Глава 5

Сёма пошёл на Терентия. На пути у него сразу встали двое охранников. Сёма, не сбавляя шага, просто раздвинул их в стороны, как раздвигают створки, и пошёл дальше.

Ближние рабочие побросали инструмент, обернулись на нас, но вступиться не торопились: лезть под Сёмину руку охотников не нашлось. В цеху стало тише, гул откатился, будто все разом прислушались.

— Два. Три, — продолжал считать я.

— Да вы что, белены объелись? — зачастил Терентий, пятясь от Сёмы и тыча в меня пальцем. — Станок с выверки слетел, понимаете вы или нет? Заказ горит, сроки на носу, мне сдавать через три дня! Один разок только и нужно было выправить, чтоб новый успели отлить, я ж не думал, что вы из-за этого…

— Четыре. Пять. Шесть.

— Послушайте же, это производство, дело, тут люди, заказы! Что мне теперь, весь цех под простой ставить из-за вашей болванки?

— Семь.

Охранники, которых Сёма отодвинул со своего пути, будто детей, держались поодаль, переглядывались, но соваться обратно не спешили.

— Я буду жаловаться в конце концов! — воскликнул Терентий.

— Восемь.

Сёма уже навис над Терентием, заслонив собой свет лампы, и тот, задрав голову, понял наконец, что считаные мгновения отделяют его лицо от кулака, и что это всё не шутка.

— Девять, — мой голос оставался ровным.

— Нет! Нет, всё, понял, понял, не надо! — заорал он рабочим, шарахнувшись назад и прикрываясь локтем. — Прекращайте! Выключайте, вынимайте его, живо, кому говорю!

Рабочие, теперь уже по слову своего управляющего, тут же прекратили настройку и вынули эталон из зажимов.

Я взял эталон себе, в руки.

— Это я изымаю. И о деньгах теперь забудьте, — заявил я.

Терентий, переведя дух и сообразив, что бить его не станут, пришёл в себя и вскинулся:

— Э, нет, постойте. С какой это стати? Это моя собственность, моё имущество. Вы обещали за неё заплатить, а не отнимать силой!

— А вы обещали её не использовать, — ответил я.

— Мало ли кто что кому обещал! Обещания вилами по воде писаны. А вот то, что вы тут устроили, с кулаками да угрозами — это воровство среди бела дня, при свидетелях, и я на вас управу найду!

Я посмотрел на него спокойно, и от этого он осёкся.

— Хотите подать в суд — подавайте, попробуйте. Только тогда я пущу в ход все связи и все средства, какие у меня есть, а есть их немало, и устрою так, что вы понесёте убытков куда больше ста тысяч. Разоритесь на одних тяжбах. А если, вернувшись к себе, я узнаю, что от того, что вы сейчас сделали, с тем человеком случилась беда, то прослежу, чтобы вас привлекли к ответственности по всей строгости, и тут уж деньгами не отделаетесь.

Терентий глядел то на меня, то на Сёму. Сглотнул. Видимо, оценил масштаб последствий. И не слишком был подкован в юридическом плане. Не скажу, что я очень хорошо понимал, но большой опыт работы с клиентами помогал составлять такие формулировки, с которыми никому не хотелось связываться.

— Ладно, ладно, — выдавил он, наконец, отступая и махнув рукой. — Забирайте, чёрт с вами. И чтоб глаза мои вас тут больше не видели, ни вас, ни вашего детину.

Я развернулся, и мы с Сёмой вышли, унося эталон. Всё-таки лицо Терентий оценил дороже, и хорошо.

В Лавку потом спешили как могли. И зашли с облегчением.

Успели. Борису было уже легче: Ася просидела с ним всё это время, не отходя, держала, отпаивала водой, и приступ отпустил, ничего непоправимого не случилось. Старик сидел выжатый, бледный, мокрый, но живой и дышал уже ровно.

Я не стал вываливать на него историю с цехом, с настройкой, с угрозами и отсчётом. Ни к чему ему было это знать, незачем.

— Вышла ошибка, Борис Саввич, — сказал я, ставя эталон на прилавок. — Недосмотр на производстве. Но теперь всё позади, окончательно. Эту вещь я забрал к себе и трогать не буду, пусть лежит в покое, никто её больше не нагреет и не выстудит. А раз она в покое, то и приступов у вас больше не будет. — Я кивнул на его руку. — И кольцо ваше останется при вас.

Борис посмотрел на свой мизинец, накрыл его ладонью по привычке, потом поднял на меня глаза, и в них стояли слёзы, которым он не давал пролиться.

— Спасибо вам, Пётр Алексеевич. — Голос у него подрагивал. — И тебе, дочка, — повернулся он к Асе. — Век не забуду вашей доброты.

