Глава 18

Мужчина сказал это ровно, заранее отрепетированными словами, и оттого вышло только страшнее.

— Избавиться от неё не пробовали, надеюсь? — уточнил я.

— Боюсь. — Он ответил сразу, просто, без стыда. — Думал и в печку, и в реку. А если она мне ответит? Если связь работает в обе стороны и по ней ударит назад, в меня? Я её лишний раз пальцем тронуть боюсь. А с собой ношу, потому что без неё ещё хуже: места себе не нахожу, как будто что-то своё забыл и не помню где. — Он усмехнулся криво. — Видите, до чего дошло. Ношу при сердце вещь, которой боюсь до холодного пота.

[Не отпускай его ни с чем, милый. Жечь и топить такое и вправду нельзя. И страх его, возможно, не пустой.]

Это я уже видел и сам. Я закрыл книжку, и Мерцалов выдохнул так, словно я притворил дверь, из которой дуло.

— Вы правильно сделали, что не стали пытаться нее уничтожить. Присядьте, Антон Григорьевич. — Я указал на стул у окна. — Мне нужно посмотреть её в мастерской, на инструменте. Это займёт время.

— Я подожду. — Он сел на самый край стула, не расстёгивая пальто. — Сколько нужно, столько и подожду.

В мастерской я положил её на верстак, под ровный свет рабочей лампы, и вставил монокль.

Контуры открылись во всю глубину, слой за слоем, и стало видно то, о чём снаружи я только догадывался. Верхний ярус был письменный: разбор речи и укладка слов в строки, изящная плотная работа, на которую при иных обстоятельствах я бы залюбовался.

Ниже лежал ярус памяти. А под ним, у самого переплёта, тонким сплошным полем шёл слой совсем иного рисунка. Не линии, а корневая сетка, мелкая, ветвистая, и вся она была обращена наружу, к той самой нити, что тянулась сейчас сквозь стену, к человеку на стуле в моём торговом зале.

[Ну вот, теперь и ты видишь её целиком. Давай разбираться, милый.]

— Питание смотри, — сказал я, ведя монокль вдоль корневого слоя. — Накопителя нет. Совсем.

[Да. Она пьёт энергию из него напрямую. Понемногу, ровно столько, сколько уходит на письмо. Он для неё и чернила, и перо, и читатель заодно.]

— Видела когда-нибудь такое?

Пауза вышла длинная. Для Лавки, которая помнит каждую вещь, когда-либо прошедшую через её полки, очень уж длинная.

[Нет. Артефакты на жизненной силе через меня проходили, и не раз. Но те брали силу как плату за работу: отдал и свободен. А эта ею живёт. Это не механизм с приводом, милый. Это скорее… как растение, и растёт оно на нём.]

— Тогда главный вопрос. Страницы кончатся, письмо остановится. Что станет с ним?

[Не знаю. И именно поэтому я не стала бы отмахиваться от его страха. Посмотри сам, как глубоко вросли корни: связь двусторонняя, плотная. Может быть, книжка просто уснёт, и он отделается тоской. А может быть, он прав, и обрыв письма станет обрывом всего. Я бы не ставила его жизнь на «может быть».]

— Я тоже.

Я отложил монокль, и без него книжка снова стала просто красивой дорогой вещью, в которой неторопливо, изнутри, проступали строчки. Заглянул внутрь. Страница заполнялась ожиданием Мерцалова: как он сидит на краю стула в чужом магазине, считает удары часов и запрещает себе вставать и подслушивать под дверью мастерской.

— Хорошо, — сказал я. — Пойдём по порядку.

[Тогда я начну с очевидного, чтобы сразу его не похоронить. Самый первый вариант — разорвать связь. Не годится. Нить вросла в его энергетику, ты корни видел. Рвать придётся по живому. Может, не убьёт. Но что укоротит ему жизнь и подорвёт здоровье, почти наверняка.]

— Согласен, это не наш вариант. Тогда от обратного: не дать страницам кончиться. Дорастить ресурс. Грубо говоря, добавить бумаги.

