Глава 4

Мотылёк привёл нас к большому приземистому зданию. Изнутри тянуло гарью и горячим металлом, доносился ровный гул работы.

Над дверью висела вывеска: «цех измерительных артефактов Власова». Внутри что-то стучало, и, судя по звукам, десятка три рабочих стояли у станков и верстаков, они что-то точили, выверяли по приборам, собирали.

И тут мотылёк сбился. Он влетел внутрь, заметался под высоким потолком, покружил без толку над головами рабочих и сел мне на плечо, погаснув.

[Связь оборвалась, милый. У того, другого человека, приступ, видимо, прошёл, пока мы бежали. Нить остыла. Но мотылёк довёл нас до места, что уже неплохо.]

Я принял к сведению. Мы вошли в дверь, оказавшуюся даже не запертой. Внутри, среди трёх десятков рабочих и сотен железок, искать наугад было нечего. Кольцо могло быть на ком угодно из них. Нужен был тот, кто скажет, что тут к чему.

К нам подошел охранник и спросил, что нам нужно. Я спросил, кто у них главный и сказал, что у меня к нему дело. Тот мотнул головой в сторону застеклённой конторки в углу. Мы с Асей пошли туда, лавируя между верстаками; на нас косились, но не останавливали.

В конторке, склонившись над разложенными бумагами, стоял управляющий, и его в две руки дёргали двое мастеров: один тыкал в накладную, требуя подписи, второй ждал решения по какому-то заупрямившемуся станку.

Немолодой, дёрганый, замотанный сверх меры, он отвечал то одному, то другому, ставил закорючки, не поднимая толком головы от бумаг.

Кажется, он был даже рад нашему появлению, потому что это был легальный повод отложить дела и остановить поток слов от мастеров. Назвался он Терентием. Я заговорил осторожно.

— Терентий Власович, прошу минуту. Я артефактор и ищу одно кольцо. Простое с виду, старое, потёртое, ничего особенного на взгляд. Думаю, оно могло попасть к вам, к кому-нибудь из ваших людей, недавно. Хотел бы расспросить, не носит ли кто такое, и оглядеться у вас, если позволите.

Он наконец глянул на меня, поверх бумаг.

— Кольцо? — Он отмахнулся ладонью, явно разочаровавшись в гостях. — Какое кольцо, помилуйте. У меня смена идёт, дела, вон, эти пристают. Кто там что носит на пальцах, я не знаю.

— Это важно. Второе такое же кольцо находится на руке пожилого мужчины и из-за связи двух артефактов ему может стать очень плохо. Позвольте просто пройтись по цеху и посмотреть, есть ли на ком-то такое же кольцо.

— Не-не-не, какой? В рабочий процесс вмешиваться? Не позволю!

— Плохо вплоть до летального исхода… — обозначил я.

Он помолчал.

— Всё настолько плохо?.. — зачем-то уточнил он.

— Да, — ответил я, хотя сам наверняка не был уверен.

Но в данном случае риск был оправдан. Эта связь старика легко может погубить. Сердце запросто не выдержит. Не хотелось бы.

— Ладно. Сейчас недосуг, видите сами, и самодеятельности я не потерплю. Но приходите-ка к вечеру, как смену распущу и освобожусь. Тогда и людей поспрашиваю, и с вами потолкую по-человечески. А теперь не обессудьте, — обозначил управляющий.

Его тут же снова потянул за рукав один из мастеров. Спорить и настаивать было уже незачем.

Мы с Асей вышли на улицу. Вернулись в Лавку уже на извозчике. Борис сидел у прилавка, кутаясь в Сёмину куртку: после дневного холода его всё ещё познабливало, плечи нет-нет да и подрагивали.

Сёма пристроился рядом, держа кружку горячего чаю наготове. Лиза следила за всеми из рамы.

Старик поднялся нам навстречу, и по лицу было видно, что он ждал этой минуты с самого приступа.

— Ну что? Нашли? — Он шагнул ближе. — Кончилось?

— Садитесь, Борис Саввич. — Я отряхнул снег с плеч, сел напротив и рассказал по порядку, ничего не приукрашивая. — Нашли, где искать. Мотылёк взял след от вашего кольца и повёл нас через весь город. Привёл к цеху измерительных артефактов. Там ваше второе кольцо, я уверен.

— Так это же хорошо! — Он подался вперёд.

— Хорошо, но не до конца. Пока мы туда добирались, у того, чужого, приступ затих, и связь оборвалась. А без живой связи мотылёк среди десятков рабочих точную вещь уже не указал. Довёл до здания, а внутри потерялся.

Борис помрачнел, опустился обратно на стул, ссутулился.

