Глава 17

До Лизы Хоня добрался к вечеру того же дня.

В зале уже горели лампы, и Лиза кружилась у себя на холсте, когда кот вышел из-за стеллажа, заметил движение на стене и направился прямо к раме. Шёл он деловито, как и полагается коту.

Танец остановился. Лиза замерла в полушаге, разглядела, что именно к ней направляется, и отступила в глубину холста. Там она подобрала подол и оттуда, сверху, разглядывала блестящего зверя.

Кот уселся перед рамой и принялся разглядывать её в ответ, склоняя голову то вправо, то влево. Человек на стене, который только что двигался, а теперь стоял неподвижно, его явно озадачивал.

Он выжидал, не шевельнётся ли. Лиза не шевелилась. Тогда он поднялся на задние лапы и опёрся передними о стену под рамой, дотянувшись мордой почти до нижнего багета.

Лиза вскинула подбородок и смотрела теперь холодно.

Сёма за прилавком хохотнул. Ася оторвалась от записей и наблюдала с откровенным интересом, чем кончится.

— Хоня, — позвал я. — Иди сюда.

Кот опустился на четыре лапы и пошёл ко мне, дважды оглянувшись на портрет. Лиза выдержала оба взгляда не дрогнув, и только когда он скрылся за прилавком, вернулась на середину холста. Танца она в тот вечер не возобновляла и стояла к залу вполоборота, спиной к коту, насколько это позволяла поза.

[Эти двое подружатся нескоро.]

С того вечера маршрут по залу кот проложил себе вдоль другой стены, а портрет обходил по широкой дуге. Ширину дуги, подозреваю, утвердила Лиза.

Следующие дни дом привыкал к жильцу.

Первой окончательно оттаяла Ася. В один из дней я застал её в зале с фантиком на нитке: она вела его по полу короткими рывками, то замирая, то дёргая в сторону, и вела, надо сказать, мастерски, с выдержкой настоящего птицелова.

Кот стелился за прилавком, прижав уши, мёл хвостом половицы и выцеливал. Замирал фантик, замирал и он; фантик шёл рывком, кот докрадывался на поллапы. Бил он так точно, что фантик слетал с нитки с первого удара, и Асе оставалось только завязывать новый.

— Третью нитку рвёт, — пожаловалась Ася, но прозвучало это как похвальба.

Сёма сходил на кухню и принёс моток бечёвки. Бечёвки хватило до вечера, и до заката из зала доносилось то Асино «ах ты ж», то сухой щелчок лапы по половице.

Было, правда, немного жаль, что при всей своей живости Хоня не понимал прикосновений. Ася как-то провела ладонью по литой шерсти от загривка к хвосту, как гладят обычного кота.

Кот переждал это с вежливым недоумением, посидел для приличия ещё немного и ушёл по своим делам, поглаживание проходило для него где-то за пределами ощутимого мира.

Зато когда внимания хотелось ему самому, он приходил и толкался твёрдым лбом в ладонь или в колено, смотря до чего дотягивался, и стоял так, пока ладонь не накрывала лоб, что ему явно нравилось.

Верх дальнего стеллажа он облюбовал под наблюдательный пост. Уходил туда с места, одним залпом, без разбега, и подолгу озирал зал сверху: покупателей, прилавок, дверь, всё хозяйство разом.

Охотиться сверху ему тоже нравилось больше: если что-то вдруг падало на пол, особенно если оно было маленьким и необычной формы, удар лапой звучал раньше, чем я успевал заметить сам прыжок, и я лишь по лязгу защёлки понимал, откуда он пришёл.

В среду заглянул Илья, занести тетрадь с институтскими расчётами. Начал с порога про неподдающийся контур из задачки и осёкся на полуслове: кот как раз спускался со стеллажа.

Тетрадь так и осталась у него под мышкой. Он подошёл, обошёл кота кругом, раз и другой, присел на корточки, разглядел посадку пёрышек у лопатки, наклонился ниже и заглянул, насколько кот позволил, под брюхо. Кот сносил осмотр терпеливо.

— Это вы… сами? — спросил Илья.

— Литьё на горне, посадка вручную, — сказал я.

— Каждое пёрышко? — Илья поднял на меня глаза, прикинул про себя и тихо присвистнул. — А ходовая? Тросовая передача, да?

— Тросы и пружины. Всё силовое в корпусе.

— Покажете прыжок? Пожалуйста.

Я кивнул коту на стеллаж. Кот, вот умная скотина, присел, лязгнула защёлка, и он ушёл наверх одним залпом. Илья проводил его взглядом до самой полки, постоял с задранной головой, цокнул языком и выдал высшую похвалу, какую я от него слышал:

— Я бы так пока не смог.