[Отсрочка, но не решение. И отсрочка тёмная: я не знаю, из чего она станет доращивать бумагу. Если из него же, мы своими руками ускорим расход. Кормить такую вещь вслепую я не возьмусь.]

— Пересадить связь на другой носитель? Больший, с запасом страниц на три жизни?

[Пересадка живой связи на чужой носитель по риску едва ли лучше разрыва. Положишь один неверный слой, и получим тот же разрыв нити, только посреди операции. Слишком тонко, милый. Даже для нас двоих.]

Я встал и прошёлся вдоль верстака. Книжка лежала в круге света и писала. В магазине на другом конце нити Мерцалов в эту минуту как раз услышал мои шаги за стеной и затаил дыхание.

Часы в углу мастерской тикали ровно, как им и положено. Я слушал их и думал о водопроводе.

— А если не трогать связь вообще? — сказал я. — Ни рвать, ни пересаживать, ни подкармливать. Пусть живёт как живёт. Но поставить на неё кран.

[Поясни.]

— Оборвать запись нельзя, мы это установили. А приостановить? Сделать запись управляемой. Чтобы он сам решал, когда книжка пишет, а когда молчит. Тогда страницы перестают быть приговором: при разумном расходе треть книжки растягивается на годы, хоть на всю жизнь. Связь цела, никто никого не рвёт и не пересаживает. Просто у вещи наконец появляется хозяин. А не наоборот, как сейчас.

Лавка помолчала, прикидывая.

[Да, это уже интересный разговор. Да. В её собственных контурах переключателя нет, я смотрела: запись не отключается, она так задумана. Но переключатель можно надстроить. Снаружи, поверх, не залезая внутрь.]

— Именно. В исходные контуры мы не полезем вовсе, твоё «слишком тонко» остаётся в силе. Делаем отдельный управляющий слой. Физически… — Я повертел книжку, не раскрывая, примерился. — Физически это будет обложка. Металлическая накладка поверх переплёта, по всей площади, чтобы хватило места под гравировку. Сидит сверху, со связью соприкасается, но внутрь не вторгается. Вентиль на трубе, а не новая труба.

[Хорошо придумано, милый. Кстати, управляющий контур не придётся изобретать с нуля. У меня в библиотеке лежит схема регулятора от другого артефакта, но принцип там похожий. Его можно адаптировать под книжку.]

— Покажешь?

[Конечно. Поднимись, я подсвечу.]

Я вышел, жестом показал Мерцалову подождать, поднялся на второй этаж. В библиотеке над третьим стеллажом теплилась мягкая подсветка маной, и нужная папка едва заметно выдавалась из ряда корешков.

Через четверть часа схема лежала на верстаке рядом с книжкой: разворот плотной пожелтевшей бумаги, регулятор потока в шестьдесят с лишним линий, с расчётными пометками на полях, сделанными чьей-то быстрой рукой лет, наверное, за пятьдесят до рождения еще даже Апостофина.

Я прикинул объём работы. Перечертить регулятор под другую геометрию. Рассчитать сопряжение с живой связью, чтобы кран садился на трубу, а не пережимал её. Перенести на металл. Выгравировать начисто. Дня два, если не геройствовать по ночам.

— Берёмся, — сказал я.

[Берёмся. Снимай мерки, пока книжка у нас: переплёт, корешок, и срисуй выход нити. Остальное посчитаем вместе уже по ходу.]

Я снял размеры, перенёс на лист рисунок нижнего слоя в том месте, где нить выходила из переплёта, и понёс книжку хозяину.

Мерцалов при моём появлении вскочил со стула.

— Ну что?

— Сядьте, Антон Григорьевич. Новости рабочие, и это хорошие новости, — чуть улыбнулся я.

Он сел. Книжку я положил перед ним на прилавок, и он тут же накрыл её ладонью.

— Сразу о главном. Рвать вашу связь с этой вещью нельзя. Разрыв ударит по вам, и насколько сильно, не скажет никто, а проверять на вас мы не будем.