[Вот и хорошо, милый. Пусть посидит, отойдёт.]

Ему ещё было нехорошо, и он остался в Лавке прийти в себя. Сёма принёс ему свежего чаю. А когда отпустило совсем, мы тепло простились, и Борис ушёл домой. С кольцом на пальце и без своих приступов.

* * *

Прошло несколько дней после истории с Борисом. И этим зимним утром я собирался на торги: в тот день в частном аукционном доме Лагутина шла распродажа, и в присланном загодя перечне лотов мне ещё накануне попалась нужная вещь. Компактный генератор, по мощности несоразмерный своему виду.

Сёму я взял с собой, грузить покупки: дело предстояло не на одну вещь, и кому-то надо было таскать коробки. Ася оставалась приглядеть за залом. Денег у меня теперь было с запасом, какого прежде не водилось: месяцы бойкой торговли, оплата от барона за тварь на руднике, щедрый расчёт Гущина за дело в Белоречье, да по мелочи сверху.

Хватало на всё и ещё оставалось, так что на торги я ехал спокойно, рассчитывая неплохо затариться. Взяли извозчика и мы поехали через выстуженный город. Сёма помалкивал, глядел в окошко на заснеженные улицы, на лотки и вывески.

Аукционный дом Лагутина оказался солидным частным заведением. Зал со стульями в ряд, перед ними помост и конторка аукциониста, вдоль стен длинные столы предпросмотра самых ценных предметов, на них лоты под табличками с оценкой.

Публика собиралась чинная: перекупщики, мастеровые при деньгах, два-три господина из тех, что ходят на торги от скуки — всего человек семьдесят. До начала еще было немало времени оглядеться, и я пошёл вдоль столов, Сёма за мной.

На одном из столов стоял большой накопитель маны: гранёный короб в латунной обвязке, с парой клемм и циферблатом. Вещь на вид довольно заурядная, хотя все равно очень дорогая и высококлассная просто из-за своей огромной емкости. Я пригляделся, ничего особенного не заметил, но тут Лавка тихо обронила:

[Этот накопитель не так он прост, милый. У него два уровня набора, а в оценке учли только первый. Видишь вторую обмотку под обвязкой? Если задействовать ее, он возьмёт в несколько раз больше. Так что его можно будет забрать тысяч за семьдесят, хотя он стоит не меньше двухсот.]

Я кивнул, лицом ничего не выдавая, и отметил про себя этот лот как обязательный к покупке.

У того же стола, по другую сторону, стояла женщина, и я не сразу её заметил, банально потому что короб накопителя ее от меня закрыл. Крошечная, хрупкая, едва доставала мне до груди, в толпе такую и не разглядишь.

Она молча, внимательно осматривала накопитель, обошла его кругом, наклонилась к клеммам, что-то прикинула, тронула обвязку пальцем. Видно было, что смотрит со знанием дела. Я отметил про себя, что вещью она заинтересовалась всерьёз.

Но друг другу мы ничего не сказали. Только коротко смерили друг друга взглядами и разошлись каждый в свою сторону.

Дальше я отошёл к своей цели, к генератору. Под стеклянным колпаком на бархате лежала небольшая латунная сфера, оплетённая патрубками и кольцами, с виду игрушка, а по табличке мощности целый зверь. Я обошёл стол, наклонился к колпаку, прикинул, как она ляжет в дело и хватит ли её на то, что я задумал. Хватало с избытком.

Вскоре к тому же колпаку подошла та же крошечная женщина. Генераторы, видно, тоже были по её части. Снова мы оказались над одним лотом, снова смерили друг друга взглядами, теперь уже с пониманием: становилось ясно, что на торгах мы сойдёмся, и не раз.

Подошло время начала, зал заполнился, аукционист поднялся к конторке, начались торги. Дело пошло бойко: лоты уходили один за другим, аукционист частил, публика лениво поднимала таблички. Дошло до накопителя.

Женщина заявила ставку первой, и я едва не вздрогнул: голос у этой крохи оказался резкий, командный, перекрыл гул зала, под стать кому-нибудь вдвое крупнее. И набавляла она напористо, жёстко, не давая другим вклиниться, и видно было, что отступать не намерена.

Я поднял табличку раз, другой, цена поползла вверх, перевалила за названные Лавкой семьдесят тысяч. Кто-то из публики, удивлённый, что за невзрачный короб дерутся двое, тоже сунулся было, но быстро отстал.

И по тому, как она набавляла, упрямо, выше всякой разумной цены для простого накопителя, я понял окончательно: она тоже разглядела второй уровень. Единственная во всём зале, кто увидел в этом коробе то же, что и я.