«Пока» мне понравилось.

По вечерам кот укладывался у стены, и каждый вечер у другой: то в зале возле лестницы, то на кухне у печной кладки, то в коридоре, где, на мой взгляд, лежать было вовсе не на чем и незачем.

Искать его в сумерках приходилось по блеску: пёрышки ловили любой огонёк, и из тёмного угла отвечал залу зелёный отлив. Я было решил, что он ищет, где теплее, и оказался недалёк от истины.

[Он меня находит, милый. Ложится там, где мне в этот час лучше всего.]

А в пятницу вечером Ася села с книгой на стул в зале. Читала она долго, ничего не предвещало, и кот, выйдя из-за стеллажа, остановился, примерился, повёл хвостом и одним скачком, со всей своей нежностью, устроился у неё на коленях.

Стул хрустнул и сложился.

Грохнуло на весь дом. Книга улетела в одну сторону, Ася в другую, а на обломках, поверх всего этого безобразия, стоял кот и с участием смотрел на неё сверху вниз: чего, мол, расселась на полу.

Первым прибежал Сёма, оглядел картину, всё понял и поднял кота одной рукой под брюхо, отставив его в сторону. Ася поднялась, держась за поясницу, отряхнула юбку и высказала коту всё, что думала о его литье, о его воспитании и о людях, которые отливают котов с такими габаритами.

Досталось и катапульте, и пёрышкам, и дымчатым глазам персонально. Кот выслушал с интересом, не перебивая. Я под горячую руку решил не соваться.

Разумеется, я знал, сколько он весил, но в «живом» состоянии еще никогда не поднимал. Так что, любопытства ради, попробовал. Подвёл ладони под брюхо, как подводил Сёма, потянул одной рукой, оценил бесполезность этой затеи, добавил вторую.

Постоял так, согнувшись, под участливым взглядом дымчатых глаз, выпрямился и оставил это занятие, пока цела спина.

Кот же выводов из истории с табуретом не сделал никаких, или, вероятно, наоборот, сделал, но были они не в нашу пользу, потому что он продолжил примериваться к коленям: к Асиным, к моим, один раз, на моей памяти, к Сёминым. Его сгоняли на моменте подготовки и он уходил к себе на стеллаж, всем хвостом показывая, что в этом доме его недолюбливают и вообще что мы все приемные.

Задачка, впрочем, была решаемая, и решение давно лежало у меня в мастерской под верстаком.

* * *

Наутро я выкатил из-под верстака чугунную ярмарочную гирю, ту самую, аттракционную, обтёр с неё пыль, зажал в тиски и вскрыл по старому литьевому шву, зубилом и терпением. Шов поддался к концу первого часа.

Контур тяжести сидел внутри на грубой оправке, и под моноклем было видно, чего он стоит: сработан по-балаганному, размашисто, на один-единственный фокус, давить всегда и на всех, кто возьмётся. Ни регулировки, ни меры, ни ума. Зато основа в нём оказалась здоровая, честного старого литья, нити толстые и немного поехавшие, но живые.

Кот всё это время лежал рядом на верстаке с открытой спинной панелью и следил за моими руками. Когда я заносил над ним инструмент, он только провожал его взглядом, до того спокойно, что я невольно вспомнил пациентов, которые засыпают в зубоврачебном кресле.

Переразводку я вёл перстнем, нить за нитью, весь день до сумерек. Из балаганного «давить» предстояло сделать обратный контур, причем с куда более тонкой настройкой, но из книг в библиотеки я помнил как раз такой эксперимент, описанный крайне тщательно, так что мне было, на что опереться.

Старые нити я разводил по одной, выправлял и укладывал заново, тоньше и в два хода; на узлах перстень держал ману так ровно, что самая грубая балаганная вязка распускалась без обрыва. К вечеру контур был перенастроен и срабатывал только на команду, поданную с намерением, как хороший регулятор хода.

Встал модулятор в корпус ладно, под самым буфером, будто там для него с самого начала было оставлено место. Я замкнул его на общую сеть, проверил узлы по второму разу, закрыл панель, обтянул крепёж и проверил всё в деле.

По умолчанию кот оставался в полном весе: так он стоял на лапах неколебимо, не сдвинешь. По команде, которую по идее нужно было пускать маной, но которую теперь, после добавления в кота частички разума Лавки, можно было «натренировать» на просто голосовой приказ, контур включался, и кот легчал до почти обычного кошачьего: лапы те же, повадка та же, а веса как не бывало.

