Глава 12

Выехали мы ранним утром, ещё затемно, когда фонари на нашей улице только-только погасли. Варя ещё накануне собрала вещи у Лары, у которой жила всё это время, и приехала к Лавке с одним небольшим саквояжем.

Сани подали прямо к крыльцу, просторные, на четверых с поклажей, и мы погрузились всей командой: я, Варя, Ася и Сёма. Лару с Николаем не звали, у тех на каникулы были свои планы, и я не исключал, что планы эти у обоих были друг на друга.

Первого числа мы всей компанией побывали в Грозовской опере, на повторе новогоднего представления, по личному приглашению Цаплина. Голос его звучал во всю вернувшуюся мощь, со сцены он отыскал глазами нашу ложу и поклонился в её сторону, и понравилось всем, даже Сёме, который оперы прежде сторонился как чумы.

А второго числа, то есть вчера, в Лавку постучал посыльный из ОБЛИКа и под расписку вручил Асе долгожданную лицензию. Длинный путь, с поручительством Аркадия Силыча и прошением, завершился: отныне Ася была вправе колдовать открыто и практиковать за деньги. Так что на курорт она ехала уже законной колдуньей, и по ней было видно, что это знание греет её не хуже печки.

Дорога лежала на север, в «Снегирёво», день санного пути по зимнику. Зима стояла глубокая, настоявшаяся.

Всё кругом замело за последние дни: поля лежали белые и нетронутые до самого горизонта, и настил на них блестел под низким солнцем колкими искрами. Ели вдоль дороги несли на лапах шапки снега, и время от времени какая-нибудь из них, не выдержав, роняла свою ношу с мягким ухом, оставляя за собой снежную пыль.

Полозья шли по накатанному с ровным шипением, лошади дышали паром, и в этом всём было что-то усыпляющее, отчего разговор то завязывался, то сам собой стихал.

Посередине саней, между сидений, стояла печка-артефакт, обогревавшая нас всех, и от неё по ногам шло ровное тепло. Но часа через три пути она вдруг крякнула, мигнула нутром и потухла.

Холод подобрался быстро, минут за десять: сначала остыли ноги, потом начали стынуть и спины. До перекладной станции оставалось ещё далеко, никак не меньше двух часов, и я полез чинить на ходу.

Чинить артефакт в трясущихся санях оказалось занятием на большого любителя. Я снял кожух, заглянул внутрь и понял, что контуры полуживые, выработались, и по-настоящему их тут, в чистом поле, не починишь, нечем.

Оставалось одно: привести печку в чувство, перевязать обводы так, чтобы она дотянула до станции хотя бы на самом малом ходу. Я согнулся над ней в три погибели и принялся за дело. Сани подбрасывало на каждом ухабе, меня дёргало вместе с ними, и особенно весело дёргало в те мгновения, когда пальцы шли над горячей ниткой питающего контура, к которой никак нельзя было прикасаться: чуть тряхнёт не вовремя, и обожжёт до волдыря.

Я ловил ритм дороги, выжидал между ухабами и вязал по чуть-чуть. На очередном броске сани наподдали так, что меня сорвало с места и кинуло прямо на Варю.

Я не упал, упёрся рукой в борт, но прижал её собой всю, и, прежде чем сесть обратно к печке, не удержался и чмокнул её в нос. Варя порозовела до ушей и спрятала улыбку в воротник, а Ася со своего места демонстративно закатила глаза.

Печка в итоге ожила, затеплилась вполсилы, на честном слове, но этого хватило: до перекладной станции мы дотянули, не закоченев. Там нам сменили лошадей, отпоили всех горячим сбитнем, и дальше сани пошли уже с исправной казённой печкой.

В «Снегирёво» въехали после обеда, часам к пяти, уже в ранних северных сумерках. Курорт открылся издали, с поворота зимника: в синеющей долине меж лесистых холмов горело огнями целое селение.

Богатое было место, ухоженное. Главное здание в три этажа сияло всеми окнами, дорожки были расчищены до самого камня и подметены, фонари горели вдоль всех аллей ровными цепочками, и даже снег по обочинам лежал аккуратными белыми валами, как по линейке.

Консьерж за стойкой сверил наши бумаги, одобрил заселение и щёлкнул пальцами носильщикам, чтобы те подхватили багаж. Сёма свой не отдал, удержал тюк на плече и так и понёс сам: непривычно ему было, чтобы за него носили, всю жизнь сам таскал.

