Глава 21

Предупреждение графа я принял всерьёз: человек с такими глазами не пугает для удовольствия. И утром я уже сидел в кабинете у Жарова.

— Мне нужно оружие, Марк. И защита. Еду на несколько дней за город по одному частному делу. Сам не знаю, чем оно обернется.

— За город, значит. По частному делу. И дело такое, что просишь у МОЛОТа оружие. — Жаров побарабанил пальцами по столу. — Рассказать, конечно, не можешь.

— Дело чужое. Чужих дел не пересказываю.

— Угу. — Он встал, отпер железный шкаф в углу и принялся выкладывать на стол. — Как консультанту, я могу выдать, но под расписку, с возвратом. И ещё, если из этого придётся стрелять по людям, я хочу узнать об этом от тебя, а не из сводки. Договорились?

— Договорились.

Он мне доверял, а потому лишних вопросов не последовало. Знал, что я не стану использовать оружие из-за пустяка или нарочно кому-то вредить.

На стол легли две вещи. Первая походила на короткий тяжёлый пистолет, только без ствольного отверстия: вместо него тускло светилась линза.

— Манапистолет. Бьёт сгустком чистой маны. По человеку это как оглоблей поперёк груди: сшибает, глушит, кость, может, сломает, но не более. Заряд на двенадцать выстрелов. После разрядки магазин восстанавливает ману сам за несколько часов, но запасных магазинов я тебе не дам. Взводится вот так. — Жаров показал, я повторил. Рукоять легла в ладонь непривычно: за восемьдесят без малого лет жизни оружия я в руках почти не держал. — Вторая вещь.

Вторая вещь была свёрнута в рулон и на вид походила на стёганый жилет из тонкой серой ткани.

— Поддоспешник. Надевается под сорочку, на голое тело. Магический удар держит до известного предела, — он указал на цифры, написанные сзади поддоспешника. — Предел проверять не советую.

— Мне нужно два, — попросил я. — Со мной едет помощник.

— Не наглей, Петр. — Жаров посмотрел на меня спокойно. — И так тебе даю то, что только детективы МОЛОТа и частные охранники князей носят. Остальное докупай у частников. И вот ещё. Рекомендую пристрелять пистолет где-нибудь за городом. Оружие, которое осваивают на месте, опаснее для хозяина, чем для цели.

— Дельный совет, спасибо, учту.

За эти два дня я успел съездить на стрельбище три раза. Стрелял по мешкам с песком и по мишеням, пока сгустки не стали ложиться туда, куда я смотрю, привыкал к жилету, который поначалу давил под мышками. Сёме я тем временем купил у частного оружейника защиту потяжелее. Найти кованые пластины на кожаной основе, его размера само по себе было той еще задачей, и к ней взяли артефактные перчатки: толстые, со вшитыми в тыльную сторону пластинками, дающие хвату столько силы, что в первой пробе Сёма смял дверную ручку в Лавке, как хлебный мякиш. Хотя мне кажется, что она поддалась. Ведь обычно её ничем не пробьёшь.

— Виноват, — сказал он тогда, разглядывая ручку.

— Ничего. Зато примерно понятно, что будет с тем, кого ты в них возьмёшь, — отозвался я.

[Не переживай, Семушка, я починю.]

Вечером перед выездом мы собирались в зале. Ася переносила вниз свои склянки и перебирала их в саквояже по одной ей понятному порядку. Сёма сидел на ящике и мял новые перчатки, разрабатывая кожу. Кот Хоня ходил по залу кругами, отчего половицы чуть поскрипывали, и заглядывал в каждый собранный тюк.

— Чует, — сказал Сёма с уважением. — Что не на ярмарку едем, чует.

— На ярмарку, — отозвалась Ася, не поднимая головы от саквояжа. — Только призы там кусаются. Сёма, если что, кота можно кидать в противника.

— Кота, Ась, кидать не надо, он сам на кого хочешь кинется.

— Вот и я говорю: самостоятельный снаряд, мечта артиллериста!

Я слушал их и проверял своё: часы во внутреннем кармане, перстень на пальце, камертон, инструмент в плоском несессере, манапистолет в кобуре под пальто. Жилет уже сидел на теле под сорочкой.

