Глава 3

Я поднял бровь, но не ответил, позволяя графу продолжить.

— Анна всё ходит зелёная и пилит меня без передышки. И ей теперь мало снять напасть, она требует, чтобы я вдобавок купил ей такое же кольцо, точь-в-точь, только настоящее, не порченое. Из-за этого мы крупно разругались…

Он замолчал.

— Если вам есть что ещё сказать — то говорите, — я не собирался его жалеть. — У меня есть свои дела.

— Когда я вечером сидел в кабинете, отходил от этой свары, то вдруг осознал: я ведь сам до этого довел. Исключительно сам. Лену, с которой в молодости мы не могли оторваться друг от друга, я свел в могилу. Давлю на сына с женитьбой, сведя этим наше общение к чисто-деловому, при том что я так ни разу и не поговорил нормально с ним о том, что ему изменила невеста накануне смерти его матери. Наверное, после такого мало кому захочется снова искать себе невесту.

А, вот почему Николай был таким убежденным холостяком. Не удивительно.

— С Варей у нас черти что творится. Если бы не обещание Лене перед ее смертью, я бы давно обоих насильно заставил жениться и замуж выйти, и до сих пор я думал, что это огромная проблема, но теперь начинаю думать, что, возможно, это возможность для меня. Я помню, какими глазами Варя смотрела на меня в той галерее, когда с вами уходила. Она, кажется, уже давно не считает меня своим отцом. Ну… в смысле считает отцом, а не папой. Я в принципе никогда не был близок с детьми, ими занималась Лена, но настолько… я ведь не законченная сволочь. Жертвую деньги на благотворительность, даю рабочие места, прислушиваюсь к рабочим своей компании. Просто не умею иначе, слишком привык. Так я думал всегда и этим оправдывался. Но этим отвратил от себя детей, а жена, как я вдруг понял, любит не меня, а мои деньги. И вдруг я подумал: а что если я все-таки та самая сволочь и все мои оправдания — это лишь слова? — закончил он свою речь.

Я смотрел на него и видел, что извинение настоящее, не для виду и не чтобы добиться своего. Человеку и впрямь было стыдно.

[Это было… неожиданно.]

И правда.

— Знаете, я скажу две вещи. Во-первых, вы — сволочь, по многим критериям. Но, и это во-вторых, раз у вас в принципе появились такие мысли или сомнения, то точно не законченная, — ответил я.

Граф невесело усмехнулся.

— Послушайте, может, прозвучит цинично после всего, что я наговорил, но, пожалуйста, помогите мне на этот раз с Анной. Не могу уже смотреть на ее зеленое лицо. Оно будто напоминание для меня о том, что я выбрал себе жадную и капризную девчонку в пару. О помощи с Морозовым уже ничего не говорю. Вы в своем праве отказаться, к тому же, с учетом всех его проблем, вряд ли он вспомнит про меня в ближайшее время, — быстро проговорил он, словно уже отчаявшись.

Я задумался. Вдобавок к явно искреннему извинению граф был отцом Вари и Николая, которые мне были не безразличны, а рвать с ним вконец, под корень, мне было ни к чему: ни ради них, ни вообще.

Да и сейчас он стоял передо мной скорее жалкий, чем противный, а держать зло на жалкого было бы мелко и недостойно. Да и, по правде, копить вражду там, где можно её распустить, мне самому не хотелось.

— Хорошо, Дмитрий Андреевич, — сказал я коротко. — Помогу. Берусь помочь вам авансом, с расчетом на то, что нынешние ваши слова — это не пустое и вы и правда сделаете выводы и изменитесь.

Граф поднял на меня взгляд не сразу поверив, что вышло так легко. Поблагодарил.

Видно было, что шёл он сюда, готовясь к худшему: к новому отказу, к упрекам и торгу. А вышло коротко и просто, и эта простота ему была явно некомфортна. Возможно, он поставил себя на мое место и прикинул, стал бы он сам вот так просто прощать человека, столько ему наговорившего, и пришел к неутешительным выводам.

В особняк Ростовцевых мы добрались на бричке самого графа. Прошли в гостиную.

В кресле у окна сидела Анна, прямая, с кожей дурного болотно-зелёного цвета, ровного, как покраска. Едва я вошёл, она протянула мне кольцо.

— Посмотрите, в чём там дело, — сказала она без «здравствуйте» и тут же прибавила, не сдержавшись: — Только поскорее, ради бога. Я уже который день хожу зелёная, как утопленница, ни в гости, ни на люди. Дальше некуда.