Он побледнел.

— Значит… — начал он, но осекся.

— Значит, пойдём другим путём. Связь оставим в покое. А вот запись сделаем управляемой. Я поставлю на книжку новую обложку, с ней вы сможете останавливать письмо и запускать его снова. Сами. Когда захотите и на сколько захотите. Книжка перестанет тратить страницы без спроса.

Он слушал, чуть приоткрыв рот, и рука его, лежавшая на книжке, медленно разжалась.

— Это… возможно?

— Это работа. На неё мне нужно два-три дня: схему придётся подгонять под ваш случай, он единственный в своём роде. Приходите послезавтра утром. Либо всё будет готово, либо я скажу точно, сколько ещё ждать.

— Послезавтра утром. — Он поднялся, одёрнул пальто и впервые за весь разговор посмотрел не на книжку, а на меня. — Пётр Алексеевич, я ведь к вам шёл как к последней инстанции. Был у двух магов и у одного знахаря. Все трое посоветовали не трогать и молиться.

— Совет не трогать был дельный. Остальное добавим послезавтра. Книжку заберите: мерки я снял, а вам с ней спокойнее.

— Спокойнее, — согласился он виновато, убирая её во внутренний карман.

Колокольчик проводил его, и я вернулся в мастерскую.

Следующие два дня во многом прошли у верстака. Я перечертил регулятор начерно, но в перечерченном виде он работать отказался: геометрия книжной крышки ломала две узловые развязки.

Пересчитали с Лавкой, развели узлы по углам пластины, стало сходиться. Латунную пластину под обложку я выбрал из запаса, отжёг и выправил. Примерил по меркам, подогнал кромку под корешок. Потом пошла гравировка: сперва пробные дорожки на обрезках, чтобы подобрать глубину и шаг.

Два обрезка ушли в брак, третий вышел начисто. К вечеру второго дня лампа над верстаком горела уже в темноте, на полу серебрилась металлическая стружка, а на пластине лежал почти весь контур, ровный, глубокий, в шестьдесят четыре линии.

Почти весь.

У самого корешка оставалось чистое поле в ладонь шириной, и оно было оставлено чистым не от усталости.

* * *

Следующим утром колокольчик звякнул прежде, чем я успел допить кофе. Мерцалов стоял на пороге свежевыбритый, в новом пальто, но глаза у него были невыспавшиеся.

— Доброе утро. Готово? — сразу спросил он.

— Почти, Антон Григорьевич. Пройдёмте в мастерскую. Есть разговор.

В мастерской я снял с пластины полотняную салфетку. Латунь тускло блеснула под лампой, и гравировка побежала по ней от угла к углу. Мерцалов наклонился, рассматривая, и руки заложил за спину, как в музее.

— Вот ваша будущая обложка. Контур перенесён и подогнан почти весь. Остановился я вот здесь. — Я показал гравёром на чистое поле у корешка. — И остановился сознательно. Дальше начинается то, о чём вы должны знать прежде, чем я продолжу.

— Говорите.

— Схема, по которой построено управление, создавалась для другого артефакта. На вашей книжке она не заработает, пока контур не узнает ту силу, которой книжка живёт. А живёт она вашей жизненной силой. Значит, и замыкать последние линии нужно на неё. Самый простой и самый безопасный способ: ваша кровь. Несколько капель на пластину, и поверх них я довожу гравировку. Кровь войдёт в рисунок, и контур признает хозяина.

Он выпрямился и пожал плечами.

— Кровь так кровь. Я, признаться, боялся, что вы скажете что-нибудь страшное.

— Страшное я скажу сейчас. — Я отложил гравёр. — Артефакт, созданный с использованием крови, вне зависимости от обстоятельств по букве закона относится к запретным. Производство таких вещей в империи контролируется, и контролирует его ведомство серьёзное.

