Глава 22

Я перебрался к зверю и теперь, без боевой горячки, стал разбирать его по-настоящему, контур за контуром. И по всему должно было выходить, что сорок седьмой был обязан умереть, как умерли все: доза вживлений на нём стояла тройная против любого порога. Тело должно было посыпаться раньше. Но этого не произошло. Почему?

[Мне не нравится вон та связка на хребте. Третья пластина от загривка. Видишь, как в неё входят потоки? Их так не ставят.]

— Их так не ставят, — пробормотал я, перебираясь к хребту. — Их так никто не ставит…

Полчаса растянулись на час. Мы шли по зверю вдвоём с Ладой, я водил перстнем и руками, Лавка через часы вела счёт и спорила со мной у каждой развилки, и постепенно из-под гроздьев чужой работы проступила картина, от которой у меня по спине пошёл холодок, никакого отношения к подвальной стуже не имевший.

Контуры сместились. Не все, но многие. Каждый артефакт был устроен уже не совсем так, как когда его только ставили. И в новом своём положении они складывались в новую замкнутую структуру. Замкнутую, самоподдерживающуюся, идеально пригнанную к этому телу конфигурацию.

Она и тащила его сквозь тройную дозу. Дрейф. Крайне редкий, но описанный во многих книгах эффект. В сложных комплексах из нескольких артефактов контуры могли смещаться, занимая более оптимальные траектории, хотя и случалось это раз на тысячу, а то и десять тысяч случаев.

Тело конфигурация вытащила. Однако рассудок сгорел.

Я сидел над спящим зверем и видел всю развилку разом, как видишь её с горы. Вот он, единственный настоящий ключ к «рабочему» варианту: не методики, не дозы, а вот эта случайная, невоспроизводимая удача.

Сейчас её не видит никто: граф не знает, его будущие учёные будут искать в дозах и методиках, потому что про дрейф не написано в папках. Но если копать достаточно долго, на смещённые контуры наткнётся любой добросовестный исследователь.

Снимет схему. И тогда «Стальной Клык» воскреснет, и клетки, как сказал Сёма, пойдут опять, потому что подгонять дрейф под расчёт станут на живых телах, сотнями.

А можно было иначе. Конфигурация после дрейфа держалась на полудюжине ключевых смещений. Вернуть их на штатные места, аккуратно, и зверю это не повредит, он уже слишком сросся с артефактами, так что ему будет все равно.

Просто из него исчезнет ответ. Исследуй потом хоть десять лет: перед тобой будет ровно то, что в папках, тупик, одинаковый со всеми сорока шестью предыдущими и с неизвестным количеством последующих. А дрейф случаен. Дрейф не повторяется по заказу.

— Лада, — сказал я тихо. — Проверь меня. Если я верну вот эти узлы, он не проснётся и не умрёт?

[Не проснётся и не умрёт. Я считала трижды. Делай, милый. И руки у тебя пусть не дрожат: ты сейчас не ломаешь. Ты хоронишь. Это работа уважительная.]

Я работал ещё около часа. Со стороны это выглядело, должно быть, как возня мастера, проверяющего отключение: подтянуть да простучать. Шесть смещённых узлов один за другим вставали на свои штатные, тупиковые места. С последним зверь стал тем, чем значился в папках: образцом номер сорок семь, неудачей, как все.

Разогнулся, и спина отозвалась за все часы на холодном полу. Ася с Сёмой смотрели на меня молча и ни о чём не спросили при этих стенах. Вопросы у обоих были написаны на лицах, и оба приберегли их до дома.

— Всё, — сказал я. — Зовём заказчика.

Граф открыл дверь на четвёртый стук, с фонарём, я провел его в столовую и от двери он оглядел картину: перевёрнутые столы, копоть по стенам, иней, спящий зверь.

— Жив? — первое, что спросил он.

— Жив. Отключён штатной системой, дышит, не проснётся. Можете звать своих исследователей хоть завтра: трогать его теперь безопасно. — Я начал собирать инструмент в сумку, не торопясь, по одному. — Заказ исполнен, Сильвестр Аркадьевич.

Граф подошёл к зверю, присел, тяжело, с одышкой, и долго смотрел. Потом осторожно, одним пальцем, тронул пластину на загривке.

— Как вам это удалось?

— Удалось трудом. — Я кивнул на Сёмино плечо. — И кровью. Подробности ремесла, вы уж простите, оставлю при себе: у мастера, как и у графа, есть свои секреты.