Нас проводили по аллее к домику номер шесть и представили хозяйство. Дом был ладный, бревенчатый, на четверых с запасом. Большая гостиная с печью и мягкими креслами, четыре спальни, каждому своя, плюс большая ванная комната.

А за гостиной открывалась пристройка с банной зоной, ради которой сюда мы, собственно, и ехали. Купальня с большой каменной чашей, в которую подавалась железистая минеральная вода: грел её не котёл, а магический контур, вделанный в камень, и температуру можно было двигать, хочешь горячее, хочешь холоднее.

Парная, рубленая, что топилась дровами, безо всяких артефактов, по-честному. Её уже натопили к нашему приезду, а впредь, сказали, зовите работника из главного корпуса или топите сами, дровница в сенях.

И бассейн для ныряния, метра три на пять и глубокий, с тёмной неподвижной водой. Под конец нам рассказали про столовую и рестораны разных кухонь, про часы завтрака, обеда и ужина, пожелали приятного отдыха и с поклоном удалились.

Решили первым же делом, до ужина, опробовать банную зону. Разошлись по спальням переодеваться.

Первым в гостиную вышел я, в своём купальном костюме. Покупал я его в Грозове без затей: сказал в лавке «дайте купальный костюм», и мне выдали цельный, похожий на то, в чем ходили в цирках силачи, шёлк с шерстью, майка и шорты разом, тёмно-синий и мелкую полосочку. За мной из своей двери выдвинулся Сёма, но он выдвинулся в одних шортах, голый по пояс, со всей своей грудой плеч и груди.

Потом появилась Ася, и я невольно задержал на ней взгляд. Костюм у неё был открытый: плечи и спина голые, короткая юбочка поверх шортиков, и вязаное полотно облегало её так, что фигура читалась вся, без недомолвок. Сёма уставился на неё во все глаза и так и глядел, не отрываясь и забыв закрыть рот, пока она шла через гостиную.

— Ты это, — выдавил он наконец, сглотнув. — Красиво. Очень.

— Спасибо, — невозмутимо отозвалась Ася и в свою очередь оглядела его, в одних-то шортах, с головы до ног, не спеша. — А ты смело выглядишь.

Последней вышла Варя, в костюме уже куда более консервативном, с закрытой спиной и плечами, и всё же я поймал себя на том, что смотрю на неё совсем не отвлечённо: качественная вязка, почти полностью шелковая, сидела на ней как влитая, подчеркивая фигуру, обычно скрытую под слоями платьев. Изящные линии, чуть более пышные чем у Аси и более приятные глазу, по крайней мере на мой вкус, формы. Она явно и смущалась, и одновременно готовилась произвести на меня впечатление, но подняла глаза, увидела Сёму во всей красе и ахнула, закрыв лицо руками.

Я подскочил к ней, не понимая, что стряслось.

— Что случилось? Что с тобой?

— Сёма, — проговорила она сквозь пальцы, пунцовая до самых ушей. — Где твой костюм? Почему ты в одних… в одних шортах?

— Так привык я, — пожал плечами Сёма безо всякого смущения. — У нас в Новограде все так ходят. А с пацанами на речку, так и вовсе без всего бегали.

Варя ахнула ещё раз и отвернулась к стене.

— А костюма у тебя нет? — спросил я, почесав затылок.

— Не нашлось на меня, — развёл руками Сёма. — Какой ни мерили, всё мало. Дали что было, и на том спасибо.

— Вот как Пётр оделся, — проговорила Варя из-за ладоней, — вот как надо одеваться.

— А давай Петру верх отрежем, — предложила Ася, — чтоб одинаковые были.

— Нет-нет! — испугалась Варя и замахала руками.

— И правильно, — согласилась Ася, резко переобувшись. Она явно не просто так все это разводила, а пыталась немного Варю растормошить. — Не хочу Петра в одних шортах видеть.

— Меня, значит, не хочешь, — подыграл я, — а Сёму нормально?

— А у тебя, может, животик, — отрезала Ася. — И дряблый наверняка. Или бледный, как поганка. Вечно в костюмах ходишь, кто тебя знает, что ты там прячешь.

— Бледный, может, и бледный, — вступился вдруг Сёма, — но Петр Алексеевич не дряблый. Я каждое утро вижу, как он зарядку делает.

— Спасибо, что отстоял мою честь, — кивнул я, улыбнувшись. — Хотя с тем, как зарядку делаешь ты, мне всё одно не сравниться.

— Да какая там зарядка, — смутился Сёма и потёр затылок. — Ничего такого.

— Как это ничего? Я вот с кроватью на плечах точно не присяду.

