Глава 7

Я усадил гостей, предложил чаю. Огарёв опустился на стул осторожно, давая каркасу время сменить конфигурацию. Я попросил его рассказать свою версию этой истории, чтобы быть уверенным, что граф ничего не темнит. А то зная его, можно всякого ожидать.

Речь давалась ему тяжело. Аппарат, пристёгнутый у челюсти и у виска, вытягивал её до разборчивой, но дефект убирал не до конца, и слова выходили смазанными, с проглоченными звуками, как, на самом деле, и ожидалось от человека с наполовину отнявшимся телом.

— Мы с гра’ом вели де’а, давно, — начал он, выговаривая через силу, с расстановкой. — Его махи’ация подко’ила мою торго’лю. Разо’ила вчис’ую. От уда’а по делу, по чести, по не’вам меня и хва’ил уда'. Я слёг. И долго не вста’ал.

Он перевёл дух и продолжил. Деньги граф потом вернул всем, с процентами, так что семья не обнищала, дело удержали сыновья. Но сам он так и остался прикованным, до недавнего времени.

— А по’ом он при’ёл к нам сам, — сказал Огарёв, и в смазанных словах его не было злобы. — В дом. Пред’ожил опла’ить лечение, э’и вот ш’уки на меня. Семья встре’ила его в ш’ыки, ясное дело, после всего-то иначе и нель’я. Сыно’ья гнать хо’ели. А я погля’ел ему в глаза и уви’ел: не отку’ается. Помочь хочет, по-нас’оящему, вину загла’ить. По’ому и со’ласился принять.

Я слушал и расспрашивал, не из праздного любопытства. Мне важно было понять, насколько граф искренен в раскаянии, не откупается ли он одними дорогими артефактами, и судить я хотел не по графу, а по самому Огарёву.

— И вы на него зла не держите? — спросил я. — После того, что он вам сделал?

Огарёв подумал, прежде чем ответить.

— Дер’ал. Долго. — Он качнул головой. — А тепе’ь нет. Виж’у: его само’о что-то пере’омило, по-нас’оящему. Не тот он стал чело’ек.

— И помог он один раз, артефактами, и забыл? — спросил я.

— Нет. — Огарёв качнул головой. — На’ещал. Не раз. Спра’лялся, как я, как се’мья. Сам, без посы’ьных. Отку’щик так не дела’т. А этот при’одит и сиди’т рядом.

[Правду говорит, милый. И про графа, и про себя. Переменился твой граф, видать, крепко его прихватило в тот раз.]

— Встречу с Варей я устрою сам, у себя в особняке. Соберу всех, кого нужно. — Граф, когда я закончил с Игорем, заговорил уже сам. — От вас нужно одно: сходить к ней и попросить прийти. Сам я к ней идти не решаюсь. А вам она поверит. Вы были рядом во всех поворотах этой истории, увели её тогда из галереи и из поместья, она вам верит.

Я обдумал и согласился стать посредником. Условие своё Варя поставила ясно: не желала знать отца, пока он не поможет Огарёву. А отец условие выполнил, и не на словах, Огарёву и впрямь помогли, поставили на ноги, вернули речь.

Значит, по-честному, отца ей теперь стоит хотя бы выслушать. А как поступить дальше, мириться или нет, решать было только ей. Уговорились, что я съезжу к Варе сегодня же, не откладывая.

Дверь квартиры Лары мне открыла сама Варя. Между нами с ней всё это время теплело, и она встретила меня уже совсем по-свойски, обрадовалась, обняла. Лара, узнав, кто пришел, захлопотала с чаем, выставила что-то к столу и, поняв, что разговор нас с Варей ожидал не обычный, ушла на кухню, оставив нас вдвоём.

Я рассказал, с чем пришёл.

— Отец выполнил твоё условие, Варя. Нашёл Огарёва, оплатил ему поддерживающий каркас и речевой артефакт. Тот снова ходит и говорит, сам, я его видел: граф приводил его ко мне в Лавку. И отец просит тебя прийти в особняк, выслушать его.

Варя нахмурилась, отставила чашку. В ней боролись недоверие и что-то ещё, чего она сама, видно, до конца не понимала. Прощать с ходу она не собиралась.

— Выслушать, — повторила она негромко. — После всего, что он натворил. После Огарёва, после матери.