Он поднял на меня взгляд, и целую секунду мы смотрели друг на друга. Спроси он прямо, я бы не сказал ни слова сверх сказанного, и он это понял, и настаивать не стал: в его картине мира секрет мастера был валютой понятной и уважаемой.

— Что ж. — Граф поднялся, отряхнул колено. — Сделка есть сделка. Сведения о столичных Старейшинах будут у вас в Лавке до конца недели. Там всё: имена, расклады и то, чего от вас захотят на самом деле.

Наверху, у повозки, он коротко поклонился Асе, пожал руку Сёме, здоровую, посмотрел на кота. Мне сказал на прощание только одно:

— Вы дороже, чем я думал, Пётр Алексеевич.

Обратный тракт лёг под полозья в ранних синих сумерках. Лес по сторонам стоял уже чёрный. Ася дремала вполглаза, и Сёма долго молчал, придерживая перевязанное плечо, а потом сказал, глядя в лес:

— Зря мы его оставили, Пётр Алексеевич. Вот что хотите со мной делайте. Лежит он там, а они над ним опять с инструментом. Я просил же.

— Сёма. — Я подождал, пока он повернётся. — Скажи мне как огородник. Если из земли вынуть семя, взойдёт грядка?

— Не взойдёт. Чего ей всходить-то.

— Вот я и вынул. — И я рассказал. Про смещённые контуры, про дрейф, про единственное положение из миллионов, в которое артефакты встали сами. Про то, что час назад я разобрал это положение. — Пусть исследуют сколько угодно. Почему сорок седьмой выжил, не узнает никто и никогда. Случай по заказу не повторяется, Сёма. На том и похоронено.

Сёма слушал, и лицо его менялось на глазах: сперва окаменело, когда до него дошло, что я сделал это у графа под носом, потом оно пошло трещинами, и наконец парень расплылся в улыбке так, что стало больно смотреть на его драное плечо, которым он попытался развернуться ко мне всем корпусом.

— Так это что ж выходит. Выходит, всё? Совсем всё? Никаких больше клеток? Ай да вы! — Он покрутил головой и повторил с чувством: — Ай да вы, Пётр Алексеевич. Спасибо. От меня и… ото всех… них. Они сказать не могут, так я за них.

— На здоровье, — отозвалась за меня Ася, не открывая глаз. — А теперь оба помолчите, дайте женщине поспать. Жечь холодом, чтоб вы знали, это вам не дверь плечом вынести.

Сёма притих, посмотрел на неё и заботливо, здоровой рукой, приобнял ее за плечи.

В город въехали каждый со своим. Грозов спал. Повозка катила по пустым улицам, фонари горели через два на третий, окна стояли тёмные. Ася спала уже по-настоящему, привалившись к здоровому плечу Сёмы. Кот сидел между нами, тёплый изнутри. Я смотрел на проплывающие тёмные дома и считал повороты до Лавки.

Повозку осадило так, что нас швырнуло вперёд и тут же вмяло обратно в спинку. Ася вскинулась. Сверху ругался извозчик:

— Тпру-у! Стой! Стой, тебе говорят!.. Вот же зараза мелкая!

Мы выглянули. Лошадь топталась и шевелила ушами, а посреди дороги, в трёх шагах от копыт, стояла собачонка. Мелкая, кудлатая, на коротких ножках, светлой масти, под самый цвет снега, оттого с козел её и углядели в последний миг. Стояла она столбиком и не двигалась.

— Под самые копыта, а! — Извозчик привстал и махнул на неё рукавицей. — Кыш! Кыш, дура! Задавлю!

Собачонка метнулась к сугробу у обочины, прижалась к нему и осталась там, поджав хвост. Видно было, как её трясёт.

— Погоди шуметь, — сказал ему Сёма и полез вниз, держась за борт здоровой рукой.

Подошёл он не сразу. Остановился шагах в пяти, присел на корточки прямо в снег и заговорил тихо, нараспев:

— Тихо, тихо. Никто тебя не тронет. Иди сюда. Ну, иди.

Собачонка отползла вдоль сугроба. Сёма остался где был, только опустил руку в снег ладонью кверху и говорил дальше, всё так же ровно, без единого резкого звука.

Понемногу дрожь в ней унялась. Она вытянула шею, обнюхала ладонь с безопасного расстояния, подобралась ближе, обнюхала ещё раз. Сёма погладил её пальцем по голове, переждал и взял на руки, бережно, прижав к здоровому боку.