[Ничего не говори. Я знаю, что вы справитесь. Просто привези мне всех обратно, слышишь? В том же количестве и примерно в той же комплектности.]

— Слышу, — сказал я. — Постараемся даже без царапин.

[Без царапин не бывает. Бывает без похорон. На это и уговор.]

Выехали мы затемно, наняв на весь день крытую повозку с молчаливым извозчиком. Полсотни вёрст зимнего тракта это полдня пути: сначала пригороды, потом голые поля с перелесками, потом лес встал по обеим сторонам сплошной стеной, и дорога пошла просекой, почти полностью белой.

Кот лежал в ногах и грел всех четверых по очереди. К полудню лес расступился, и за ним, у самой опушки, открылось поместье: тяжёлый каменный дом, ограда, ворота с гербом.

Граф встретил нас на крыльце, и я не сразу узнал в нём давешнего клубного хозяина. От той ленивой барственности осталась одна комплекция: передо мной стоял сухо-деловой человек в тёплой рабочей тужурке, и поздоровался он со мной так, как здороваются с приглашённым мастером, без чинов и без фуршетного мёда.

— Доехали, хорошо. Это ваши люди? — Он окинул взглядом Асю, Сёму и кота, на Хоне взгляд задержался, но вопросов граф задавать не стал. — Тоже хорошо. Идёмте, время нынче дорого.

Повёл он нас не к дому, а в обход, через парк, по тропе, протоптанной в снегу одной парой ног. Тропа упёрлась в строение, которое я сперва принял за сторожку: каменный домик в одно крошечное окно, дверь железная. Но ещё шагов за десять почувствовал благодаря перстню: на домике лежала защита, многослойная, какой не всякий банк удостоит своё хранилище.

Граф достал из тужурки ключ, большой, размером с хорошее зубило, и отпер дверь. За ней была винтовая лестница, штопором уходившая в землю, в темноту, и из нее тянуло ровным мёртвым холодом.

Спускались мы долго. Граф шёл первым с фонарём, ступени отзывались под ногами глухо, и по моему счёту мы ушли метров на двадцать вглубь, когда лестница кончилась коротким коридором. Коридор упирался в дверь. Дверь была бронированная, со штурвальным запором, как на корабле.

[Двадцать метров камня над головой и одна дверь. Мне это место уже не нравится, милый.]

Я кивнул, зная, что Лавка поймет этот жест.

У двери граф остановился и повернулся к нам с фонарём в руке. Свет снизу делал его тяжёлое лицо ещё тяжелее.

— Прежде чем я её открою, есть одно условие. Что бы вы там ни увидели, об этом не узнает никто и никогда. Ни власти, ни Ложа, ни ваши близкие. Нарушите слово, и наша сделка мертва: никаких сведений о Старейшинах вы не получите, а получите в моём лице врага. Это касается всех четверых. — Он покосился на кота и поправился: — Троих.

— Принято, — ответил я. — Теперь моё условие, Сильвестр Аркадьевич. Мы подписывались на работу, а не на самоубийство. Прежде чем эта дверь откроется, вы расскажете, что за ней. Всё и без украшений. Рисковать мы готовы, класть головы за ваши секреты нет. Не устроит рассказ, развернёмся и уедем, и я верну вам слово вместе с делом.

Граф посмотрел на меня, на Сёму, занявшего полкоридора, на Асю, которая ответила ему самым скучающим из своих взглядов. И кивнул.

— Справедливо. Рассказ будет недлинный, но начать придётся издалека. — Он поставил фонарь на пол, и тени по стенам выросли до потолка. — Мой отец активно спонсировал и армию, и ученую сферу. Четверть века назад он вошёл в один казённый проект на стыке этих двух граней. Проект назывался «Стальной Клык». Боевые псы со вживлёнными артефактами. Сила, скорость, выносливость, живучесть. Всё то, на что у обычной собаки не хватает тела. Замысел был по-своему гуманный: пусть в пекло первым идёт зверь, а не солдат.

— И проект упёрся в стену, раз я про подобное ничего не слышал? — догадался я.

