Глава 19

Ярмарка заняла городской парк целиком. Поверх заснеженных аллей развернулись ряды балаганов и палаток, между столбами повисли гирлянды флажков, выцветших за много зим, и флажки эти трещали на ветру.

Над лотками стоял дым: в одних пекли, в других кипятили сбитень в медных баках. Пахло жжёным сахаром и горячим тестом. Где-то в глубине рядов играла шарманка, перекрикивались зазывалы, и у жаровен грели руки те, кто уже нагулялся. По расчищенным дорожкам в обе стороны стекал народ, нарядный, по-воскресному неторопливый.

Мы вошли вчетвером со стороны набережной: я под руку с Варей, за нами Ася с Сёмой. У самого входа кувыркались акробаты в коротких полушубках с блёстками; снег под ними был затоптан до самого льда, и сальто они крутили с него, как с трамплина.

Чуть дальше фокусник тянул из рукава бесконечную алую ленту, и мальчишка в первом ряду заглядывал ему за спину, проверяя, где у ленты конец. Возле дощатого помоста кривлялись двое клоунов, и детвора вокруг визжала от восторга.

— Сначала еда, — сказал Сёма и потянул носом в сторону лотков.

— Мы час назад завтракали, — сказала Ася.

— Так то завтрак.

— А это что будет?

— А это ярмарка, — со всей важностью ответил Сема.

Ася открыла рот, подумала и закрыла: крыть было нечем.

— Давай сначала все-таки аттракционы? — просто предложила она.

— Ладно. Еда никуда не денется, — мирно согласился Сёма, помолчав. — Я подожду.

— По рядам еда встретится первой, еще на подходе к аттракционам, — подытожил я.

— Вот видишь, — сказал Сёма Асе, тут же снова вернувшись на свои старые рельсы.

Шарманка тем временем доиграла одно и завела другое, такое же.

[Слышишь шарманку, милый? Вторая труба западает. Её лет десять никто не чинил, бедную.]

Я усмехнулся. Варя поймала усмешку и подняла бровь.

— Что?

— Шарманка фальшивит, — сказал я чистую правду. — Профессиональное.

— И тебя это веселит?

— Меня это умиляет. Столько лет не чинена, а играет.

— Сейчас ты пойдёшь её чинить.

— Удерживай меня.

Варя взяла меня под руку покрепче, и мы пошли по рядам, никуда не торопясь: торопиться в этот день было некуда. Сёма шёл первым, и толпа расступалась перед ним сама, а мы двигались следом, как за плугом. Зазывалы кричали с обеих сторон разом, и каждый обещал такое, чего больше нигде во всём свете не покажут.

Силомер встретился первым: дощатый помост, столб с разметкой до самого верха и тяжёлый молот на длинной рукояти. Колокол на верхушке был начищен до сияния: звонил он, судя по всему, нечасто.

Удар по наковальне подбрасывал груз вверх по столбу, и кому хватало силы, у того груз доставал до колокола на верхушке. Вдоль разметки шли надписи, от обидного «Попробуй ещё» внизу до «Богатырь» под самым колоколом. Смотритель зазывал прохожих:

— А ну, кто силён! Колокол звонит, ярмарка слышит, приз даём!

— Иди, — сказала Ася Сёме.

— Зачем?

— Затем. Хочу посмотреть.

Сёма посмотрел на столб с сомнением, на молот с уважением. Молот он взял так, как берут чужой инструмент: осторожно, примеряясь к весу. Перехватил рукоять раз и другой, повернулся к смотрителю.

— Бить сильно? — спросил он.

— Бей, милок, как умеешь, — разрешил смотритель.

Зря он это сказал.

Груз взлетел по столбу и грянул в колокол так, что тот завертелся вокруг оси. Планку с отметкой рекорда снесло, сам груз заклинило под верхушкой, и внутри столба отчётливо хрустнуло. Эхо пошло гулять по рядам. От соседних лотков начали оборачиваться, и вокруг помоста стала собираться публика: даровое представление на ярмарке чуют издалека.

Смотритель схватился за голову.

— Сломал! Ну кто ж так бьёт, оглашенный!

— Я не ломал, — виновато сказал Сёма и аккуратно прислонил молот к помосту. — Просто ударил.

[Надеюсь, колокол им было не очень жалко.]