Варя прыснула, не выдержав, выглянула из-за ладоней, и напряжение ушло само собой. А уж потом договорились по-доброму: при Варе Сёма носит большое полотенце на плечах, чтобы оно свисало, закрывая торс, в нём же и купается.

Полезли мы в чашу. Вода была тёплой, мягкой и без всякого запаха, и контур держал её ровно, градус в градус, а захочешь, тронь камень и грело горячее.

Тело в ней отпускало понемногу, слой за слоем: сначала разошлись плечи, потом поясница, потом ноги. Дорожная тряска выходила из костей вместе с мелкой дрожью. Сидели по шею, отдувались, переговаривались лениво.

Я вспомнил, как когда-то, в той ещё жизни, ездил с Катей на минеральные воды. Но там всех разводили по отдельным кабинкам, и каждый лежал в своей казённой ванне, глядя в потолок. Давно это было, я и подзабыл, как оно. А тут компанией, в общей чаше, да с магическим подогревом. Разница была вся в пользу нынешнего.

Потом пошли в парную. Натопили её к приезду на совесть, жар стоял плотный, духовитый, с хлебным дровяным духом, и сухое дерево полока было горячим под ладонью.

Баню я любил еще с прошлой жизни. Так что поддал воды на камни, дождался, пока ухнет и выдохнет паром, забрался на верхний полок и тут же разомлел, чувствуя, как жар берётся за спину.

Варя, насколько я знал, была в парной впервые в жизни, Ася тоже, а Сёма бывал пару раз в детстве с отцом и оба раза не оценил. И, как выяснилось почти сразу, жара он не выносил напрочь: посидел минуту на нижнем полке, а потом сполз на пол и лёг там, страдая в голос.

Асе было полегче, но и она устроилась на нижней полке, подобрав ноги, и наблюдала за всеми с исследовательским интересом. Варя же, к моему удивлению, полезла повыше. Не прямо ко мне, под потолок, но на вторую полку, посидела, прислушалась к себе, и ей понравилось.

Когда все привыкли, завели разговор о том и о сём, вернулись к обсуждению оперы и Цаплина, не оконченный в дороге.

Минут через десять девочки ушли окунаться, за ними выполз и Сёма. Я остался на верхней полке один и осоловел в самом лучшем смысле слова, до звона в ушах.

Через время, сам не знаю какое, Сёма сунул голову в дверь:

— Вы там нормально, Пётр Алексеевич?

— Нормально, — сказал я. — Сходи-ка лучше в сени, глянь, что там у них с вениками. И ведро воды сразу притащи, если найдешь.

Вскоре Сёма принёс из сеней целую связку веников, берёзовых, дубовых и еловых, и ведро воды. Я слез с полки, замочил их, чтоб дошли, и вместе с Семой мы пошли окунаться.

Сёма, зайдя в зал с бассейном, разбежался по мокрому камню и ухнул бомбочкой в дальний угол, подняв волну и окатив Варю с её собранным в пучок волосами. Варя взвизгнула, начала бранить Сему и пытаться отыскать на ощупь бортик, чтобы опереться и вытереть воду с глаз.

Асе с её распущенными было всё равно, она уже, судя по всему, окуналась с головой, и не раз. Я вошёл рыбкой, и холодная вода обожгла кожу и тут же отпустила. Поплескались минут десять, не больше, потом пришла пора для банных процедур.

— Девочки, — сказал я, вылезая и отжимая костюм, — в парную пока не заходите. Сема, пошли.

— Это зачем? — подозрительно спросил Сёма, которого я поманил за собой.

— Увидишь. — Мы вошли в парную, я закрыл за нами дверь. — Ложись на полок, снимай шорты, буду тебя парить.

— Да зачем⁈ — Сёма попятился к двери.

— Надо, Сёма. Надо. — Я взял веник из ведра и отряхнул.

Я начал берёзовым, мягко, с протяжкой, прогоняя жар вдоль спины. Сёма ухал в полок при каждом проходе, но лежал. А потом я резко сменил веник и наподдал еловым.

Сёма заорал так, что, верно, слышали в главном здании: тут тебе и испуг, и жар, и колется. Но он лежал, вцепившись в полок, не убегал, только орал на каждый шлепок.

— Молодец, — приговаривал я, работая. — Терпи.

Минут через пять его отпустило: дошёл до настоящего пропаренного состояния, обмяк всем телом и замолчал, только постанывал, но уже благостно. Я прошёлся ему по спине ещё раз, перевернул и пропарил живот и грудь.

— Вставай. Надевай шорты и бегом в снег.