— Упёрся. — Граф невесело усмехнулся. — В предел вживления. До известного порога организм артефакты терпит. За порогом начинается распад: мышцы, нервы, всё сыплется. Сколько ни бились, порог не сдвинулся. Боевой единицы не вышло, казна закрыла дело. А отец закрыть не смог. Он перевёз часть работы сюда, под поместье, нанял нескольких человек из проекта и продолжил частным порядком. Здесь лаборатория. Он вёл её до самой смерти, умер в своей постели, от старости, три года назад.

— А собаки? — спросил Сёма из-за моей спины. Голос у него был нехороший.

— Собак, принимая наследство, я велел осмотреть. То, что я увидел… — Граф впервые за разговор подбирал слова. — Это были уже не собаки, молодой человек. Это были мучения на четырёх ногах. Я распорядился прекратить их страдания, всех до одной. Людей распустил с подпиской о молчании, лабораторию законсервировал. Но полгода назад, при консервации уже второй очереди, рабочие вскрыли потайную камеру, о которой не знал даже я. Кто-то из ученых держал там один экземпляр отдельно. Образец номер сорок семь.

Он помолчал. Потом продолжил:

— Сорок седьмой выжил там, где легли все. Принял полный курс вживлений, набрал расчётную силу. Цель проекта, достигнутая полностью. С одной поправкой: он безумен. Не зол, не одичал, а именно безумен, необратимо. Рабочих, которые его выпустили, он подрал так, что смотреть было жутко, но благо все выжили. Комплекс заперли. С тех пор он там один. Есть ему не нужно, артефакты питают его сами. Полгода я ищу человека, способного с ним справиться, но не нахожу никого подходящего.

— Справиться, — повторил я. — Уточним терминологию. Убить?

— Отключить. — Граф выделил слово. — Он, Пётр Алексеевич, давно уже наполовину артефакт, и в нём заложена штатная система отключения. Усыпить, остановить, как останавливают механизм. Не убивая.

— Зачем?

Вопрос повис в холодном воздухе. Граф поднял фонарь, и тени съёжились обратно.

— Затем, что живой работающий образец это доказательство, что проект не был безнадёжен. Безумие можно изучить и снять, стабильность докрутить. С таким доказательством работы отца можно предъявить военному ведомству как успех, а не как преступление, и возобновить проект.

— Любопытно выходит, Сильвестр Аркадьевич, — сказал я. — Собак вы добили из человеколюбия. Но этого зверя, безумного и мучающегося не меньше тех, велите сохранить, чтобы проект, который их всех погубил, можно было однажды продолжить. Если вы и вправду не хотите его продолжения, отчего не избавить от мучений и сорок седьмого? Было бы и милосерднее, и проще: на мёртвого зверя нашёлся бы исполнитель в первый же месяц.

Граф выдержал мой взгляд не моргнув.

— Оттого, что сохранить образец не значит снова мучить. Он не страдает в обычном смысле: его рассудка больше нет. А если его изучить, то и возобновленные эксперименты уже перестанут быть такими негуманными, ведь все будет куда проще и для людей, и для животных. Я не учёный и не палач, Пётр Алексеевич. Я наследник, разбирающий завалы, и разбираю их теми средствами, какие есть.

Сказано было гладко, и в свою пользу он, возможно, даже верил искренне. Только гуманизмом тут не пахло: пахло собственной шкурой, добротно выделанной и очень дорогой её хозяину.

Что ж, по крайней мере честная валюта.

— Условия принимаются, — сказал я вслух. — Открывайте.

Граф взялся за штурвал. Запор провернулся с длинным ржавым стоном, и бронированная дверь подалась внутрь, в темноту.

— Дальше я не пойду, — сказал граф. — Буду ждать тут. Постучите в дверь четыре раза, когда закончите. — Он помедлил. — Очень надеюсь услышать этот стук.

За дверью стояла темнота, и темнота эта пахла. Железом, плесенью, холодной пылью и поверх всего зверьем: густым, застарелым псиным духом, въевшимся в самый камень.

Ася засветила над ладонью шар синего огня и подняла его над головами. Из темноты проступил коридор: длинный, прямой, с потолком в трубах и проводке, со стенами, крашенными когда-то в казённый зелёный цвет.

