Глава 20

Голос Лавки ударил так резко, что рука у меня остановилась сама, на полпути к визитке. Я сделал вид, что передумал, и опёрся ладонью о прилавок.

[В карточке магия. И я не могу разобрать, какая. Слышишь, милый? Я. Не могу. Разобрать. Обычную вещь я читаю насквозь, даже не глядя, а тут вижу, что магический узор есть, и не вижу, как он свит. Вреда в нём нет, злости тоже, но не бери такое в руки, не понимая, в чем суть.]

В её голосе, кроме тревоги, была досада, и это я прекрасно понимал: я еще ни разу не видел, чтобы Лавка чего-то не понимала в артефакте, который попадал в ее стены.

— Благодарю, оставьте на прилавке, — спокойно сказал я. — А ещё расскажите, что за поставки вас интересуют?

Трое быстро переглянулись. Гудимов положил карточку на доску, не настаивая.

— Часовые механизмы тонкой работы, — уверенно сказала Стоцкая. — Охранные контуры. Возможно, реставрация старых вещей. Объёмы скромные, а вот оплата щедрая.

— И постоянство, — добавила Корф со своей стеклянной улыбкой. — Наше общество ценит долгие отношения.

— Что же, — развел я руками, — разговор у прилавка такие вещи не решает. Прошу наверх, в кабинет. Там и обсудим обстоятельнее.

Я вышел из-за прилавка к ним. И когда я поравнялся с Гудимовым, тот вдруг развернулся, перехватил мою кисть сухими сильными пальцами и вложил карточку мне в ладонь. Я не успел ничего сделать.

Картон коснулся кожи и вспыхнул, даже учитывая, что я сразу отпустил визитку.

Пламя было зелёное, глубокого, изумрудного тона, без жара и без дыма. Оно охватило карточку целиком, свернуло её в чёрный лепесток и осыпало пеплом на половицы. Ладони моей огонь не тронул, я не почувствовал даже тепла.

Зато кое-что почувствовал Гудимов: к этому моменту Сема уже держал его за отвороты пальто, и держал крепко.

— Объяснитесь, — велел я.

Но они смотрели на пепел. Все трое, и лица у всех троих менялись на глазах: деловая броня сошла, и под ней оказалось что-то среднее между испугом и счастьем. Первой опомнилась Стоцкая. Она отступила на шаг и склонила голову, низко, всерьёз. Корф, секунду помедлив, поклонилась следом.

— Приветствуем Хозяина Грани Изумруда, — произнесла Стоцкая дрожащими губами.

— Пётр Алексеевич, — просипел Гудимов, которого Сема всё ещё держал за грудки. — Отпустите, прошу вас. Я обязан был удостовериться.

Я кивнул Семе. Концы в голове уже начинали сходиться, и то, во что они сходились, мне не больно-то нравилось.

[Милый. Кажется, к нам пришли по адресу.]

Наверху, в кабинете, я усадил их на стулья, сам сел за стол и приготовился слушать. Свет я оставил приглушённым: лица в полутени читаются хуже, зато и собеседник меньше следит за своим.

Рассказывал в основном Гудимов, а женщины лишь добавляли. И чем дальше он говорил, тем тише делалось в комнате…

— Нынешней эпохе, Пётр Алексеевич, около полутора тысяч лет. Её называют Рассветом. А до неё был Серебряный век, и от него остались реликвии, рядом с которыми всё, что умеем мы — это ремесло подмастерья. На заре Рассвета землями, что сейчас именуются Российской Империей, правили восемь древних родов. И у каждого рода был свой артефакт наследия с Гранью: регалия Хозяина и опора его силы, перелитая из реликвии Серебряного века. Их переделывали веками, каждый род под себя.

— Единственный до сих пор уцелевший и не только сохранивший свое могущество, но и приумноживший его, — продолжила Корф. — Это род Диамантовых. Вам он может быть известен под именем Романовы — императорская семья.

— Остальные сгинули: войны, усобицы, резня между своими. Какие-то линии угасли за столетие, какие-то держались дольше. Род Смолиных вымер бесследно, до последнего человека, и Грань его утрачена. Но у прочих кровь не прервалась. Остались потомки. Дальние, перемешанные с простыми родами.

— И эти потомки собрались в общество. В Ложу Граней. Потомки шести родов, без династии и без Смолиных. Вход по приглашению, свои правила, свои отделения в больших городах. Мы ищем своих, Пётр Алексеевич. Потомков, которые не знают о своей крови. И ищем Грани, которые лежат неузнанными.