— А рекорд? — спросила Ася. Голос у неё подрагивал. — Рекорд-то он побил?

— Рекорд! — смотритель всплеснул руками. — Да у меня тут механизм, барышня! Где я вам посреди зимы мастера найду?

Мастер стоял прямо перед ним. Руки у меня по старой памяти чесались заглянуть внутрь: судя по звуку, там соскочила собачка храповика, работы на полчаса. Но чинить ярмарочные силомеры в свой выходной я не нанимался, а потому просто отсчитал ему на починку. Смотритель повеселел на глазах, пересчитал и спрятал деньги куда-то в недра кармана.

— Засчитан рекорд! — объявил он во всеуслышание. — Засчитан, и побьют его нескоро! Только… не пытайтесь больше, пожалуйста.

Публика одобрительно загудела. Из задних рядов попросили повторить. Смотритель замахал руками так, что чуть не слетела шапка.

Ася отвернулась и давилась смехом в варежку.

— Сёма, — сказала она, отсмеявшись, — ты первый человек на моей памяти, которого так вежливо попросили больше не быть сильным.

Сёма пожал плечами. Спорить с очевидным он не привык.

Зал кривых зеркал стоял через два балагана: дощатый коридор, обитый изнутри тёмной тканью, и дюжина зеркал в простых рамах. В первом же стекле Варя вытянулась под потолок, а я расплющился в лепёшку. У следующего мы поменялись: я взлетел верстой, Варя осела вширь, и муфта у неё сделалась размером с бочку.

Дальше нашлось зеркало, в котором моя голова уезжала в плечи целиком, и зеркало, в котором ног у меня стало заметно больше двух. Висело среди них и одно честное, обычное: возле него никто не задерживался. В широком угловом зеркале мы с Варей поместились вдвоём, и вышла пара хоть куда, оба изгибающиеся волной, будто пустынные миражи.

— В целом похоже, — оценила Варя, после чего не выдержала и засмеялась в голос, запрокинув голову. Такой её смех я слышал редко и про себя отметил, что надо бы почаще ее смешить.

Марину я водил в такую же зеркальную комнату лет сорок назад, в другой жизни. Дочь тогда дохохоталась до икоты, и уводить её пришлось за руку, спиной вперёд: отворачиваться от зеркал она отказывалась.

Сёма в одном зеркале вышел толстым коротышкой, в соседнем совсем уж колокольней, и долго переводил взгляд с одного отражения на другое, выбирая, которое обиднее. Ася за его спиной отражалась сразу в двух зеркалах, и оба ей не нравились.

— Не смешно, — сказала она, глядя на себя, круглую.

— Очень смешно, — сказал Сёма, глядя туда же.

— Сёма!

— Молчу.

Балаган по соседству был расписан черепами и зелёными рожами, и вывеска над входом обещала ужасы, от которых стынет кровь. Из дверей как раз выбирались две барышни, смеясь и держась друг за друга. Ася остановилась.

— Детский лепет, — заявила она.

— Тогда заходим, — сказал я.

Внутри было темно. Коридор петлял между фанерными стенами, под ногами поскрипывало, из глубины подвывало на два голоса, и второй голос явно простыл. Бутафория была простая: фанера, марля да фонарики за цветными стёклышками. Пугало это ровно настолько, насколько зритель сам соглашался пугаться.

Из первой же ниши нам навстречу вылетело нечто белое, в простыне и маске.

Ася взвизгнула. И тут же, со злостью, сообщила простыне:

— Привидений не существует!

Простыня, не ожидавшая отпора, убралась обратно в нишу.

Из-за поворота высунулось второе, с зелёными светящимися глазами.

— Привидений! Не существует! — объявила ему Ася уже громче.

На очередном вое кто-то взял Асю сзади за плечо. Ася подпрыгнула, совершенно по-девичьи, чего я от нее слышал еще реже, чем от Вари заливистый смех, взвизгнула.

— Это я, — пояснил Сёма.

— Руку. Убери. Руку! — потребовала она.

К третьему пугалу она подходила первой, набрав воздуха заранее, и выкрикивала своё коронное заявление раньше, чем оно успевало высунуться. Четвёртое предпочло не высовываться вовсе. Где-то за фанерой простывший голос чихнул, сбился и завыл снова, но уже без души.