Краска лежала лохмотьями, с потолка свисали погрызенные провода. По штукатурке, на высоте колена и ниже, шли борозды. Четыре параллельные глубокие борозды, потом ещё четыре, и ещё, десятками, сотнями, во всю длину коридора, словно кто-то месяцами ходил тут и точил когти о стены за неимением другого занятия.

Кот пошёл первым. Он ступал на удивление тихо для своих кило, низко неся голову. Литая шерсть его ловила Асин огонь, и уши поворачивались на каждый звук. Звуков, впрочем, было два: наши шаги да редкая капель где-то в трубах.

Первый зал открылся по левую руку: вольеры. Два ряда клеток в полтора человеческих роста, решётки в палец толщиной. Дверцы стояли распахнутыми, внутри темнели истлевшие подстилки, у решёток миски с присохшим окаменевшим месивом. На табличках по клеткам шли номера: сто девятый, двести одиннадцатый, двести четырнадцатый. На некоторых решётках прутья были выгнуты наружу.

Дальше пошли операционные, со столами под широкими лампами, с ремнями на столах. У стены лежала опрокинутая каталка, рядом рассыпался лоток: инструмент, ржавый, назначение половины его я понимал и предпочёл бы не понимать дальше. По полу везде шли следы: широкие, когтистые, кругами и восьмёрками, поверх друг друга.

[Милый. Посмотри налево, на стол с бумагами. Только посмотри, не задерживайся.]

На столе у стены лежали папки. Серые, казённые, с грифом и номерами по корешкам: «Образец 31», «Образец 82», без имён. Верхняя была раскрыта, и с пожелтевшего листа на меня глянула вычерченная тушью собачья фигура в разметке: посадочные места под вживление, аккуратные цифры вдоль хребта. Чертёж как чертёж. Я за свою жизнь прочёл их тысячи. Только размечен был не механизм.

Сёма посмотрел на чертёж через моё плечо и отвернулся. Больше он по сторонам не глядел: шёл и смотрел только вперёд, и желваки у него ходили под кожей.

Мы прошли весь главный коридор, заглядывая в залы. Склад с пустыми стеллажами. Душевая с сорванной дверью. Зверь побывал везде. И зверя не было нигде.

[Он знает, что вы здесь.]

Коридор повернул и вывел к двустворчатым дверям с круглыми окошками. За ними угадывался зал побольше: столы в ряд, перевёрнутые стулья. Бывшая столовая для работников.

Кот у дверей остановился. Шерсть-имитация на его загривке поднялась дыбом, медленно, пластина за пластиной, со звуком, с каким раскрывается веер.

Из глубины зала, из темноты за дальними столами, на нас смотрели два тусклых жёлтых огня. Они мигнули и начали подниматься над полом.

Волкодав. Громадный, мне по пояс в холке, со свалявшейся бурой шерстью, сквозь которую по всему телу проступали артефакты: пластины и оплётки на суставах, тускло отблескивающие металлом и камнем.

Я видел их разом, во всей красе, и от этого делалось нехорошо: контуры шли по зверю гроздьями, врастая друг в друга, и добрая половина их была боевая. Всё то, о чём рассказывал граф, в сборе и на полном ходу.

Глаза у оружия были пустые, с ровным жёлтым светом со дна, и смотрели они сквозь нас.

— Назад к дверям, медленно, — сказал я вполголоса. — Заманиваем его в узкий коридор. Ася, заслон. Сёма…

Договорить я не успел. Зверь снялся с места без рыка, одним длинным стелющимся броском, так быстро, что глаз дорисовал его движение уже с опозданием. Сорок седьмой прыгнул не на Сёму, стоявшего ближе, а через стол, в обход, на Асю.

Грохнуло. Кот встретил его в воздухе.

Килограммы ориалха, выброшенные катапультой, ударили зверя в плечо и снесли с траектории; оба прокатились по столам, ломая столешницы, и расцепились у стены.

Кот вскочил первым. Зверь поднялся следом, мотнул головой и пошёл на нас уже шагом, забирая вбок, и вот теперь он рычал.

— Жги, — сказал я.