Пока что это работало только от маны. Я скомандовал, подвёл ладони и поднял его. Он, конечно, не стал пушинкой, я специально оставил около десяти килограммов веса, чтобы было сопоставимо с его габаритами.

Он повозился у меня в руках, примерился, перетёк на плечи, обернул хвост вокруг шеи и устроился, свесив передние лапы мне на грудь. Щекой я чувствовал ровный ход его сердца.

В дверях мастерской возникла Ася. Постояла, оглядела картину: я посреди мастерской, кот хомутом на плечах.

— Так, — сказала она. — Он теперь лёгкий?

— По команде.

— Давай, я тоже хочу.

Мы вышли в зал, и она устроилась на новый стул, осмотрела его предварительно с пристрастием, проверила рукой на прочность, уселась и похлопала себя по коленям. Кот перескочил с моих плеч сначала на пол, а потом ей на колени, покрутился, укладываясь, и улёгся. Ася с видом победителя раскрыла книгу.

* * *

Через несколько дней выдался бойкий торговый день, какие случаются перед концом недели: у полок толклись покупатели, я считал за прилавком сдачу, Ася заворачивала очередной свёрток, Сёма таскал из подсобки ящики, и колокольчик над дверью почти не умолкал. Кот лежал у прилавка, сложив лапы под грудь, и созерцал зал с видом совладельца.

Колокольчик звякнул в очередной раз, в зал вкатился клуб морозного пара, и вошёл мужчина в тулупе с собакой на поводке. Пёс был дворовый, крепкий, килограммов на тридцать, ростом и статью заметно больше кота. Хозяин стянул шапку, сделал шаг, открыл рот…

Договорить ему пёс не дал. Он увидел кота и взорвался: лай ударил по всему залу, покупатели у полок обернулись разом, пёс встал на дыбы и рванулся. Хозяин повис на поводке обеими руками и, извиняясь на ходу через плечо, потащил его к двери.

Но у самой двери поводок лопнул. Пёс пошёл через зал одним броском, стелясь и уже молча, всерьёз. Когти проскрежетали по половицам на развороте.

Кот лежал как лежал. Только уши развернулись навстречу. Подпустил. У самого прилавка он коротко перенёс вес назад и ударил, один раз, лапой, без замаха.

Пса просто снесло. Он покатился по половицам, проехал юзом полметра, кое-как собрался на лапы и, поскуливая, забился за ноги хозяина.

Сёма застыл в дверях подсобки с ящиком на весу. Ася так и держала недотянутый узел на чьём-то свёртке. Покупатели у полок стояли, и смотрели под прилавок.

— Виноват!.. — Хозяин уже сидел на корточках, ощупывал псу бока и лапы и заглядывал ему в глаза. — Простите ради бога, сроду за ним такого… Цыган, тихо, тихо… Цел вроде, помят только… — Он поднял на меня виноватые глаза и перевёл их на прилавок, где кот лежал в прежней позе, сложив лапы под грудь. — А зверь-то ваш… статуя статуей, а как приложил!

— Артефакт сторожевой, моей работы, — сказал я. — На собак не в обиде. Что вы хотели?

[Ты видел, милый? Подпустил, выждал и один удар! Весь в меня!]

— Да уж, — пробормотал я.

В общем Хоня быстро и накрепко стал частью нашей жизни.

* * *

Колокольчик звякнул ближе к полудню.

Вошёл мужчина средних лет, в хорошем пальто и с хорошей тростью. Дверь за собой он притворил аккуратно, придержав, чтобы не хлопнула, и уже по одному этому жесту читался человек воспитанный и основательный. Он сделал три шага к прилавку, остановился, отступил на полшага, снова подошёл. Снял перчатку, подумал и надел обратно.

— Добрый день, — сказал он наконец.

— Добрый. Чем могу помочь?

Вместо ответа он полез во внутренний карман пальто, достал большую записную книжку и положил её на прилавок передо мной. Положил бережно, двумя руками, и руки тут же убрал, словно книжка была горячая.

Вещь была дорогая. Кожаный переплёт глубокого вишнёвого тона, с тиснением по краю. Уголки латунные, ляссе из шёлковой ленточки. Такие книжки покупают не для списка покупок: такие дарят к юбилею и потом стесняются в них писать.

Брать её в руки я не торопился.

От переплёта к человеку тянулась манная нить, тонкая и туго натянутая. Не обрывок старой привязки, какие болтаются за вещами после прежних владельцев, а живой, рабочий канал.