Поднёс к повозке, под фонарь. Вблизи собачонка оказалась куда более ухоженной, чем казалось, просто по породе оказалась самым классическим двортерьером, а так шёрстка ухоженная, откормленная, даже постриженная.

Ася нащупала у неё на шее ремешок, светлый, в тон шерсти, оттого мы его и проглядели. К ремешку была приклёпана жестяная бирка.

— Жужа, — прочитала Ася, повернув бирку к свету. — И адрес. Купеческая, восемь.

Сёма посмотрел на меня поверх собачьей головы.

— Слышал? — спросил я извозчика.

— Это ж крюк, барин, — запротестовал он.

— Заплачу я за твой крюк.

Извозчик зачмокал на лошадь и стал разворачиваться.

Ехали недолго. Жужа сидела у Сёмы на коленях и трястись перестала совсем. Кот разглядывал её с сиденья напротив, не мигая; она покосилась на него и теснее вжалась Сёме в колени.

Нужный дом отыскался скоро. Старый, доходный, с лепниной над подъездом. Поднялись на второй этаж, Сёма с Жужей на руках впереди. Я постучал.

За дверью зашлёпали шаги, звякнула цепочка. Открыла женщина в накинутом на плечи платке, со свечой, глянула на нас троих с понятной опаской, потом увидела собачонку и ахнула в голос:

— Жужа! Жуженька!.. Да где ж ты была, мы ж тебя третий день всем двором!.. — Она прижала свободную руку к груди и закричала вглубь квартиры: — Дети! Дети, Жужа нашлась!

В глубине дома затопало, и в прихожую вылетели двое мальчишек и следом девочка в ночной рубашке, заспанные. Сёма едва успел опустить Жужу на пол. Её обхватили в шесть рук, и она разом оттаяла: завертелась волчком, тыкалась носом в ладони и в щёки, и хвост её ходил так, что заносило весь зад.

Мы стояли на пороге и смотрели. Из квартиры на тёмную лестничную площадку ложился тёплый жёлтый свет, и в нём кружилась поднятая всей этой радостью пыль.

— Спасибо вам, — сказала хозяйка, и глаза у неё были мокрые. — Спасибо, родимые. Да вы погодите, я сейчас… — Она оглянулась в квартиру, прикидывая, чем нас отдарить.

Я покачал головой и поднял ладонь. Она поняла, прижала руки к груди и поклонилась нам, низко, по-старому.

Мы постояли ещё немного. Девочка села на пол прямо в прихожей, и Жужа влезла к ней на колени и лизала её в нос; мальчишки тормошили её с двух сторон, и она успевала ко всем. Я думал о другом псе, оставшемся далеко за городом, под землёй, и впервые за эту ночь думал о нём спокойно.

Сёма тронул меня за рукав. Мы кивнули хозяйке и пошли вниз, к повозке, а дверь наверху всё стояла открытая, и по лестнице вслед нам летели детский смех и счастливый собачий визг.

* * *

С утренней почтой в Лавку пришла посылка от графа Залесского: пакет в плотной коричневой бумаге, увесистый, перетянутый шпагатом, с сургучной печатью. Я унёс его наверх, в кабинет, разрезал шпагат и достал толстую папку в твёрдых корках. Дела на столичных Старейшин Грани Изумруда.

Я положил папку перед собой, придвинул лампу, сел поудобнее и успел только откинуть верхнюю корку, когда снизу позвала Ася:

— Пётр! Спустись, у нас гости!

По её голосу было слышно: гости не из простых. Я закрыл папку, так и не прочитав ни строчки, и пошёл вниз.

В торговом зале стояли двое, и снег на их одежде ещё даже не начал таять. Первой я увидел Азалию, ту самую, из Белоречья: очки привычно сидели на лбу, из пучка во все стороны торчали пряди, у ног стоял пухлый саквояж, а сама она глядела на меня смущённо и виновато.

Шагах в трёх от неё, нарочито отдельно, высился представительный господин в цилиндре: в возрасте, с круглым пузиком под добротной шубой, с роскошными усами, переходившими в пышные, ухоженные бакенбарды. Дорогой, солидный и очень злой.

Ася стояла за прилавком и переводила взгляд с одного гостя на другого.

— Пётр Алексеевич! — Азалия просияла мне навстречу так, что смущение на миг слетело с неё начисто. — Вот и я. Приехала, как обещала. Только, кажется, привезла с собой неприятности.