Граф стоял поодаль, у холодного камина, и молчал, не вмешиваясь.

Я сел, повернул кольцо к свету, ощупал ободок, оправу, оборотную сторону. Работа была действительно мастерская. Стоило кольцо явно несколько десятков тысяч, а то и под сотню.

[Вот тут, милый, под камнем. Наговор простенький.]

Я уже и сам увидел. Дело было нехитрое. Достал из набора иглу-расшивку и тонкий щуп, поддел узел и распустил наговор прямо на кольце, аккуратно, чтоб не задеть лишнего. После чего осталось лишь снова надеть его Анне на палец, завязать узелочек еще раз, и зелень с ее кожи начала сходить на глазах.

Анна выхватила из сумочки зеркальце, придирчиво оглядела себя со всех сторон, повертела руками так и эдак и удовлетворённо выдохнула. Раздражение сошло с неё вместе с зеленью; на меня она глянула уже благосклоннее, но поблагодарить не подумала.

Кольцо я с нее снял и ей обратно не отдал. Поднялся и протянул кольцо графу со словами:

— Держите, Дмитрий Андреевич. Оно краденое, я с ним дела иметь не стану. А вы уж сами разбирайтесь, кому оно по правде принадлежит и как вернуть.

Граф молча взял кольцо и зажал в кулаке. По лицу его прошла тень: вещь была памятью о чужой беде и о собственной невнимательности, и держать её было ему неприятно.

Вернув себе человеческий вид, Анна тут же завела новое, будто только того и ждала.

— Ну вот и хорошо. — Она повернулась к графу, пряча зеркальце. — Купишь мне другое. Настоящее, такое же красивое.

Граф ответил коротко и твёрдо:

— Не куплю.

Анна вспыхнула, подалась вперёд, начала напирать, не веря, что ей отказывают.

— В смысле⁈ Ты, что, не хочешь, чтобы я была красивой⁈ Я уже всем подругам похвасталась! Купи!

— Нет, — отрезал он.

— Издеваешься? Испытываешь меня? Что ты хочешь за него? Что мне сделать? На колени встать? Купи мне кольцо!

В этот самый миг в гостиную вбежал их сын, румяный, в измятой рубашонке, с деревянной лошадкой в руке. Услышав материн голос на знакомой требовательной ноте, он тут же подхватил за ней, тыча пальцем то в часы на стене, то в кольцо в отцовском кулаке, и затянул на одной ноте, капризно и упрямо:

— Купи, купи, купи!

Граф посмотрел на сына, потом на жену, и сказал негромко, ни к кому в особенности, скорее самому себе, и в голосе его была горечь:

— Один в один с матерью.

— Нечего на меня сваливать, — огрызнулась Анна и дёрнула мальчишку за руку, унимая, отчего тот заканючил еще пуще.

Ссора их продолжила разгораться. Я стоял в сторонке, потому что с одной стороны было немного неловко просто уйти, а с другой мне очень хотелось увидеть, сможет ли граф отстоять свою точку зрения.

И вот, после очередного «Не куплю», Анна решила использовать тяжелую артиллерию.

— Праведника он строит. — Она усмехнулась графу в лицо, кивая на меня, будто я был свидетелем её правоты. — Благодетеля-филантропа! Ты-то? Святой выискался! Забыл, как со своими инвесторами в своё время обошёлся? Как делишки свои обделывал? Тебе ли теперь нос воротить да честность изображать после того как человека до инвалидности довел!

Граф дёрнулся осадить её, шагнул, но опоздал: слово вылетело. В гостиной разом стало тихо, сказанного было не вернуть.

В дверях гостиной стояла Варя. Она вошла на шум.

Переспрашивать «правда ли это» Варя не стала: по лицу отца было видно, что правда.

— Объясни, — только и сказала она, негромко.

И граф под этим её взглядом не стал отпираться, не посмел. Глядя в пол, тяжело, через силу, он рассказал про то, как из-за его финансовых махинаций в один момент глава рода Огаревых, перенервничав, схлопотал инсульт.

Деньги граф после того, когда дела поправились, вернул, и сейчас Огаревы не бедствовали. Но человек так и не встал на ноги, и скорее всего не встанет уже никогда.

Варя слушала, бледнея всё больше, руки у неё сжались в кулаки. Я стоял в стороне и не вмешивался, было не время.