Ведомство называлось МОЛОТ, и в Грозове это слово означало для меня вполне конкретного человека: Марка Жарова, с которым мы были знакомы лично и не худшим образом. Но именно поэтому я не мог подставлять Марка и рисковать, создавая запретный артефакт просто так.

Играть следовало чисто. Одно дело прятаться за спину приятеля с властью, и совсем другое: вести дело так, чтобы прятаться не пришлось ни мне, ни ему.

Мерцалов смотрел на меня, и пальцы его легли на край верстака.

— Вы отказываетесь? — осторожно спросил он.

— Нет. Я вам помогу, и помогу охотно: бросать вас один на один с этой вещью я не намерен. Но вы должны понять мою дилемму. Поэтому сейчас мы с вами составим договор, по которому будет ясно, что вы заказываете работу, а я выполняю её по вашему прямому заказу, с вашего согласия и с применением вашей крови, о чём вы осведомлены и что подтверждаете подписью. Бумага будет храниться у меня. Если когда-нибудь кто-нибудь спросит, у меня будет что положить на стол.

— И всё? — Он моргнул. — Подписать бумагу?

— И всё.

— Пётр Алексеевич, если это сработает, я вам присягу подпишу. Давайте вашу бумагу.

Мы перешли в кабинет. Я достал чистый лист, перо, и под тиканье часов мы составили договор: коротко, без единого слова, которое можно было бы прочесть двояко. Кто заказывает и кто исполняет, что за работа.

Отдельной строкой: заказчик добровольно соглашается на применение собственной крови, и инициатива исходит от него самого. Число, подписи. Мерцалов прочёл дважды, второй раз шевеля губами, и подписал не дрогнувшей рукой.

Подписал и я. Свой экземпляр он сложил вчетверо и спрятал туда же, где жила книжка. Свой я убрал в ящик стола, под ключ.

[Какой ты у меня правильный. Смотрю и любуюсь.]

В голосе Лавки иронии было ровно столько, чтобы не принять её слова за чистую монету, и ровно столько тепла, чтобы не принять их за насмешку.

Вернулись в мастерскую. Я протёр ланцет, прокалил кончик над горелкой и подал Мерцалову вместе с чистой салфеткой.

— Три-четыре капли вот сюда, на чистое поле, — указал я.

Он снял перстень с печаткой и уколол себя в палец, не поморщившись, только отвернул лицо в самый момент надреза. Тёмные капли легли на латунь одна к одной, и я кивнул ему на стул.

Дальше начиналась самая тонкая часть работы.

Резец вошёл в металл сквозь свежую каплю. Кровь не размазывалась и не сохла, как ей положено: она шла за остриём, втягивалась в канавку, заполняла её и темнела в ней, становясь частью рисунка.

Линия за линией я довёл сопряжение: восемь коротких дуг, замыкающих управляющий контур на корневой слой, и одну длинную, главную, вдоль самого корешка. На последней дуге пластина под пальцами едва заметно потеплела.

Я вставил монокль. Контур был завершен. Полный, живой, и цвет его был теперь тот же, что у корневой сетки под переплётом записной книжки: они узнали друг друга.

— Книжку, Антон Григорьевич, — попросил я.

Он подал её обеими руками. Я наложил пластину поверх старого переплёта, выровнял по корешку и обжал крепёжные лапки по кромке, одну за другой. Латунь села плотно, как будто там и была.

Сквозь монокль было видно, как слои совместились: корневая сетка потянулась вверх, тронула новый контур, помедлила и приняла его. Вентиль встал на трубу.

[Село. Чисто село, милый. Посмотри на сопряжение: ни одного захлёста.]

Я снял монокль и положил книжку на верстак перед хозяином. В новой обложке она стала тяжелее и строже.

— Теперь слушайте внимательно, — сказал я. — Пользоваться этим просто, но просто не значит сразу. Кладёте ладонь на обложку, на металл, и мысленно приказываете тексту остановиться. Не просите. Приказываете. С первого раза может не выйти: контур должен привыкнуть к вашей руке, а вы к нему, это вопрос навыка, как свистеть. Поэтому не тревожьтесь и не торопитесь. Заодно и проверим работу. Без результата я вас отсюда не выпущу.