Сёма шёл позади всех, пригнувшись под низким потолком и старался держаться к Асе поближе. Места он занимал полкоридора, и ряженым приходилось протискиваться из ниш боком. Одному он от неожиданности сказал «извините».

Мы же с Варей шли как по музею. В самом тёмном колене коридора Варя нашла мою руку. Боялась она вряд ли, но руку я на всякий случай сжал. Первая же простыня, вылетев на меня, наткнулась на вежливый интерес и сникла.

— А подсветка хорошая, — вполголоса оценила Варя, разглядывая зелёные глаза в нише. — Стёкла подобраны со вкусом.

[Простыня и маска с фонариком. Милый, у меня в подсобке стоят вещи пострашнее.]

На выходе Ася поправила шапку, одёрнула пальто и сказала, ни к кому не обращаясь:

— Я же говорила. Детский лепет.

Голос у неё после коридора был заметно севший.

Сёма закивал, пожалуй, чересчур охотно.

Лоток со сластями нашёлся на углу ряда, и пах он на десять шагов вокруг. Печёные яблоки в карамели сидели рядком на лучинках, и карамель на морозе застыла до стеклянного блеска. Орешки в сахаре грелись на жаровне, кульки для них были свёрнуты из старых афиш.

На моём кульке значилось «…небывалое предст…», и обрывалась афиша на самом интересном месте. Сёма навис над всем этим богатством и взял два яблока сразу. С первым он расправился, пока лавочник заворачивал орешки, и Ася молча отобрала у него второе, про запас.

Лавочник, шустрый малый в фартуке поверх тулупа, посчитал скороговоркой, ссыпал мне в ладонь медь и повернулся к следующему покупателю. Меди не хватало ровно на полтину.

Я взвесил монеты на ладони. Считают скороговоркой там, где не хотят, чтобы пересчитывали: эту науку я выучил задолго до этого мира.

— Любезный… — начал я.

Сёма молча шагнул и встал у меня за плечом. Тень от него легла на весь прилавок.

Лавочник поднял глаза, потом поднял их ещё выше, похлопал фартук и нашёл полтину с такой скоростью, словно всё это время держал её наготове.

— Обсчитался, — сказал он несчастным голосом.

— Бывает, — посочувствовал я.

Шатёр гадалки стоял чуть на отшибе, между рядом и старыми липами парка: полосатый, с расшитым звёздами пологом и жестяной луной на шесте. Вывеска обещала судьбу и тайны сердца, причём буква «д» в судьбе смотрела в другую сторону, что было не так чтобы сильно заметно, но цепляло мой глаз хуже любой орфографической ошибки.

Из-за полога тянуло свечным дымом, доносился голос нараспев, слов было не разобрать, и в такт ему позвякивал бубен: внутри уже кому-то ворожили.

Магию в этом мире чинили и продавали на вес, её можно было взвесить, измерить щупом и внести в опись. Но будущим торговали здесь ровно те же люди, что торговали им в моём прежнем мире, и ровно с тем же успехом.

[Спроси у неё, что у тебя сегодня на ужин, милый. Проверка дешёвая, зато безотказная.]

Полог откинулся и выпустил немолодую купчиху, очень довольную. Бубен внутри смолк, переводя дух.

— Чушь же, — сказала Ася, останавливаясь у полога.

— Чушь, — согласился я.

— Полная, — подтвердила Ася с удовольствием. — В том и смех. За правду я бы полтину пожалела. Сёма, пошли зайдём.

— Ась. — Сёма попятился и упёрся спиной в соседний лоток. — Может, не надо? Бабка вон. С бубном.

— Бубен тебя не съест.

— Бубен-то не съест… — Сёма помялся. — А вдруг она чего узнает?

— Что узнает? — нахмурилась колдунья.

— Ну. Чего не надо…

— Сёма. Она всем одно и то же поёт!

Сёма вздохнул так, что качнулся полог, и сдался.

— А вы? — спросил он у нас с надеждой, как зовут с собой свидетелей.

— Я в судьбу не верю, — сказала Варя. — Скучно жить, если всё заранее решено. И вон там тир. — Она смотрела через дорожку, где у соломенных щитов раздавали луки. — Лучный. Пойдём? Я сто лет лука в руках не держала.

— Мы к тиру, — сказал я Асе. — Встретимся здесь же.

— Угу, — Ася уже приподнимала полог гадалки. — Сёма!