— Сколько же их найдено? — поинтересовался я.

— До недавнего времени мы знали три. Жемчужная Грань рода Перловых и топазовая Грань Хрисолитовых. И еще третья, аквамариновая Грань Лазоревых. Вот эта наша давняя рана. — Гудимов поморщился. — Камень есть, а силы в нём нет: артефакт, оправа, в которой Грань только и работает, утрачен много лет назад, а с самим Хозяином вышла история тёмная и невесёлая. Считайте, что эта Грань у нас и есть, и нет её вовсе.

— Интересно выходит, — подметил я вслух.

— А месяц назад мы почувствовали новую. Четвёртую. Изумрудную, перстень. — Гудимов подался вперёд, и глаза его блеснули. — Кто-то открыл тайник, сохранившийся с времен, когда Смарагдовы еще были сильны, и сумел пробудить камень и привязать его к себе. След был слабый, мы месяц вели его по городу. Он привёл сюда.

— А карточка?

— Старый способ удостовериться. Огонь рода. Он узнаёт кровь и привязку и не ошибается никогда. — Гудимов покосился на свою ладонь и впервые за вечер усмехнулся. — Обычно карточку человеку дают, а не вкладывают силой. Прошу простить мне эту вольность, но это была вынужденная мера. Чтобы Грань нашлась, да ещё сразу с живым Хозяином, который поднял её своей рукой, не зная о Ложе… такого не бывало никогда.

Дальше пошло то, чего я и ждал.

— Через четыре дня Грозовская Грань собирается в клубе, — сказала Стоцкая. — Это закрытый дом, только для своих. Собрание будет в честь обретения перстня. Мы просим вас прийти, Пётр Алексеевич. Одному, без сопровождающих: таков порядок.

— И что от меня ожидается? Клятвы, взносы, обеты? — сразу спросил я.

— Ничего, — Корф позволила себе улыбку чуть теплее стеклянной. — Вы Хозяин, а не проситель. Это Ложа будет искать вашего расположения, не наоборот. Придите, посмотрите на нас. Решать вам и только вам.

— Кто у вас принимает решения?

— Глава Грани. Вы познакомитесь с ним на собрании.

Я кивал, запоминал. Но был один момент, который я должен был сразу прояснить:

— Привязку перстня можно снять? Чисто теоретически. Передать его, скажем, другому потомку.

Пауза вышла короткая, но она была. Они явно поняли, к чему я спросил. Гудимов посмотрел на меня, и по лицу его прошло выражение, которого я не сумел прочитать до конца. Что-то в нём было от сожаления, а что-то от очень старого, привычного знания.

— Можно, — сказал он. — Смертью носителя. Иного способа нет.

— Понятно, — сказал я. — Благодарю за откровенность.

Проводив их вниз и заперев за ними дверь, я постоял у прилавка. Пепел от карточки так и лежал на половицах тёмным пятном.

Считать я умел. Если рядовых членов в одном Грозове десятки, то в столице их сотни. У рода Смарагдовых тоже немало членов.

Перстень, по их сведениям, лежал в тайнике для кого-то из них, ждал много лет, и тут на него возьми и свались двадцатитрёхлетнее недоразумение с лавкой на набережной. А снимается перстень, как мне любезно объяснили, вместе с жизнью.

[Я бы на их собрание не ходила.]

— Я бы тоже, — сказал я. — Но уже поздно. Они меня нашли, и спрятаться обратно я уже не могу. Кто не играет, тем играют. Будем значит играть.

Четыре дня спустя, собираясь, я снял перстень и убрал его в тайник под полом мастерской. Идти в гнездо Ложи с их же святыней на пальце было бы слишком щедрым подарком.

Часы я, однако, взял: канал с Лавкой стоил любого риска, а рубин в крышке за камень рода там сочтёт разве что тот, кто станет разглядывать его в упор. Слишком велико было бы совпадение. Я опустил их во внутренний карман жилета, поглубже, и пристукнул сверху ладонью.

[Веди себя там прилично. И ешь что-нибудь, эти приёмы всегда длиннее, чем кажутся. Хотя нет. Лучше ничего не ешь. И ничего не пей.]

— Слушаюсь, — улыбнулся я уголком рта и пошёл за пальто.