И сам переплёт не спал. В готовой вещи на полке контуры лежат неподвижно, как остановленный механизм, а здесь под кожей шло движение: линии перетекали, и что-то мерно тянуло по нити, укладывая взятое внутрь.

По строению этих линий читалось и третье, самое неприятное: вещь была сильная, и завязана она была не на ману из накопителя. Накопителя в ней не было вовсе. Рисунок был того редкого рода, что работает от живой человеческой силы.

[Гость напуган, милый. Давно и всерьёз: посмотри, как он на неё смотрит. А вещица прелюбопытная: на моей памяти такая впервые.]

— Мерцалов, — представился гость. — Антон Григорьевич. Мне рекомендовали вас как мастера, который берётся за… за необычные вещи.

— Случается, берусь. Рассказывайте, Антон Григорьевич, — ответил я.

Он оглянулся на дверь и заговорил, понизив голос.

— Эта книжка пришла мне по почте. Посылкой, полгода назад. Без письма, без записки, без обратного адреса. Я справлялся на почтамте: отправитель не указан, оплачено наличными, приметы никто не вспомнил. Адрес мой, имя моё, всё верно. Я рассудил, что раз вещь адресована мне, то и ошибки нет. И стал ею пользоваться.

— Как пользоваться?

— Ну, как обычной записной книжкой. — Он развёл руками. — Сначала деловое: встречи, обещанные суммы. Потом как-то само пошло шире. Стал записывать вечерами, что за день случилось. Потом… — он замялся, — потом и сокровенное. Бумага располагала, понимаете. Пишется в ней легко, как ни в одной другой. Перо само идёт. А потом она начала писать сама.

Я поднял бровь.

— Интересно.

— Полтора месяца назад, — сказал он совсем тихо. — Я открыл её утром, хотел дописать вчерашнее. А вчерашнее уже было дописано. Моим почерком, словами моими. Но как бы изнутри моими, понимаете? То, что я думал и никому не говорил. С тех пор она пишет всё. Всё, что со мной происходит, день за днём, сама. — Он сглотнул. — Прямо сейчас, наверное, тоже пишет.

— Посмотрим.

Я открыл книжку на последней исписанной странице.

По бумаге шли строчки. Не проступали готовыми, а именно шли: невидимое перо складывало слово к слову у меня на глазах, неторопливо и чисто, без помарок.

«Решимости моей хватило ровно до двери. У двери я остановился, поправил шарф, и взялся за ручку прежде, чем успел передумать в четвёртый раз. Колокольчик встретил меня звонко и, как мне показалось, насмешливо. За прилавком стоял молодой человек представительного вида, спокойный, со внимательными глазами, и на него одного я возлагал теперь всю свою надежду.»

Проза была гладкая, литературная, от первого лица. С настроением, с самоиронией, с ритмом. Я поднял глаза на Мерцалова.

— Что именно вас тревожит? –спросил я.

И тут же, ниже последней строки, у меня на глазах сложилось новое предложение:

«Молодой человек поднял на меня глаза и спросил, что именно меня тревожит.»

Ощущение было странное. За свою жизнь я повидал достаточно, чтобы не пугаться бегущих по бумаге строчек, но это цепляло иначе, глубже: книга писала нас обоих, здесь и сейчас, как писатель пишет придуманных им людей, и мы стояли одновременно по обе стороны страницы.

Я пробежал текст сверху вниз ещё раз, медленно, выискивая. Себя я нашёл в нём только снаружи: мои слова, переданные точно, мой спокойный взгляд, и всё это глазами Мерцалова, его оценкой и его надеждой.

Внутрь меня книжка не заглядывала. Она писала одного человека, и человек этот стоял сейчас передо мной, бледный, и смотрел на собственную страницу так, как смотрят на нарыв.

[Слог хороший. Подержи открытой, милый, я почитаю.]

— Вот это и тревожит, — сказал Мерцалов. — Сначала я думал, диковинка. Даже забавно было: перечитываешь вечером собственный день, будто чужой роман, и день этот в книжке выходит интереснее, чем был. А потом я начал её чувствовать. — Он прижал ладонь к груди. — Вот здесь. Чем дальше, тем явственнее. Я её теперь телом чувствую, как руку или ногу. Как будто я к ней приращён. Или она ко мне. — Он сглотнул. — Я, Пётр Алексеевич, не трус и не паникёр, я всю жизнь верю цифрам больше, чем нервам. Но арифметика тут простая: она пишет мою жизнь, но страниц в ней конечное количество. И я всё чаще просыпаюсь ночью с одним вопросом: что будет, когда страницы выйдут? Перестанет писать она… и тогда… не перестану ли быть я?