Полог опустился за ними, и изнутри сейчас же зачастил бубен.

— Бедный Сёма, — сказала Варя, когда мы отошли.

— Ничего. Ася его в обиду не даст. Она это дело никому не уступит.

Тир оказался нехитрым: три соломенных щита с бумажными мишенями да связка гнутых луков на барьере из жердей. Стрелы были ученические, с тупыми наконечниками, и солома вокруг мишеней была избита ими в труху.

За три попадания в яблочко полагался приз, о чём сообщала табличка над щитами; писал её, судя по почерку, человек, уверенный, что трёх в яблочко не бывает. Смотритель в заячьем треухе выдал нам по пять стрел и отступил от греха в сторонку.

Луки были казённые, гнутые кое-как. У моего тетива стояла с перекосом, и я первым делом её поправил: не удержался.

Стрелять это, впрочем, не помогло. Первая стрела ушла выше мишени. Вторую я положил по левому краю, третью по правому, к четвёртой я, кажется, начал понимать, чего лук от меня хочет, но пятая снова ушла куда-то вверх.

— Не ваше, — посочувствовал смотритель.

— Не моё, — согласился я.

Варя взяла лук. Повертела в руках, примерилась. И вдруг встала в стойку, поставленную явно не вчера: спина ровная, локоть точно на линии. Пальцы сами нашли тетиву, плечи опустились. Выдох, и тетива щёлкнула.

Стрела легла в кольцо у самого центра.

Варя посмотрела на мишень. Потом на лук в своих руках.

— А не забылись уроки, — сказала она тихо.

Наложила вторую стрелу, уже не примериваясь.

Вторая воткнулась рядом. Третью она послала почти не целясь, и смотритель крякнул: третья встала ещё ближе к центру. Четвёртая и пятая встали туда же.

Смотритель привстал и оживился ещё на второй стреле, после четвёртой заёрзал, а после пятой сдвинул треух на затылок и почесал макушку.

— Девушка, вы, часом, не из цирка? — поинтересовался он.

— Что вы. — Варя опустила лук и посмотрела на мишень с тем же недоумением, что и он. — Мне в детстве давали уроки: осанка да немного стрельбы. Несколько занятий. Я была уверена, что всё забыла.

— Оно и видно, что забыли, — смотритель покосился на мишень. — Кучно-то как забыли.

[Милый, не вздумай с ней ссориться. Еще одного хозяина я могу и не найти.]

Я кашлянул в кулак, сдерживая смех. Варя, кажется, отнесла это на счёт мороза.

Выигрыш смотритель выдал со вздохом: бумажку с печатью, по которой у сладкого лотка полагался кулёк орешков. Отдавал он её так, словно отрывал от сердца.

— Заходите ещё, — сказал он без всякой радости.

За орешками вернулись к тому же лавочнику. Узнал он нас ещё на подходе, печать на бумажке изучил с обеих сторон. Я взял приз, и дополнительно купил ещё один кулек орешков, и сдачу лавочник на этот раз пересчитал при нас дважды, вслух.

К шатру мы подошли вовремя: Ася как раз выныривала из-под полога, мрачная. Сёма выбрался следом, согнувшись в низком проёме, красный, и принялся изучать снег у себя под ногами.

— Ну? — спросил я. — Что говорит судьба?

— Чушь, — отрезала Ася.

— Это было ясно заранее. Подробности?

— Перебьёшься.

— Полтину-то она хоть отработала?

— Трижды, — сказала Ася с чувством. — Такого вранья я давно не слышала. Свечки, бубен, рука над блюдцем. Голосом завывает.

— Сёма? — перевел я на него взгляд.

Сёма покраснел гуще и посмотрел на Асю. Ася закатила глаза.

— Ладно. Всё равно вытянешь. — Она кивнула на шатёр, набрала воздуха и выдала скороговоркой: — Мне эта провидица нагадала, что я сегодня же разденусь перед незнакомым мужчиной.

Варя прыснула и тут же сделала серьёзное лицо. Получилось не сразу.

— А Сёма, — закончила Ася с мстительным удовольствием, — сегодня же поцелует незнакомую женщину.

— Я не буду, — твёрдо сказал Сёма.

— Конечно, не будешь, — успокоила его Варя.

— До конца дня, заметьте, — Ася подняла палец. — Не когда-нибудь, а сегодня. Во размах у женщины.