Ася выбросила обе ладони. Синее пламя встало от пола до потолка широкой стеной, перекрыв зверю дорогу, загудело, дохнуло жаром. Сорок седьмой не остановился. Он прошёл сквозь стену огня шагом, только шерсть затрещала и завоняла палёным, и по ту сторону стены прибавил ходу.

— Бесполезно! — крикнула Ася, отступая. — Дайте мне время на холод!

Время смог выиграть Сёма. Он шагнул зверю наперерез, и они сошлись: пёс взвился ему на грудь, метя в горло. Сёма принял его на перчатки, поймал за челюсти, верхнюю и нижнюю, и они закружились по залу.

Будь это обычный пёс, хоть вдвое больше, Сёма свернул бы его одним движением. Но этот таскал Сёму по полу, как куль, рвался, бил лапами, и Сёма, упираясь, съезжая сапогами по плитке, держал ему пасть на разрыве и хрипел сквозь зубы что-то новоградско-бранное.

Я уже тоже не стоял на месте, а стрелял. Сгусток за сгустком, в круп, в плечо, мимо Сёмы, и каждое попадание вело зверя в сторону, сбивало с упора, гасило рывок. Кот заходил сбоку и бил в задние ноги, валя, не давая встать в полную силу.

Зверь держал всё. Контур живучести на нём наливался жаром, расход шёл чудовищный, но запаса там было предостаточно.

А потом он извернулся так, как не может изворачиваться позвоночник, вырвал нижнюю челюсть из Сёминой перчатки и достал-таки его.

Клыки прошли по плечу, с разворотом, рванув ткань, пластину и то, что под ней. Сёма взревел, но перехватил глубже, по-борцовски, навалился всем весом и впечатал зверя лопатками в пол.

— Холод! — крикнула Ася, успевшая состряпать из своих склянок и трав оперативный ритуал, и голос у неё зазвенел.

Воздух над зверем побелел. Иней пал на шерсть и на Сёмины перчатки; зверя повело, движения его стали отставать. Кот вцепился ему в загривок и повис всем своим весом. Сёма надавил грудью, кровь с его плеча закапала зверю на морду.

Я уже был рядом, на коленях, с инструментом в одной руке и растопыренной пятернёй другой: где-то здесь была штатная система, ближе к сердцу… вот. Узел с палец величиной, под пластиной на грудине. Я подвёл лезвие из маны инструмента и рассёк перемычку.

Зверь обмяк разом, весь, как обрывается ход у часов со снятым маятником. Жёлтый свет в глазах ушёл на дно и погас, веки опустились. Бок, однако, ходил медленно и ровно: он дышал. Спал, остановленный, где-то очень глубоко и, хотелось бы верить, что без снов.

В зале стало тихо. Только гудело, опадая, остаточное Асино пламя, да тикали у меня в жилетном кармане часы.

[Живы. Все четверо живы. Так, а теперь быстро осмотри Сёмино плечо, быстро!]

Плечо оказалось лучше, чем выглядело: клыки распороли мякоть, но кость и сустав Сёмина броня отстояла. Уже спустя пять минут он сидел у стены, голый по пояс в холодном подвале, и Ася, сдёрнув с него остатки рубахи, промывала рану из своей склянки и отчитывала, не прерывая перевязки.

— Терпи. Сам напросился… — Узел она затянула точно и зло, а поверх повязки вдруг положила ладонь и на секунду оставила. — Жить будешь. Шрам останется.

— Шрам это ничего. Шрам это к разговору, — чуть улыбнулся парень.

Кот обошёл спящего зверя по кругу, обнюхал, сел рядом и остался сидеть, как часовой. Я сидел на корточках напротив и переводил дух. Дело было сделано: образец отключён, цел, заказ исполнен. Оставалось позвать графа. Вот только…

— Пётр Алексеевич. — Сёма смотрел на меня поверх Асиной головы, и лицо у него было такое, какого я у него не видел ещё ни разу. — Просьба у меня. Вы ведь умный, вы придумаете. Сделайте так, чтоб они это больше не начали. Никогда. А то ведь начнут. Граф не начнёт, так после графа кто-нибудь. И опять пойдут клетки. — Он сглотнул. А вы ведь тоже видели, что здесь творилось.

Я думал о том же.

— Дай мне время, — сказал я. — Полчаса.