— А управляющий, — продолжил я, — был занят, у них смена шла, заказ горит. Толком поговорить не вышло. Велел зайти к вечеру, когда освободится, тогда и людей поспрашивает.

— Стало быть, не сегодня. — Он вздохнул, потёр ладонями колени. — А я-то, дурак, уже понадеялся, что нынче всё и кончится.

— Понимаю. Но главное уже сделано, и это немало. — Я говорил ровно, не давая ему раскиснуть. — Ещё утром мы знать не знали, в какой стороне искать, а теперь знаем здание и людей, что там работают. Дальше дело за расспросами. Это распутаем, Борис Саввич, никуда не денемся.

Он покивал, постепенно успокаиваясь.

— А вы вот что, — добавил я. — Поезжайте-ка домой ночевать. Приступы у вас только днём, значит, до утра вам ничего не грозит, можно спать спокойно. Да и с учетом того, что случается раз в несколько дней, скорее всего сегодня уже все будет в порядке. А на производство я наведаюсь сам, сегодня же вечером, как у них смена кончится.

— И то правда. — Борис подумал, кивнул увереннее. — Ночью-то меня не трогает, верно говоришь. Чего я тут просижу без толку. — Он допил чай, поставил кружку, поблагодарил Сёму за заботу и тяжело поднялся. — Тогда поеду, отлежусь. А завтра приду с утра, как условились.

Он надел шапку, запахнул пальто и ушёл в метель.

[Доброго ему пути. Поскорее бы распутать это дело, чтоб отмучился старичок. Сил нет смотреть, как он за палец свой держится.]

Я переоделся в сухое, выждал, пока к вечеру, пока у них там кончится смена, и снова собрался на тот конец города. Асю взял с собой.

К цеху мы подошли, когда оттуда уже тянулся поток расходящихся рабочих: смена кончилась, и люди валили на улицу, на ходу закуривая, переговариваясь.

Внутри гасили часть ламп, станки стихали один за другим, и шум, что стоял тут днём, оседал в тишину. В дальнем углу Терентий отпускал последних, отмечая что-то в засаленном журнале.

Дождавшись, пока цех почти опустеет, он заметил нас и подошёл сам, на ходу вытирая руки ветошью.

— А, это вы. — Он сунул ветошь в карман фартука. — Помню, помню. Кольцо.

— Спрашивали людей? — сказал я.

— Спросил, как обещал. Всех разом, на вечерней планёрке, перед тем как распустить. — Он покачал головой. — Описал, как вы давеча говорили: старое, простое, потёртое, ничего особого. Стоял, глядел на них. Ни один и бровью не повёл. Никто такого не носит, не приносил, не находил, не видел. Для верности я попросил всех руки показать, но ничего такого. — Он развёл руками. — Пусто у вас с кольцом, любезный. Нету его тут, по крайней мере, чтоб кто-то открыто на пальце таскал.

Я кивнул, нахмурившись.

— Жаль, — тихо сказала Ася рядом.

Уходить я, однако, не спешил.

— Раз кольца ни на ком нет, спрошу о другом, Терентий Власович, — сказал я. — Кто у вас работает по холодной части? На приборах, что меряют или держат холод, низкую температуру?

Терентий кивнул.

— Конечно. Цех-то измерительный, мы тут и для холодильных камер делаем датчики, и просто термометры артефактные, и другие, более специфичные приборы вроде охладителей для лабораторий. — Он почесал в затылке. — Работает четверо, сидят на этом постоянно, да подмастерье при них.

— Мне бы их расспросить, — сказал я.

— Так разошлись все, я последних при тебе отпустил.

— Я и не говорил про прямо сейчас, — сказал я. — Завтра можно будет прийти пообщаться?

— Хорошо, — кивнул Терентий, запирая журнал в стол. — Приходи к часу, у нас в это время обед. Я тебя с ними и сведу. Сам поспрашиваешь, поглядишь, что у них там и как.

— Так и сделаем. До завтра.

Мы с Асей вышли на тёмную, выстуженную улицу. Кольца в руках по-прежнему не было, но круг сузился ощутимо, что, опять же, было хоть какой-то новостью.

* * *

К часу, как условились накануне, я снова пришел на производство. Терентий Власович встретил нас, кивнул, как старым знакомым, и повёл к пятерым мужчинам, что сидели вокруг стола в обеденной зоне.

— Вот, — сказал он им, перекрывая гул, — те самые люди с расспросами, про которых я на планёрке говорил. Рассказывайте, что знаете, там вроде дело серьезное.

Мастера перевели на меня взгляды. Я спросил, над чем они работали в последние недели, что собирали, что налаживали.