— За полтину двоим пообещали столько, сколько иной роман не даёт за четыре тома, — сказал я. — Щедрая!

Смеялись все, кроме Сёмы. Сёма размышлял.

— О чём задумался? — спросил я.

— Я не задумался, — сказал Сёма, подумав.

[Шарлатанство, как и было сказано. Но за Сёмой я бы сегодня приглядывала.]

Я поперхнулся орешком.

Орешки пошли по кругу, и про гадалку забыли раньше, чем опустел кулёк.

За рядами, на утоптанной площадке, собиралась толпа: давали огненное представление. Над головами летали горящие факелы, и время от времени поверх толпы с гулом распускалось рыжее облако, на секунду перекрашивая снег в закатный цвет. Сёма вытянул шею.

— Глядите, как плюётся! — указал он.

— Огонь как огонь, — сказала Ася, но Сёма уже тянул её за рукав, и она пошла, всем видом показывая, какое это одолжение. Вдвоём они протолкались в первый ряд. Мы с Варей пристроились следом.

Двое жонглёров перебрасывались факелами через головы друг друга. Закончили они разом, погасив огонь о снег, раскланялись, и на круг вышел третий: голый по пояс, блестящий от пота или, возможно, от какой-то жидкости, препятствующей ожогам, с оплетённой бутылью в руке.

Он отхлебнул, поднял факел, и над кругом развернулось первое облако пламени. Толпа ахнула, качнулась назад и тут же, по ярмарочному закону, подалась вперёд вдвое плотнее прежнего. Облака пошли одно за другим, каждое выше предыдущего, и Сёма ухал вместе со всеми, приоткрыв рот.

Пахло горючим, резко и знакомо: в прежней жизни так пахла паяльная лампа. Сзади поджимали, каждому хотелось ближе к огню. Варю я на всякий случай придержал за локоть. Ася стояла со скрещенными руками и смотрела на всё это вполглаза.

Сёма наклонился к Асе что-то сказать. Она повернулась к нему, и в этот самый момент сзади навалились в очередной раз. Я видел, как это случилось, но сделать не успел ничего: между нами было два ряда плеч.

Асю вытолкнуло вперёд, к самому кругу, ровно когда огнеглотатель запрокинул голову и выплюнул очередное облако. Несколько капель сорвались мимо факела и осели тёмными точками на её пальто.

Пола занялась сразу в двух местах. Варя ахнула и стиснула мой локоть. Передние ряды отхлынули от круга.

Ася, впрочем, не растерялась. Рванула пуговицы и сдёрнула горящее пальто с плеч. Швырнула его в снег, прямо под ноги огнеглотателю, и тот так и застыл, с бутылью в руке и с полным ртом.

Сёма подоспел через секунду и аккуратно затоптал то, что ещё дымилось. Пламя пошипело в снегу и погасло. Огнеглотатель, опомнившись, осторожно сплюнул горючее в сторонку.

— Барышня! — старший труппы, в куртке поверх трико, подбежал первым и запричитал на всю площадь. — Барышня, голубушка, простите дураков! Ветром снесло, сами видели, ветром! Целы? Не обожгло?

— Цела, — процедила Ася таким голосом, что старший на всякий случай отступил на шаг.

— Мы возместим! До копейки возместим, вот, извольте! Пять лет работаем, ни искры мимо, ни единой искры!

Деньги он совал не считая. Ася их взяла и пересчитала, не сходя с места. Белая от злости, она подняла пальто, накинула на плечи и двинулась на выход, и толпа вокруг неё раздалась сама собой, без подсказок.

— Ася, — сказал я, когда мы отошли, выждав ровно столько, сколько требовало приличие. — Не хочу показаться суеверным. Но ты только что разделась перед незнакомым мужчиной.

— Совпадение, — буркнула Ася.

— Конечно, совпадение.

К выходу пошли вдоль ряда у проезжей дороги, между лотками. Ася понемногу отходила: деньги труппы оттопыривали карман, и вид после того, как она осознала произошедшее полностью и на трезвую голову, у неё сделался почти довольный.

— Совпадение, — сказала Ася снова, ни к кому не обращаясь.

— Совпадение, — согласился я снова.

— Бывают же совпадения, — поддержал Сёма.

— Вот только попробуйте переглянуться, — буркнула Ася.

Переглядываться мы не стали: себе дороже.