— А запустить обратно как? — уточнил он.

— Тем же способом, приказом писать. Но это потом. Сначала научитесь её останавливать.

Мерцалов сел к верстаку, открыл книжку на последней странице, по которой неспешно бежала строка, и положил ладонь снизу, на латунь. Закрыл глаза. Лицо его напряглось.

Я смотрел на страницу.

«Я положил ладонь на холодный металл и велел строкам остановиться. Стой, сказал я ей. Остановись. Я приказываю тебе остановиться. Я приоткрыл один глаз, чтобы проверить. Строки бежали дальше, и сердце мое устремилось бежать вместе с ними. Только бы получилось. Только бы получилось, ведь не может же быть, чтобы всё это…»

— Не вышло, — глухо сказал Мерцалов, не открывая глаз.

— Я вижу. Это нормально. Ещё раз. Не уговаривайте её. Вы хозяин, она вещь.

Он вдохнул, выдохнул и попробовал снова. Строка дрогнула, замедлилась, и я уже было решил, что готово, но она выправилась и побежала дальше:

«Во второй раз мне показалось, что она услышала. Что-то подалось под ладонью, как дверь, которую толкнул, а она заперта изнутри. Я испугался своей надежды и, кажется, от этого всё испортил.»

— Близко, — сказал я. — Она вас слышит. Третий раз. Спокойно.

Мерцалов расправил плечи, и желваки у него встали твёрдо, он плотно зажмурился, видимо чтобы на этот раз не появилось соблазна подглядеть.

«Я собрался, как перед прыжком в холодную воду, и в третий раз велел ей: замри. Замри, кому гово»

Строка оборвалась на полуслове. Прошла секунда, другая, пятая: ни одной новой буквы.

— Всё, — сказал я. — Открывайте глаза. Получилось.

Он открыл глаза и долго, не дыша, смотрел на застывшую посреди слова строку. Потом осторожно, одним пальцем, тронул бумагу, словно проверял, не обожжётся ли.

— Стоит, — сказал он.

— Стоит. И будет стоять, пока вы не велите ей продолжать. Страницы ваши, Антон Григорьевич. И всё остальное теперь тоже ваше.

Он встал, и его наконец отпустило: плечи опустились, лицо ожило, и весь он сразу стал на десять лет моложе того человека, что три дня назад мялся у моего прилавка.

— Я ведь, Пётр Алексеевич, почти что прощаться приходил, — сказал он. — Себе я в этом не признавался, а вам признаюсь: шёл к вам, а в голове прикидывал, как дела передать и кого душеприказчиком звать. Очень боялся. Стыдно сказать, как боялся.

— И зря стыдно. Бояться тут было чего, ваш страх смотрел в правильную сторону. Зато теперь у вас в руках, я бы сказал, уникальная вещь: ею можно писать самые честные мемуары на свете. Захотели, включили. Передумали, выключили.

Мерцалов усмехнулся, впервые за наше знакомство, и усмешка у него оказалась хорошая.

— Об этом я ещё подумаю. Честность, знаете ли, хороша в меру. Особенно в мемуарах. Сколько я вам должен?

Я назвал честную цену. Он отсчитал не торгуясь, выложил деньги на верстак ровной стопкой и сверху, помедлив, положил визитную карточку.

— Контора Мерцалова, торговое посредничество. Если вам когда-нибудь что-нибудь понадобится из того, что возят или достают, вы знаете, к кому идти. В любое время и вне очереди.

Мы вышли в зал. У дверей он обернулся, приподнял шляпу, и колокольчик звякнул ему вслед. Через витрину было видно, как он идёт по набережной: шагов через десять он остановился, достал книжку, открыл, заглянул и спрятал обратно. И пошёл дальше уже другой походкой.

[Хороший был случай. Жаль только, книжку унёс: я бы почитала.]

— Напишет мемуары, купим первый экземпляр.