— Да всё одно и то же, — пожал плечами самый старший, уже закончивший обед. — Термометры точные, охладители вот заканчиваем. Вчера новый станок ставили.

— Новый? — тут же зацепился я.

— Да. Гляньте, коли интересно.

Он провел нас в ту часть рабочей зоны, где они работали и показал недавно собранную установку для травления. Я обошёл ее, потрогал, прислушался своим чутьём к мане. Прибор был чист, обычная исправная вещь, ни отзвука, ни чужого следа, ни малейшего сбоя. Не он. Я понял это сразу и отступил.

Но зацепка была где-то рядом, я её чувствовал кожей. Я зашёл с другой стороны.

— А как вы его выверяете, такой прибор? Что для этого нужно? — уточнил я.

— Известно что, по эталону, — ответил старший мастер. — Мерный образец. Без него и не возьмёшься: сверяешь по нему, покуда показания не сойдутся в точность.

— Эталон используется только вами?

— Нет, он на все производство и на все виды воздействия один.

— И часто им пользуетесь? — спросил я, взвешивая болванку на ладони.

— Ну перенастройка станков периодически требуется, плюс установка новых… — он задумался. — Ну, думаю, раз в три-четыре дня достаем.

Вот оно.

— А сможете мне его показать.

— Конечно.

Он ушел и вернулся со сферой, сотканной будто бы из толстой проволоки, внутри которой виднелись несколько связанных с внешней оболочкой грузиков разных цветов.

— Без него никак: прибор сам по себе врёт, пока его по образцу не выставишь. Греем, студим, электричеством бьем, давлению подвергаем, сверяем показания, покуда в точность не сойдётся. Кропотливое дело, но, сами понимаете, точность нужна высочайшая.

Я взял эталон, присмотрелся. И на нём вскоре проступило то самое, что я держал в памяти с тех пор, как осматривал кольцо Бориса. Сомнений не было.

[Половина того кольца, милый. Переплавили в золотой отвес эталона, а рисунок маны не пропал, так как въелся в металл.]

— Давно он у вас? — спросил я.

— Эталоны нам сторонний мастер льёт, не из цеха, — пожал плечами мастер. — Привозит готовый. Вроде как пару недель назад или около того Терентий Палыч новый заказал, потому что старый уже из строя начал выходить.

Я кивнул, вернул эталон в руки мастера и отступил, складывая про себя картину. Кольцо жены Бориса снесли в ломбард, оттуда оно ушло к стороннему мастеру, и тот, пустил старое золото в переплавку, в мерный образец.

И когда его подвергают экстремальным воздействиям, это сказывается на Борисе. Никто здесь и не догадывался, что держит в руках.

Я пошел в каморку Терентия.

— Мне нужен ваш эталон, Терентий Павлович. Хочу его у вас выкупить, — заявил я.

Он посмотрел на меня как на чудака, даже усмехнулся.

— Эталон? Помилуйте, он же рабочий, в деле через день. На что он вам сдался.

— Кольцо, что я искал, было переплавлено в один из грузиков эталона. Так что использовать его нельзя. Сколько вы за него хотите? — прямо спросил я.

Терентий прикинул, поскрёб подбородок, и в глазах у него зашевелился расчёт.

— Цена-то… Вещь, по правде, не уникальная, чего там, — заговорил он, думая вслух. — Так что продать могу, отчего не продать. — Он поднял палец. — Только сразу из рук не отдам. Сначала куплю новый. А то вдруг проверка, а у меня производство без эталона измерения. На это дня два уйдёт, пока мастер отольёт да привезёт. С вас сто тысяч.

— Два дня меня устроят, — кивнул я, не став даже пытаться торговаться. — Через два дня я забираю этот, когда у вас будет новый. По рукам?

— По рукам. — Он уже довольно кивал: сделка вышла выгодная, лишних денег не бывает. — Мастеру нынче же отпишу, чтоб лил новый, не мешкая. К послезавтрашнему дню поспеет.

Я придержал его, когда он уже отворачивался, и сказал так, чтобы он услышал не только слова, но и вес за ними.

— И вот что, Терентий Павлович. Это главное, потому слушайте внимательно. Пока я его не забрал, в работу его не пускайте. Совсем. Пусть лежит на полке и не идёт в дело ни на минуту.

Он хмыкнул на причуду.

— Да чего ему сделается, болванке? Лежит и лежит.

— Не болванке. — Я посмотрел ему прямо в глаза, чтобы дошло до конца. — От этого эталона зависит жизнь человека. Вещь связана с живым человеком напрямую, через неё ему передаётся всё, что с ней делают. Пустите её в дело, нагрейте, выстудите при выверке, и тому человеку снова станет плохо. А в его годы и вовсе до беды может дойти, как я уже говорил. Поэтому два дня она лежит и не работает. Это твёрдо?