Когда граф закончил, Варя просто развернулась и пошагала к выходу из дома. Прежде чем выйти из гостиной, остановилась, повернулась к графу и зло проговорила:

— Если хочешь со мной еще хоть словом обменяться, ты сделаешь все, чтобы тому человеку помочь и искупить свою вину.

После чего, не дождавшись ответа, двинулась дальше. Вот теперь я шагнул следом. За спиной остался растерянный, разом постаревший граф, окаменевшая Анна и канючащий, ничего не понявший мальчик. Хлопнула дверь.

Варю я догнал уже на улице, у крыльца. Она стояла на холодном ветру в одном домашнем платье, обхватив себя руками за плечи, и её колотило крупной дрожью, не то от стужи, не то от всего разом, что обрушилось на неё за эти полчаса.

Я снял с себя и накинул ей на плечи теплое пальто.

— Если хочешь, мы можем поехать к Ларе. Вы, вроде, неплохо подружились в галерее. Думаю, она не будет против дать тебе комнату на пару дней, пока не решишь, что дальше.

Она подняла на меня красные, готовые вот-вот излиться слезами глаза, и просто кивнула. Приобняв ее за плечи, я повел ее к воротам.

* * *

Зимний день начала декабря выдался серый и вялый, торговля была под стать ему. За окном по набережной мело, мутный свет едва пробивался сквозь стекло, и редкий прохожий проходил мимо, не заглядывая.

Колокольчик звякнул, и вошёл старик. Лет восьмидесяти, в добротном тёмном пальто, седой, чисто выбритый. Держался прямо, ступал твёрдо. Он притопнул на пороге, сбивая снег, снял шапку, огляделся без любопытства, по-деловому, и подошёл к прилавку. Назвался Борисом Саввичем.

Я отложил пинцет и предложил ему стул.

— С чем пожаловали? — спросил я.

Он сел, положил шапку на колени, помолчал, собираясь с мыслями.

[Опрятный какой. И не суетится. Из хорошей породы старик, милый. Прямо как ты.]

— Дело у меня странное, Пётр Алексеевич, — начал он. — Боюсь, решите, что выжил старик из ума. — Он разгладил шапку на коленях. — Последние недели накатывает на меня ни с того ни с сего. То в жар бросит, как в горячке, то в холод, до костей, а то будто током продёрнет всего, насквозь. И без всякой причины. Сижу, читаю или иду по улице, и вдруг начинается.

— Часто?

— Раз в несколько дней. Накатит, помучает с четверть часа, а то и дольше, и так же само отпустит. А в промежутках я здоров, как видите. — Он развёл руками. — Ну, насколько можно быть здоровым в восемьдесят один год. Сегодня вот отпустило, я и собрался, пока в силах.

— С чем-нибудь это связано? С едой, с погодой, с временем дня?

— В том и беда, что ни с чем. — Он качнул головой. — Я уж и так и сяк прикидывал, записывать пробовал. Ни порядка, ни причины. В любой час, на сытый желудок, на голодный, всё едино. Разве что ночью не случается, всегда днем.

— У докторов были?

— У всех, кого знаю. — Он усмехнулся невесело. — Слушают, щупают, стучат молоточком. Сердце, говорят, для лет моих исправное, лёгкие чистые. Разводят руками. А оно идёт своим чередом, и с каждым разом будто крепче берёт. — Он опустил взгляд на свои руки. — Боюсь, не выдержит тело. В мои годы такое не шутка, тут и от меньшего сходят в могилу. Кто-то на улице обмолвился, что с эдакой чертовщиной, может, к вам податься. Вот я и решился, хоть и совестно вас тревожить.

— За тем и работаем, — сказал я.

[На нём артефактный отзвук, милый. Слабый, едва теплится.]

Я обвёл Бориса Саввича взглядом ещё раз, медленнее. Одет добротно, без лишнего; ничего при нём не звенело магией, кроме одной малости. На мизинце левой руки сидело кольцо. Простое, старое, потёртое, вросшее в палец вровень с кожей.

— Это кольцо у вас давно?

Он накрыл мизинец ладонью, будто прятал.

— Давно, — сказал он наконец и убрал руку. — С молодости ношу.

Помолчал, словно решая, стоит ли говорить, и всё-таки решился.

— Их было два, одинаковых. Одно у меня, другое у жены.

— Парная вещь?