— Не хочу я в снег… — простонал Сёма, но послушался, сполз с полка и выбежал.

С улицы донеслись вопли на всю округу. Я тем временем подкинул дров в топку. Сёма вернулся красный, как варёный рак, и совершенно блаженный, с глуповатой улыбкой во всё лицо.

— Теперь ты меня, — сказал я и лёг на полок.

Сёма взялся за веники с лёгким, но различимым мстительным посылом и парил меня заметно сильнее, чем я его, от всей души. А мне было только того и надо: к бане и веничкам я был привычен с той ещё жизни, полвека стажа, а молодое тело держало жар играючи, только просило ещё.

После десяти минут охаживания елью я кое-как натянул костюм и тоже выбежал в снег, ухнул в сугроб с разбега, повалялся, погрёб его на себя руками, чувствуя, как от кожи идёт пар и как все тело колет и подрагивает. А потом уже неторопливо вернулся в пристройку и спокойно опустился в холодный бассейн, отдыхать у края, положив затылок на бортик.

Подплыла Ася. Крики она, разумеется, слышала все до единого, а банной культуры, кажется, не знала вовсе.

— Что это вы там друг с другом делали? — спросила она.

Я объяснил ей про веники и пар, про кровь, что разгоняется, просто очистку через пропотевание и прочее.

— Нет, — сказала Ася, выслушав, и отплыла на спине подальше. — Нафиг.

— А меня можешь попарить? — смущённо спросила Варя с другого края.

— Могу, — сказал я и поднялся. — Пойдём.

Снимать с себя ничего я ей, понятно, не велел, легла как была, в костюме. Над ней я работал берёзовым веником, аккуратно, вполсилы, но Варя втянулась быстро: задышала глубже, расслабилась, обмякла на полке. Прошёлся по спине, по плечам, попросил перевернуться и легко прошёл по животу.

— А теперь в снег, — сказал я, отложив веник.

— Куда⁈ — Варя аж приподнялась на локтях: про снег я Асе в бассейне не рассказывал, и она про это не слышала.

— Да, в снег. Традиция такая.

Она явно была не слишком довольна, но побежала тоже. Вылетела за дверь босиком, с разбега упала в сугроб, завизжала на всю округу и заохала, барахтаясь. Сёма выбежал следом поглядеть, что за крик, и стоял в дверях, ухмыляясь.

— Странно, — выдохнула Варя, вернувшись в пристройку вся в тающем снегу, с горящими щеками. — Но здорово.

Мы сделали ещё по паре заходов, с чашей и бассейном вперемешку, пока тело не стало лёгким и гулким, и отмокли в тот вечер по самой полной программе.

Наконец, переоделись, купальные костюмы развесили сушиться у печки и пошли ужинать в главное здание. На улице уже стояла полная ночь, морозная и звёздная, и курорт горел в ней огнями: окна и фонари, да цепочки лампочек по карнизам.

После ужина решили прогуляться по расчищенному парку, благо дорожки вели меж заснеженных елей и фонари стояли часто. Под фонарями снег искрился почти празднично, а чуть в стороне, за кругом света, лежал синим и глухим, и ели стояли в нём неподвижными белыми башнями.

В какой-то момент сами собой разбились на пары: Ася с Сёмой ушли вперёд, его длинный шаг да её резвая походка этому способствовали, а мы с Варей отстали, не сговариваясь.

— Слушай, — сказал я ей тихо, кивнув вслед тем двоим. — Давай незаметно развернёмся и оставим их вдвоём. Они же с самого Нового года ни разу наедине не были.

Варя поняла с полуслова, заговорщицки кивнула, и на ближайшей развилке мы тихонько повернули назад. Осели в кафе главного здания, в тепле, взяли чаю с пирожными и проговорили весь вечер обо всём подряд, и вечер этот пролетел незаметно настолько, что опомнились мы лишь когда нас вежливо попросили из кафе, потому что оно закрывалось в десять.

Вернулись в домик, переоделись ко сну. Аси с Сёмой всё не было. Пришли они ещё через час, уже в двенадцатом часу, и по обоим всё было видно без слов: гуляли не зря.

Оба были тихие, светящиеся изнутри, пьяные безо всякого вина. Я прикинул про себя, к чему оно идёт, и мешать не собирался ни в коем случае. А вот Варя атмосферу не выкупила и, заметив ребят, уже открыла было рот, чтобы что-то спросить, но я мягко взял её под руку, развернул к двери её комнаты и шепнул: «Иди, не мешай». И сам ушёл к себе.