Терентий поглядел на меня, на мою серьёзность, посерьёзнел и сам.

— Ну, коли так оборачивается… Понял, не тронем. Полежит ваша болванка два дня в сторонке, не убудет с неё. — Он развёл руками. — Чудной вы человек, Пётр Алексеевич, право слово. Но деньги ваши, дело хозяйское.

Я ушел.

В Лавке меня уже дожидался Борис. Ему была нужна развязка истории. Я рассказал ему всё как есть, без утайки.

— Нашлось ваше кольцо, Борис Саввич. Вернее, то, во что переплавили его. Кольцо, попав через ломбард к стороннему мастеру, пошло в переплавку, и металл из него ушёл в мерный образец, в эталон. Им на производстве пользуются изо дня в день, греют и охлаждают, оттого по вам и бьёт то жаром, то холодом. Я этот эталон выкупаю. Через два дня заберу к себе, и приступы кончатся.

Борис слушал, кивал, переваривал, потом решительно поднялся со стула.

— За сколько выкупаете? — решительно спросил он.

— За сто тысяч.

Он присвистнул, потом весь как-то съежился.

— Так я тогда… это… пойду деньги собирать? — он поднялся со стула. — Соберу, накоплено у меня кое-что, на старость берёг…

— Сядьте, Борис Саввич. Не надо денег.

— Это как же не надо? — Он нахмурился, не садясь. — Я вам не нахлебник какой, чтоб задаром на шее висеть. За работу платить положено.

— Часть мне вернётся самим эталоном и металлом. — Я говорил спокойно, не давая ему распаляться. — А остальное — моё желание помочь, и платить за это не за что. Считайте за подарок, мне так хочется.

— Не дело это, чужими подарками жить на старости лет, — упёрся он. — Совестно мне.

Мы попрепирались у прилавка, он не уступал, я тоже, и в конце концов он сдался первым: вздохнул, хмыкнул, развёл руками.

— Ну и упрямый же вы, Пётр Алексеевич, упрямее меня. — Он покачал головой и сел. — Ладно. Не стану отказываться от такого подарка, грех гордыню тешить, да и не в том я положении, чтобы дальше настаивать на том, чтобы сто тысяч отдавать. Спасибо вам. От души, по гроб жизни.

Назавтра Борис, как уже повелось, сидел в Лавке. Уже просто потому что ему было приятно внимание Семы и разговоры со мной, а не с какой-то конкретной целью. Они о чём-то негромко толковали с Семой, тот что-то рассказывал, и старик посмеивался. День уже клонился к вечеру.

И вдруг Бориса скрутило.

Лицо побагровело, налилось кровью, по лбу разом покатил пот. Он рванул ворот, будто ему перехватило горло, захрипел, задышал тяжело и часто, и стал оседать на стуле набок. Это был жар, и жар такой, какого с ним прежде не бывало: его трясло, корёжило, выгибало.

Сёма подхватил его, не дал свалиться.

Я понял в ту же секунду, всё разом. Эталон опять в работе, греется под выверкой. Терентий нарушил слово, не утерпел, пустил болванку в дело.

— Ася, займись Борисом, — бросил я, уже срываясь с места и хватая пальто. — Не отходи от него ни на шаг. Сёма, со мной, бегом!

Ася метнулась к старику, перехватила его у Сёмы. А мы с парнем выбежали из Лавки и кинулись через город на производство.

В цех мы влетели прямо с улицы, не отдышавшись. Я пробежал мимо охранника у дверей, не задерживаясь и не отвечая на оклик, и, окинув взглядом цех, нашел, на каком из станков сейчас работали с эталоном и рванулся туда.

— Прекратите! Выключайте, немедленно! — крикнул я им еще на подходе.

Мастера, занятые тонкой выверкой, на меня даже не оглянулись. Чужак, ворвавшийся с улицы, был им никто, а работа требовала рук и внимания.

Тогда я сам сунул руки прямо в настройку, между эталоном и станком, сбивая всё, что они выставляли. Точная работа полетела насмарку, и продолжать при мне они уже не могли при всём желании

Один выругался, второй замахал на меня кулаками. На шум из конторки выскочил Терентий, увидел меня и побагровел не хуже Бориса.

— Что вы?..

Я не позволил ему закончить.

— Сёма, — сказал я, не повышая голоса. — Если этот человек сейчас же не велит прекратить настройку, на счёт десять разбей ему лицо.

— Понял вас, Петр Алексеевич, — отчеканил Сема.

— Вы кем себя?.. — попытался возмутиться Терентий, но я его перебил.

— Раз.