— Знаете такое? Да. — Он кивнул. — Через неё двое чувствуют друг друга на расстоянии. Тепло чужое. Если другой замёрз, и тебе зябко. Если занедужил, и тебе неможется. Прикоснулся к чему горячему, и у тебя ладонь печёт. Будто всё время в одной комнате сидите, как далеко ни разойдись. — Он повертел кольцо, оно не поддалось. — Молодыми были, дурными. Казалось, навек хотим знать друг про друга всё, до последнего. Память это теперь, больше ничего.

— Снимите, я посмотрю поближе.

— Не снимется. — Он качнул головой и потянул кольцо, показывая. Оно не сдвинулось ни на волос. — Вросло давно. Я и не упомню, когда снимал в последний раз. Палец без него уже и не палец.

Я обошёл прилавок, наклонился и взял его руку. Повернул ладонью к свету, что падал из окна, согнул и разогнул мизинец. Кольцо сидело намертво, кожа частично наросла на ободок, тонкая старая насечка стёрлась почти дочиста. Я провёл по ней пальцем.

[Парный контур, связанный с чем-то вдалеке. И сейчас по нему идёт чужое. Толчками, со стороны.]

Я выпрямился и сложил услышанное с тем, что Лавка чувствовала на госте.

— Тогда дело вот в чём, Борис Саввич. Вещь и впрямь парная, и сейчас её колотит чужими жаром да холодом. А это значит, что второе кольцо цело. Оно у кого-то на руке и в ходу. Вы через связь ловите чужое тело, чужие ощущения, оттого ваши приступы. Они и не ваши вовсе. — Я дал ему время понять. — Чтобы их прекратить, надо его найти. Где теперь ваша жена и что сталось с её половиной?

Он помрачнел, отнял руку, спрятал в карман.

— Этого я не знаю. Мы расстались давно, в браке не прожили и пары лет. Развелись, разошлись в разные стороны, и как она жила потом, где, с кем, мне неведомо. Не хорошо было бы следить за чужой жизнью. — Он поднялся со стула, опираясь на прилавок. — Но узнать могу. Адрес ее помню до сих пор и вроде как ту квартиру она не продавала. Схожу, разведаю про неё и про кольцо, а после вернусь к вам.

— Так и сделайте, — кивнул я.

* * *

Прошло несколько дней. Колокольчик звякнул снова, и вошёл Борис Саввич, поникший, ссутулившийся, разом постаревший против прежнего. Шёл медленно, даже как будто хромать начал. Я вышел ему навстречу и усадил на тот же стул.

Он заговорил, глядя в пол, и голос у него сел.

— Узнал я всё.

— Рассказывайте.

— Она умерла. — Он перевёл дыхание. — Года полтора назад примерно. В старости, тихо. — Он сжал шапку в руках. — Я ведь, грешным делом, шёл к родне с тайной мыслишкой повидать её напоследок. А её и нет уже на свете.

Я молчал, не торопил.

— Как же её кольцо ушло к чужому? — спросил я погодя.

— Через сына. — Он поднял на меня глаза. — Не моего, я бездетный. От той жизни, что у неё после меня сложилась. После её смерти всё, что осталось, перешло к нему. И этот сын недавно, не разобрав, что за вещь, решив, что с виду в ней проку нет, снёс кольцо в ломбард. А из ломбарда его выкупил кто-то чужой.

— И этот чужой теперь его носит, — я нахмурился.

— Носит и живёт своей жизнью. То в баню сходит, то на мороз выйдет, то захворает, а оно всё через связь бьёт по мне. — Он развёл руками. — Оттого, видимо, приступы и начались. Но в ломбарде мне отказываются говорить, кому продали, коммерческая тайна.

Я кивнул.

— Ну, тогда выход самый простой, Борис Саввич. Снимем ваше кольцо, и связь оборвётся сама собой. Чужого вы больше не почувствуете, и дело с концом.

Он тут же снова накрыл мизинец ладонью и помотал головой.

— Не сниму. И не дам снять. — Сказал он это тихо, но так, что спорить было не о чем. — Оно не идёт, вы сами видели. А и шло бы, не отдал бы. — Он погладил кольцо большим пальцем. — Мы развелись, верно. Но новой семьи я так и не завёл, никого после неё не встретил, весь век один. Эта вещь — всё, что осталось от той поры и от неё самой. Теперь, когда её и вовсе не стало, тем более с ней не расстанусь. Пускай хоть это при мне будет, до конца.