Клуб стоял в тихом переулке: тяжёлый особняк без вывески, окна в плотных шторах, у дверей фонарь и двое в одинаковых тёмных шинелях. Когда мы подошли, один из двоих вгляделся в меня и тут же открыл дверь со словами:

— Добро пожаловать, Петр Алексеевич.

Это скорее напрягало, чем было приятно. Благо, кроме этого он не сказал ничего и я спокойно прошел внутрь. Тут все выглядело дорого и было негромко.

Дубовые панели, ковры, глушащие шаг, потолки в два человеческих роста; зал, в котором человек сорок по моей прикидке, и все они обернулись на меня, когда я вошел.

Я пошёл сквозь них, раскланиваясь, и приглядывался. У каждого, у всех до единого, было при себе по камню. Не как украшение, а одним предметом: у кого брошь, у кого кулон, у кого булавка в галстуке.

Белый жемчуг, оранжевый янтарь, синий аквамарин, красный рубин, жёлтый топаз. Зелёных камней я насчитал три, и владельцы их стояли в разных концах зала.

Знакомиться ко мне двинулась вся толпа сразу, и пошло как по писаному. Только вот представители изумрудной грани пока не спешили.

— Дольский, Эраст Поликарпович, — представился господин с топазовой булавкой, мягкий, ухоженный, с банкирским рукопожатием обеими ладонями. — Безмерно рад. Если вашей Лавке когда-нибудь понадобится кредитная линия, любые условия, без формальностей.

— Стахович! Илья Стахович, — пророкотал широкий человек с рубиновой печаткой, стискивая мне руку. — Заводы Стаховича, слыхали? Литьё, прокат. Понадобится металл, особые сплавы, что угодно, день и ночь для вас открыто!

— А я ведь ваш коллега, — доверительно сообщил сухонький старичок с янтарным кулоном. — Артефактная лавка на Мельничной, тридцать лет торгую. Как же я рад, что это оказались вы, голубчик. Я ведь к вам и заходил однажды, посмотреть, кто таков. Обращайтесь запросто, по-соседски.

И так далее, и так далее… Мне жали руку, мне предлагали кредит, металл, протекцию, ложу в опере и домашнего доктора. Люди, видевшие меня впервые в жизни, светились мне навстречу, как родному племяннику, приехавшему в гости.

[Милый, я понимаю, что ты и сам видишь. Но я скажу. Когда столько чужих людей разом тебя любят, проверь, на месте ли бумажник.]

Я улыбался, благодарил и держал спину. Враждебности я бы не испугался: это честная вещь, с ней понятно, как быть. А вот эта дружная, без единой фальшивой ноты сыгранная любезность настораживала меня всерьёз. Так встречают вещь, которая всем нужна.

В какой-то момент гул стих сам собой, и по тому, как он стих, я понял, что выходит хозяин.

Он был грузен. Тяжёлый, оплывший книзу человек за пятьдесят, с полным лицом и совершенно не подходящими к этому лицу глазами: маленькими, быстрыми, цепкими. Двигался он с ленцой большого зверя, которому некуда торопиться. В зажиме для галстука у него сидела крупная белая жемчужина.

— Граф Залесский, — шепнул мне под руку давешний старичок с янтарём. — Сильвестр Аркадьевич. Глава нашей Грани, род Перловых. Двенадцатый год бессменно.

Граф встал посреди зала, обвёл собравшихся взглядом и заговорил. Голос у него был под стать корпусу, низкий и плотный, и нёс через зал без всякого усилия.

— Друзья мои. Я не любитель речей, и вы это знаете. Скажу коротко. Века мы собираем то, что осталось от наших родов. Имена. Кровь. Память. И то, что дороже памяти. — Он выдержал паузу. — Жемчужная Грань вернулась к нам двести шестьдесят лет назад. Топазовая сто сорок один год. Третья, аквамариновая, нашедшаяся первой еще когда Империя не была Империей, обернулась бедой, о которой здесь знают все и не любит говорить никто. С тех пор мы стояли на месте, и многие из нас успели поверить, что новых не будет вовсе. Сегодня я счастлив сказать им: будут. Найдена четвёртая из шести, Изумрудная Грань, и не просто найдена, а пробуждена, привязана, жива! Прошу приветствовать: Пётр Алексеевич Воронов, Хозяин Грани Изумруда!