Я опустил руку и вышел из торга. Во-первых, мог бы навариться еще много на чем. Пока с Лавкой ходили, пометили не меньше тридцати предметов, что можно было бы продать в итоге раза в три-четыре дороже ожидаемой для продажи на аукционе цены. А денег, хотя и было достаточно, все-таки не было бесконечное количество.

Но была и еще одна причина. Эта вещь по праву принадлежала ей. Раз она одна сумела прочесть в накопителе то, что прозевали и оценщики, и весь зал, и я бы прозевал, не будь со мной Лавки, пусть ей и достанется честно. Перебивать её было бы мелочно.

Молоток упал, накопитель ушёл женщине. Она коротко, с прищуром, оглянулась на меня через плечо, и я понял, что она заметила: отступил я не от нехватки средств, а нарочно.

Еще где-то через час дошло до генератора, и тут я уже держался твёрдо: за ним я и приехал. Аукционист назвал начальную, и таблички пошли вверх. Желающих на мощную вещь нашлось больше, чем на недооцененный накопитель, но отваливались они один за другим, как только цена перевалила за серьёзную, и под конец против меня осталась она одна. Вдвоём мы погнали цену дальше.

Но в какой-то момент женщина, поймав мой взгляд через зал, опустила табличку. Отказалась сама, хотя могла бы тянуть ещё, и я видел, что могла. Опять же, явно специально.

Генератор достался мне дешевле, чем я готов был отдать. Объяснять тут было нечего: я уступил ей накопитель и сберёг её деньги, она тем же ответила на генераторе. Молчаливый расчёт двух умных людей, понимающих друг друга без слов.

Между делом я добрал и то, за чем заодно приехал: расходные материалы да недорогие артефакты на полки Лавки, обычную закупку, без разбора по штукам.

У конторки выдачи мы с женщиной сошлись уже не соперниками. Она подошла первой, окинула меня взглядом снизу вверх и заговорила без всяких церемоний, тем же резким голосом.

— А вы недурно разбираетесь. — Она кивнула в ту сторону, где раньше стоял накопитель. — Я уж думала, одна такая зрячая на всю эту распродажу.

— Грех было упускать, — сказал я. — Но вы её разглядели первой, и взяли по справедливости.

— Зоя Грозова. — Она протянула руку, и пожатие у неё оказалось крепкое, не под стать сложению. — Держу лавку «Грозовая сила» в центре. Накопители, генераторы, трансформаторы, — всё по этой части. Если что по моему делу понадобится, спрашивайте, не стесняйтесь.

Я назвал себя и сказал, где меня найти.

Сошлись мы быстро, как два честных мастера своего дела. В отличие от того же Савельева, с ней было очень приятно общаться и конкурировать. И мы оба, кажется, понимали, что увидимся ещё не раз, всё-таки торговый Грозов невелик.

Сёма вынес и погрузил все закупленное. Я поехал домой с тем, ради чего приезжал.

Добрались до Лавки и началась разгрузка. Я потратил больше шестисот тысяч, и хотя сто семнадцать из них ушло на генератор, это все еще оставалась крупнейшая из закупок с дня открытия Лавки.

Так что процесс затянулся и серьезно. Втроём с Асей разбирали привезённое: Сёма таскал ящики и расставлял что потяжелее, Ася раскладывала дешёвые артефакты по полкам, придирчиво поворачивая их лицом к залу, я прикидывал, что куда определить.

На время разгрузки я повесил на дверь табличку «Закрыто», однако в какой-то момент колокольчик над ней все-таки звякнул. Я вышел из второго зала, чтобы сказать, что пока что мы не торгуем, но остановился, увидев на пороге Николая.

Он поздоровался, оглядел разгром на прилавке.

— Не вовремя я, вижу.

— В самый раз. — Я отложил то, что держал в руках. — Что привело вас?

Он не сел, остался стоять у прилавка.

— Только сегодня вернулся из командировки и сразу заехал к отцу, в поместье. А там… — Он помолчал, подбирая слова. — Отец сам мне всё рассказал. Или нет, не совсем все. Что они крупно повздорили с Варей. Та в сердцах убежала из дома, потом вернулась за вещами и ушла насовсем. — Николай нахмурился. — А из-за чего весь сыр-бор, толком не объяснил. Темнит, отводит глаза. Сказал только, что где Варя теперь, скорее всего знаете вы, и отослал ко мне.

[С дороги, а сразу к сестре кинулся. Хороший он, милый.]

Я выложил всё по порядку: про зеленую Анну, ее ссору с мужем и брошенные в сердца слова про Огарева.

— Огарёв. — Николай произнёс это ровно, без удивления.

— Вы, вижу, в курсе, — кивнул я. — Ну вот Варя это услышала, заставила отца рассказать всё до конца. И ушла.