Он помолчал, потом добавил твёрже:

— Не отрезайте меня от кольца, Пётр Алексеевич. Найдите второе. Чтобы и приступы кончились, и моё при мне осталось. Заплачу, сколько назначите, не поскуплюсь.

Я смотрел на старика, на его ладонь поверх мизинца, на то, как он держал этот обломок прежней жизни, будто его и впрямь могли отнять.

— Хорошо, — сказал я. — О деньгах после. Будем искать то, проданное, к кому оно теперь ушло. Объясню, как будем это делать, — за ночь я уже обсудил с Лавкой этот вопрос. — Пока чужой человек живёт спокойно, связь между кольцами молчит. Взять её не за что, не нащупаешь. Но в миг его приступа она вспыхивает, ненадолго. Вот тогда я и пущу по ней вот его. — Я кивнул на полку. Мотылёк шевельнул крыльями. — Он успеет поймать направление, в какую сторону тянет.

— Это что же, живой он у вас? — Борис покосился на мотылька с опаской.

— По-своему живой. Это артефакт, но особенный. Долго объяснять. Главное, дело своё знает. — Я подался ближе. — Но для этого вы должны быть здесь, при Лавке. Накатит на вас, мы тут же его и пустим, по горячему следу. Будете дома, упустим миг, и придётся ждать нового приступа.

Борис кивнул, что понял.

— Тогда хорошо, что меня только днем схватывает.

Я кивнул.

— Да, — сказал я. — Днём приходите и сидите тут. А на ночь спокойно идёте к себе, отсыпаетесь в своей постели.

На том и порешили.

Потянулись дни ожидания. Борис приходил с утра, садился у прилавка и ждал, когда его прихватит. Сёма сразу взял над стариком опеку: то кружку горячего чаю подвинет, то миску каши с маслом, то хлеба с салом, и поглядывает постоянно, не нужно ли чего. Борис понемногу разговорился, как это бывает у одиноких, дорвавшихся до слушателя.

— Сами-то женаты, Пётр Алексеевич? — спросил он на второй день.

— Нет, ‐ ответил я.

— Ну, у вас все впереди. А я вот по молодости всё профукал, — сказал он без надрыва, привычно. — Разошлись мы с ней по глупости, по горячности, оба были хороши. Думал, найду ещё. А оно вон как: ни жены, ни детей, один как перст. И спохватился, да поздно.

Лавка слушала вместе со мной, своими стенами, и обронила тихо, словно Борис мог услышать:

[Жалко его, милый. Один и один, и вещь эту бережёт пуще себя. Найди ему второе кольцо. Очень тебя прошу.]

Я слушал, отвечал, где надо. Сёма к концу второго дня уже знал, что старик любит чай покрепче и почти не ест сладкого, и подавал без напоминаний. За эти три дня мы притёрлись друг к другу, и в Лавке к Борису привыкли, как к своему.

И на третий день, среди дня, Бориса прихватило.

Он сидел с кружкой, и вдруг его повело. Руки затряслись, кружка звякнула о блюдце и выпала, разбившись об пол, плечи свело, лицо посерело. Зуб на зуб не попадал, хотя в Лавке было натоплено.

— Холодно, — выдавил он сквозь дрожь. — Господи, как холодно, до нутра!

— Началось, — сказал я и поднялся.

Мотылёк сорвался с полки сам, словно почуял. Я подставил руку, он сел, и я поднёс его к мизинцу Бориса, к вросшему кольцу. Мотылёк замер, повёл крыльями, будто принюхиваясь, поймал в воздухе что-то невидимое, ожившую нить связи, и метнулся к двери.

— Сёма, останься с ним, — бросил я, хватая пальто. — Грей, всеми способами грей!

— Понял. — Сёма уже накинул на старика свою куртку и придвинулся вплотную, заслоняя от двери.

Мы с Асей выскочили следом за мотыльком. На улице мело, снег лип к лицу. Мотылёк шёл низко над мостовой, ровно, не петляя, и вёл нас прочь от набережной, в город. Я держал его розовый огонёк в виду и не отставал.

Через мост, в малознакомые кварталы, мимо лавок и подворотен, и шли мы за ним добрых полчаса, не меньше, проваливаясь в снег, теряя дыхание.

[Держится нить, милый. Ведёт уверенно, не петляет. Пока цел приступ, он её чует.]

— Далеко же его занесло, этого чужого, — выдохнула Ася, поспевая рядом и придерживая платок. — Хоть бы он в Грозове еще был…