— Я бы на вашем месте до полуночи поостереглась, — сказала Варя Сёме самым светским тоном.

— Я остерегаюсь, — серьёзно ответил Сёма.

— Пальто, положим, совпадение, — рассуждал я дальше. — Но со второй половиной пророчества выйдет осечка. Сёма у нас человек серьёзный, целоваться с незнакомками не станет.

— Не стану, — подтвердил Сёма.

— Вот. Так что все в порядке.

Ася открыла рот, чтобы ответить, но тут сзади послышался дробный топот, и сейчас же закричали.

Я обернулся. По проезду, взрывая снег, с ржанием неслась лошадь без седока, с оборванным поводом, и мчалась она прямо на нас. Народ брызнул от неё к лоткам.

Мы шарахнулись в стороны кто куда. Я дёрнул Варю за собой, к шатрам. Ася метнулась за нами. Лошадь прошла точно между Асей и Сёмой, обдала обоих снегом из-под копыт и унеслась дальше по проезду.

Сёма же отпрыгнул не в сторону центра парковой дороги, а к обочине. И вышло так, что в этот момент мы проходили мимо лотка мастера ледяных скульптур, где среди прочих фигур красовалась девушка в полный рост, прозрачная до синевы.

Её Сёма и снёс, всем телом, с разгона. Оба ухнули за обочину, в мягкий сугроб, со звоном и хрустом, и осколки брызнули по снегу. Шапка с Сёмы улетела отдельно и дальше всех. У девушки отломились обе руки. Сам он приземлился сверху, лицом к её лицу: нос к носу и губы к губам.

Над ярмаркой на секунду стало тихо. Потом грохнул хохот. Хохотала, кажется, вся улица.

Сёма барахтался в сугробе и никак не мог подняться: руки проваливались в снег. Подняться ему удалось с третьей попытки. Встал он мокрый, в снегу с головы до пят и с таким лицом, что хохот вокруг только окреп. Варя прижала ладони ко рту и переводила взгляд с него на скульптуру. Плечи у неё тряслись.

Мальчишка лет восьми принёс Сёмину шапку, держа её перед собой, как трофей, и был вознаграждён орешками.

Подошёл мастер, пожилой, с пешнёй на плече. Оглядел обломки, потом Сёму. Поднял отломанную руку, повертел и положил рядом с хозяйкой.

— Танцевать с ними пробовали, — сказал он. — А целоваться при мне ещё никто.

Я потянулся было за бумажником, но мастер отмахнулся:

— Да чего там. Воды наморожу, новых нарублю. Зато будет что рассказать.

— Я нечаянно, — сказал Сёма сверху вниз.

— Да уж видели, что не свататься лез.

Я повернулся к Асе и кивнул на ледяную девушку, лежавшую в сугробе без обеих рук.

— А вот и поцелуй с незнакомкой.

— Да иди ты, — сказала Ася.

— Заметь, я в гадание по-прежнему не верю. Это просто совпадение.

— Иди. Ты.

* * *

Трое вошли в Лавку под вечер, когда я заканчивал с дневными заказами, и я поднял глаза от прилавка раньше, чем звякнул колокольчик: такую публику слышно было по шагам.

Впереди шла молодая женщина, лет под тридцать. Взгляд её прошёлся по полкам и по мне, всё взвесил и убрал в память. За ней ступал пожилой господин, прямой, как линейка, с лицом человека, которого всю жизнь слушали не перебивая. Замыкала дама лет сорока пяти, в дорогой шубе, с улыбкой светской и холодной, как стекло витрины.

— Добрый вечер, — сказала молодая. — Меня зовут Эвелина Стоцкая.

— Прохор Ильич Гудимов, — представился пожилой.

— Зинаида Матвеевна Корф, — сказала дама.

Без титулов, без должностей.

— Пётр Алексеевич Воронов, — ответил я. — Чем могу служить?

— У нас деловое предложение, Пётр Алексеевич, — заговорил Гудимов. — Мы представляем общество, заинтересованное в поставках артефактов определённого рода. Ваша мастерская нам рекомендована. Подробности здесь.

Он достал из внутреннего кармана визитную карточку и протянул мне через прилавок. Плотный кремовый картон, тиснение. Я потянулся за ней почти машинально, как тянулся за тысячами визиток до того…

[Стой! Не трогай!]