На своего спутника она при этом даже не оглянулась, словно его в зале и не стояло.

— Здравствуйте, Азалия, — я пожал ей руку. — Как вы доехали?

На этом господина в цилиндре прорвало.

— Для вас я, выходит, пустое место⁈ — Голос у него оказался густой, купеческий, привыкший перекрывать ярмарочный гул. — Любезности они разводят! Сперва дело, сударь, а обниматься будете потом!

— Мы с этой барышней не виделись с самого Белоречья, и она моя добрая знакомая, — сказал я спокойно. — Дайте нам поздороваться, дойдёт черёд и до вас. Пётр Алексеевич, хозяин этой лавки. С кем имею честь?

— Брюханов. Иван Кузьмич Брюханов, купец. — Он коротко приложил два пальца к цилиндру, не потрудившись его снять. — А насчёт чести, милостивый государь, это мы ещё поглядим. Ваша добрая знакомая объявила мой товар подделкой. При страже, при всём честном народе, во весь голос. Сорвала мне сделку, опозорила имя. И кто-то за это ответит, уж будьте покойны: либо она сама, либо тот, к кому она прибежала прятаться!

На последних словах он шагнул ко мне, навис, насколько позволял рост, и голос его пошёл вверх, заполняя зал до самых полок. Азалия съёжилась.

— Сёма, — позвал я негромко.

Из подсобки выдвинулся Сёма. Подошёл неторопливо, обогнул прилавок и встал у купца за плечом, молча, заслонив собой полстены вместе с окном. Брюханов осёкся на полуслове, оглянулся, смерил его взглядом снизу вверх, раз и ещё раз, словно надеялся, что со второго раза выйдет поменьше. Со второго раза вышло столько же.

Голос купца осел обратно до разговорного.

[Кричит громко, а глазки бегают. И платок в кулаке мнёт, погляди. Боится твой купец, милый, и боится не тебя.]

— Вот так лучше, — сказал я. — В моём доме разговаривают, а не кричат. Присаживайтесь, Иван Кузьмич, и вы, Азалия, садитесь. Я выслушаю обе стороны, по очереди и без крика. Начнём с вас, Иван Кузьмич, раз уж у вас претензия.

— Извольте. — Брюханов уселся на предложенный стул, поставил трость между колен, сложил на набалдашнике обе ладони и заговорил с напором. — Я везу в Грозов антиквариат. Большую партию, два года собирал её по всем северным губерниям, по усадьбам, по наследникам, по разорившимся домам. Сделка у меня с Грозовским историческим музеем, на полтора миллиона. Бумаги подписаны, задаток внесён, музей ждёт груз к описи. Ехали мы торговым обозом, и эта вот особа, — он повёл подбородком в сторону Азалии, — ехала тем же обозом, попутчицей. На въездном досмотре стража сверяла грузы по накладным. Дело обычное, законное, я к досмотрам привычный. И тут ваша знакомая, которую никто не звал, не спрашивал и близко не подпускал, лезет к моим телегам, хватает мой товар голыми руками и на весь досмотровый двор кричит: фальшивка! Стражники, понятно, уши навострили и арестовали груз целиком, до разбирательства. Сделка стоит. Музей ждать не станет, у музея свои сроки, у них там какая-то выставка. Двадцать лет я имя строил, по кирпичику! И всё, что я теперь потеряю, до копейки, до последнего гроша, оплатит мне либо она, либо вы, милостивый государь, раз уж вы за неё вступаетесь!

Он выговорился и умолк, тяжело дыша. Сёма стоял у стены, сложив руки, и взгляд купца нет-нет да и съезжал в его сторону.

— Вы закончили? — спросил я.

— Пока да.

— Тогда у меня два вопроса. Первый: что вы, собственно, предлагаете? Где и как вы намерены разбираться: в управе, в суде, у экспертов? Назовите место и порядок, и я приду туда с ней вместе. Второй вопрос: есть ли у вас хоть одно доказательство её злого умысла, кроме вашего голоса?

Брюханов открыл рот, закрыл его и побагровел.

— Доказательство у меня одно: арестованный груз и сорванная сделка!

— Это доказательство вашего убытка, Иван Кузьмич. А не её клеветы. Разницу вы, как человек торговый, понимаете лучше моего. — Я повернулся к Азалии. — Теперь вы. Расскажите, как было дело.

И потом уже рассудим, кто прав.