Зал зааплодировал, негромко и дружно. Я наклонил голову в одну сторону, потом в другую.

А сам считал. Ложе ведомы три Грани. Жемчужная и топазовая, живые, при Хозяевах в столице. Третья, аквамариновая, есть, если я правильно понял Гудимова, больше формально, то есть использовать ее силу ее Хозяин не может без самого артефакта.

При этом в тайнике под полом мастерской лежал перстень, изумрудная Грань, четвёртая, та самая, ради которой меня сегодня и чествовали. В жилетном кармане тикали часы, и рубин в их крышке был Гранью Яхонтовых, о которой в этом зале не знал никто.

А серебряный браслет с пустым треугольным гнездом, тот, что я когда-то нашёл и отдал Илье, скорее всего приходился оправой той самой Аквамариновой Грани.

Выходило, что у меня одного было, по сути, столько же этих артефактов, сколько у всей Ложи вместе взятой. И весь зал, аплодируя, об этом не подозревал.

Говорить дальше остался граф, и из его слов, между здравицами, проступило для меня то, чего я не успел спросить у троих. Почему за века такая сила людей не собрала свои Грани сама.

Ритуал поиска, которым я нашел перстень, оказывается, бил недалеко, в пределах города или около того, и искать им можно, получается, лишь возя живую Грань с места на место, из губернии в губернию.

При этом рода, владеющие Гранями Жемчуга и Топаза, как выразился граф с тяжёлой усмешкой, «не пришли к согласию относительно очерёдности».

В переводе с графского это значило, что Перловы скорее закопают серьги, чем дадут другим искать с их помощью своё. Так они и сидели многие годы: с ключами и без единой двери, которую согласились бы отпереть друг для друга. Часы к тому же скорее всего экранировали силу спавшей до недавнего времени Лавки.

Вот тебе и тайное общество, настолько погрязшее во внутренних распрях, что не смогло отыскать за столетия то, что я нашел в первые пару месяцев в этом мире. Когда аплодисменты сошли на нет, мне, по всем законам жанра, было предоставлено ответное слово. Я вышел на середину и взял паузу, дав залу разглядеть меня как следует.

— Господа. Я в вашем кругу человек новый и говорить буду как новый: коротко и по делу. Мне не нужно долго слушать вас, чтобы понять: к большому сожалению для всех, и меня в том числе, за многие годы в этом зале накопилось множество конфликтов. Старые обиды, новые деловые разногласия, семейные распри — все это невозможно куда-то деть и просто отмахнуться — я это понимаю тоже. Но, как я и сказал, среди вас я новый человек. И у меня нет никаких предпочтений или, наоборот, антипатий. Если вам понадобятся мои услуги — приходите ко мне, если захотите что-то предложить мне, как деловому партнеру — приходите тем более. Насколько я успел понять, Хозяева Граней в вашей Ложе — далеко не последние люди. — По залу прошёл короткий смешок, и я переждал его. — Так давайте сделаем так, чтобы Ложа Грани в прекрасном городе Грозове, в котором, так уж получилось, появился новый Хозяин Изумрудной Грани, начала постепенно избавляться от всех противоречий, чему я постараюсь всячески способствовать. — Это был пряник, но, пожалуй, стоило показать и кнут. — Но хочу вас предупредить. Мое обещание радушия не означает, что это радушие будет сохраняться несмотря ни на что. И, если что, я буду полностью готов начать уже собственный конфликт с тем, кто посчитает, что моя молодость и неопытность могут стать причиной относиться ко мне несерьезно.

Секунду зал молчал. Потом захлопали, и захлопали уже не вежливо, а всерьёз. Правда, многие из них в этот момент скорее всего посмеивались над наивностью молодого парня, посмевшего так нагло говорить подобные вещи в лица акулам Грозова. Что же, посмотрим.

[Аплодируют. А мне почему-то захотелось пересчитать ложки.]

Да, Лад. Прекрасно тебя понимаю.

Официальная часть растворилась в фуршете, и общие любезности тут же начали отвердевать в конкретные дела. За год Лавка нажила в городе имя, и публика, как выяснилось, шла на вечер с готовым домашним заданием: справки обо мне навели все.

