Проверка пройдена. Родители Семы решили, что их сын попал в правильное место.

* * *

Вечером мы ужинали снова все вместе. Марфа Ильинична захватила кухню, отодвинув Сему от плиты с мягкой неумолимостью. Сема, обычно не уступавший кухню никому, подчинился молча и без сопротивления.

Вместо этого он резал хлеб. Носил тарелки. Иногда тянулся к сковороде, получал по руке полотенцем и отступал.

Григорий Петрович сидел в углу, прислонившись спиной к стене. Ел молча и основательно. Иногда поднимал глаза и смотрел на сына, который носился между столом и плитой, и уголок рта у него чуть дёргался. Большего он себе, видимо, не позволял.

Один раз поймал мой взгляд, и мы несколько секунд смотрели друг на друга. Двое мужчин, которым не нужно было говорить вслух, чтобы понять, о чём думает другой. Его сын был в порядке. Этого было достаточно.

Ася подошла не сразу. Шкатулку, очевидно, оставила у себя, и булавку не надела, но лицо всё ещё было порозовевшим. С Семой она не встречалась глазами. Марфа Ильинична подложила ей на тарелку двойную и чуть не тройную порцию, не спрашивая. Ася посмотрела на тарелку, потом на Марфу Ильиничну, и промолчала. Съела всё.

* * *

На ночь родители Семы ушли в гостиницу за углом. Прощание заняло пятнадцать минут, не меньше, даже при том, что они собирались гостить еще три дня. Марфа Ильинична расцеловала Сему в обе щёки, потом ещё раз, потом поправила ему воротник, потом нашла пятно на рукаве и попыталась его оттереть.

Ася получила объятие, от которого чуть не задохнулась, и тихое «Береги брошку, Асенька». Мне достались рукопожатие от Григория Петровича и обещание от Марфы Ильиничны: «Мы завтра ещё заглянем!»

Дверь закрылась.

Сема стоял у прилавка и смотрел на закрытую дверь. Потом он повернулся, прошёл к стулу за прилавком и сел. Большой, широкоплечий парень на маленьком стуле, который скрипнул под его весом. Положил руки на колени. Посидел так секунд десять.

[Хорошая семья, милый. Крепкая. Теперь я точно знаю, что с Семой всё будет в порядке.]

— У тебя прекрасные родители, Сем, — сказал я.

— Знаю, — ответил он. Без улыбки, но с чем-то в голосе, что улыбки не требовало.

На кухне осталась немытая посуда, крошки от пирогов и запах маминой стряпни. Убирать не стали. Не хотелось.

* * *

Дождь начался к вечеру. Мелкий, затяжной, из тех, что в Грозове означают: лето кончилось.

Ася ушла за расходниками к Пироговым, Сема на рынок. Его родители уехали позавчера. Илья был у дяди. Лавка была пуста.

Торговый зал в дождливые вечера выглядел иначе: свет из окна серый, приглушённый, полки в полумраке, и только латунная фурнитура прилавка чуть поблёскивала. Дождь стучал по карнизу ровно, без пауз. Тёплое гудение стен звучало глуше обычного. Первый настоящий осенний вечер, хотя календарь ещё показывал конец августа. Лето ушло тихо, не попрощавшись.

Я перебирал записи в клиентской книге. Доходы за последние недели были стабильные: поставки шли, клиенты возвращались. Всё налаживалось. По бумагам, по крайней мере.

Колокольчик.

Граф Ростовцев снова стоял на пороге. Вот только на этот раз по его виду сразу было понятно. Он пришел не угрожать.