— А, ну понятно. — Он потёр переносицу. — Этого следовало ждать. Варя такого не спустит. — Помолчав, поднял на меня глаза. — Я отца не оправдываю, что бы он там ни наворотил. Дел его я в фирме насмотрелся, иной раз тошно становилось. Но и Варю одну бросать не дело. Где она сейчас?

— Не волнуйтесь, я ее не бросил. Отвёз к своей знакомой, у неё и живёт. Все в порядке, не тревожьтесь. Хотите, провожу прямо сейчас.

— Проводите. — Он уже застёгивал пальто.

Мы поехали к Ларе. И её дом встретил теплом и запахом печёного, как всегда у неё, но на этот раз не сладкого, а мясного. Лара открыла сама, в ярком платье, с лентой в волосах, узнала меня и всплеснула руками.

— Петя! Заходи, заходи, чего на пороге-то. И вы заходите, молодой человек, не май месяц на улице.

Из комнаты вышла Варя и, увидев брата, кинулась к нему. Николай обнял сестру, неловко, но крепко, и что-то отпустило в его резком лице. Лара тут же захлопотала, погнала всех к столу, на чай со свежим пирогом, расставляя чашки и тарелки с той хлопотливой радостью, с какой принимают дорогих гостей.

Я сел поодаль, с чашкой. В разговор брата с сестрой лезть было незачем, а остался я затем, чтобы после самому перекинуться с Варей словом.

Николай с Варей отошли к окну, говорили вполголоса, но мы все равно все слышали. Стороны чьей-либо Николай не принимал, ни её, ни отцовой, но было видно, что в целом сестру он готов поддержать чем только сможет.

— Понадобится своё жильё — только скажи. Устрою тебе квартиру, не пропадёшь. На отца в этом не оглядывайся, — говорил он.

Варя что-то отвечала тихо, мотала головой: жильё ей пока не надобно, у Лары хорошо. По лицу её было видно, что брату она рада, что от его приезда ей легче, как ни храбрилась она всё это время одна.

Потом Николай повернулся к хозяйке, поблагодарить.

— Я прошу прощения, что в дом к вам пришел, но с вами даже не познакомился нормально. Я — брат Варин, Николай. — Он чуть склонил голову. — Спасибо вам, что приютили её. Если в тягость, вы только скажите, я ее заберу, найду куда.

— Да что вы, какая тягость! — Лара отмахнулась, румяная от печи. — Мы с ней уже подружились, водой не разольёшь. Да и веселее мне вдвоем в такой большой квартире. Пусть живёт сколько хочет. Давайте, садитесь, пейте чай. Я, кстати — Лара.

Она подвинула Николаю кусок пирога побольше прочих, подлила ему чаю, и захлопотала вокруг него заметно живее, чем вокруг всех остальных за столом.

Николай, обычно собранный, на это чуть растерялся. Поблагодарил, неловко улыбнулся, чего я за ним прежде не видел, сказал, что пирог отменный, потом почему-то спросил рецепт и явно даже сам не понял, зачем.

Лара зарделась пуще прежнего и отрезала ему второй кусок, не спрашивая. Между ними с первой минуты проскочило что-то, и оба, кажется, сами слегка тому удивились. Мы с Варей поймали это разом и переглянулись с улыбками.

[Ох, милый. Видишь? Сначала Ася с Семой, теперь эти двое. Ты, может быть, не Ловелас, но точно Купидон!]

Чай допили, пирог тоже подошёл к концу. Я улучил минуту перекинуться с Варей наедине, у дверей.

— Ну как ты тут? — спросил я.

— Хорошо. — Она поглядела через плечо на Лару с братом. — Правда хорошо, Пётр. Я и не думала, что отвыкну от поместья так быстро.

— Вот и ладно. Надо будет что — знаешь, где меня найти. Помнишь, что у нас в субботу поход в театр?

— Ага. В пять, правильно?

— Да. А сейчас я пойду, у меня приемка товаров в лавке.

— Конечно, иди.

— Приглядишь тут за братом?.. — я сделал многозначительную паузу.

— Пригляжу… — хитро улыбнулась Варя в ответ.

Я оставил Николая на девушек и поспешил обратно. Все ящики с улицы Сема уже перетаскал внутрь и сейчас они с Асей занимались инвентаризацией.

[С возвращением, милый! А я тебя ждала с новостью. Ты принёс мне столько добра, что я снова потяну расширение. Не комнатку, как в прошлый раз, а целую новую комнату, большую. Я уже всё в себе посчитала. Ну, какую тебе сделать? Говори, не томи!]

Долго раздумывать, впрочем, было не нужно. Мастерскую я хотел давно, не раз о ней мечтал по вечерам: своё место для тонкой работы, с настоящим оснащением, где можно и плавить, и точить, и наносить контуры, не теснясь за прилавком или в маленьком кабинете.

— Мастерскую, — сказал я. — Давно пора.