— У меня от деда шкатулка с секретом, никто вскрыть не берётся…

— Партия охранных контуров для конторы, двадцать штук, сроки не горят…

— У нас в имении орга́н, представьте, с тысяча сотых…

Я раздавал обещания посмотреть, записывал имена и чувствовал, как вокруг меня за один вечер нарастает сеть, какой иной мастер не наживает за десять лет. Каждая нитка этой сети была одновременно заказом и поводком, и я старался брать нитки так, чтобы заказов выходило больше, чем поводков.

Сквозь толпу ко мне пробилась пожилая дама с изумрудной брошью у горла, маленькая, прямая, с молодыми тёмными глазами.

— Верещагина, Аделаида Кирилловна, — сказала она и взяла меня за руку обеими руками, по-родственному. — Род Смарагдовых, голубчик, наш с вами род! Дайте-ка я на вас посмотрю. — Посмотрела, и глаза у неё заблестели. — Сорок лет я в Ложе. Сорок лет наш род ходит на эти вечера смотреть, как чествуют чужие находки. Я уж не чаяла дожить. Спасибо, что нашлись, Пётр Алексеевич. Вы кушайте, тут стерлядь хороша, и держитесь меня: я вам про всякого здесь расскажу такое, чего вам сам про себя не расскажет никто.

Она просидела при мне с полчаса, и щебет её стоил иного досье.

— Вон тот, с аквамарином, это Лапин, он Дольскому должен столько, что здоровается с ним раньше, чем тот войдёт. А эти две дамы в жемчугах друг с другом восемь лет не разговаривают, обе из-за места в правлении, и обе на него так и не сели… Кушайте, кушайте, я вам не мешаю.

Я кушал, слушал и мотал на ус.

Второй изумруд представляться не подошёл. Он стоял поодаль, у колонны: сухой господин лет пятидесяти, носил перстень с зелёным камнем на правой руке, бокал держал в левой, и смотрел на меня поверх него долгим, нехорошим взглядом. Когда нас случайно свело у стола, он слегка поклонился и отошёл к своей колонне.

— Это Тенишев, Олег Глебович, не обращайте внимания, голубчик, — шепнула Верещагина, проследив мой взгляд. — Он большой сторонник одного из Старейшин, так что вы ему как кость поперек горла. Но не переживайте, он безобидный. А вон там…

К концу вечера я знал Грозовскую Грань едва ли не лучше, чем иной её член. И чем яснее становилась картина, тем меньше она мне нравилась: слишком многим я тут был нужен и слишком по-разному.

Гости начали разъезжаться, когда ко мне неслышно подошёл распорядитель.

— Его сиятельство просит вас задержаться, — сказал он вполголоса. — На два слова.

Два слова граф говорил в отдельном кабинете, при коньяке, к которому сам не притронулся. Залесский усадил меня в кресло напротив, сел сам, и кресло под ним основательно охнуло.

— Говорить буду прямо, Пётр Алексеевич, без светской пудры, вы человек дела и я человек дела. — Он сцепил пальцы на животе. — Сегодня вам надавали просьб и обещаний на год вперёд. Я хочу, чтобы моё дело вы сделали первым.

— У очереди, Сильвестр Аркадьевич, есть начало, — сказал я. — И в начале её стоят те, кто обратился раньше. Чем вы намерены брать: чином или ценой?

Граф усмехнулся одними глазами.

— Ценой. И цена моя такая, какой вам никто здесь не даст. — Он подался вперёд, и кресло охнуло снова. — К вам поедут знакомиться столичные Старейшины Грани Изумруда. Собственно, они уже поехали, так как о перстне им уже сообщили. И вы пойдете на эту встречу слепым: вы не знаете ничего о них. А я знаю. Сделайте моё дело первым, и перед их приездом вы будете знать о них всё, что знаю я: чего ждать, чего опасаться и о чём они вам не скажут ни при каких обстоятельствах.

Вот, значит, как. У сегодняшнего радушия имелось дно, и хозяин дома только что, не торгуясь, показал мне его краешек: сам факт, что о Старейшинах надо знать, «чего опасаться», стоил всех вечерних улыбок.

— Хорошо, согласен, — ответил я. — Что за дело?

— Не здесь. — Граф поднялся, давая понять, что разговор окончен. — Приезжайте ко мне в поместье. Скажем, через три дня, я пришлю адрес и подорожную. И вот ещё что, Пётр Алексеевич. — Он посмотрел на меня своими маленькими цепкими глазами, и взгляд этот был уже без всякой усмешки. — Дело может оказаться опасным. Подготовьтесь как следует. И я говорю это не для красного словца.