— Условие своё он исполнил, — сказал я то, что думал, не нажимая.

Варя долго молчала, глядя в чашку, водила пальцем по ободку. Потом подняла на меня глаза.

— Ладно. Приду и посмотрю, чего отец от меня хочет. Но решать буду сама.

— Сама, — согласился я.

В тот же вечер я привёз Варю от Лары к особняку Ростовцевых. Шла она неохотно, всю дорогу молчала, кутаясь в пальто, и у самых дверей помедлила, прежде чем войти в дом, который на самом деле не так давно покинула в гневе.

В доме уже собрались все, кого созвал граф. Сам он, Анна, державшаяся в стороне с поджатыми губами, Николай и Огарёв в своём каркасе. Чувствовалось, что собрались к чему-то решительному и важному. Граф встретил дочь сдержанно, без напора, просто поздоровался и представил ей Игоря.

— Зд’аствуйте, Ва’вара Дми’риевна, — выговорил Огарёв через свой аппарат, медленно, склонив голову. — Ра’д на’онец увиде’ь.

И сам, не дожидаясь расспросов, рассказал ей свою историю: как граф вёл с ним дела, как махинации подкосили его и свалили ударом, как потом граф пришёл к ним в дом сам и как он, Огарёв, разглядел в нём раскаяние.

Варя слушала того самого человека, из-за беды которого ушла из дома: живого, на ногах, говорящего, не держащего на её отца зла. И на глазах оттаивала.

Плечи её опустились, складка меж бровей разгладилась. Выслушать отца она теперь была готова куда больше, чем когда переступала порог.

Когда все расселись, граф взял слово.

— Я решил, как распорядиться, и хочу объявить при всех вас, сразу. — Он говорил тяжело, без прежней командной позы. — Дело и свою фирму передаю Николаю. Он и так в ней работает куда больше меня, потянет. Сам останусь при нём советником, помогу если что, но от управления отхожу.

Николай принял спокойно, лишь кивнул. Похоже, этот момент они уже обсудили заранее. Граф понимал, что отчасти просто перекладывает ношу на сына, что в решении есть доля его собственного эгоизма, но Николай был молод, ему по силам, а самому графу пора было заняться другим.

— Дальше. Поместье. — Граф помедлил и повернулся к сыну. — Николай, ты мой наследник, и в таком деле я обязан спросить тебя прежде всех. Я хочу отдать поместье Огарёвым. Что скажешь? Откажешь, и я не стану.

[Ничего себе подарок!]

Николай подумал, посмотрел на Огарёва, на отца.

— Не против. Пусть будет так. У меня с ним все равно связаны в основном неприятные воспоминания.

Получив согласие сына, граф объявил твёрдо:

— Поместье отходит семье Огарёвых. — Он посмотрел на Игоря Семёновича прямо. — Как компенсация того, чего одними деньгами не вернёшь.

Огарёв оторопел от такого дара, замахал руками, насколько позволял каркас, забормотал, что это слишком, что он не примет.

— Что вы, гра', поми’уйте, э’о чересч’ур, не на’о…

Однако его перебили.

— Это как же понимать? — Голос Анны, заметно красневшей на протяжение последней минуты, зазвенел на весь зал. — Ты, не спросив меня, ни словом не обмолвившись, отдаёшь наше поместье каким-то купцам? А мы где будем жить?

— Куплю квартиру, — просто ответил граф. — Большую, комнат четыре-пять. На всех и на всё хватит.

— Это тебе на всё хватит! А мне нужно пространство! — снова взвилась Анна. — Нет, ты серьезно⁈ Перевозишь меня невесть куда, в какую-то квартиру, как мещанку? Распоряжаешься всем через мою голову, будто меня и нет?

— Поместье моё, Анна, — ответил граф ровно, не повышая голоса. — И так я решил.

Эта ровность задела её сильнее всякого крика. Она выпрямилась и бросила то, что прежде наверняка всегда срабатывало, как последний козырь:

— Отдашь поместье Огарёвым, и я уйду. От тебя. Совсем.

— Ну и уходи, — сказал граф так же спокойно.

Анна остолбенела. Такого она от него не ожидала. А графа будто прорвало, и он выложил ей в лицо всё, что копил и молчал.

— Я устал, Анна. Устал тянуть твои капризы и хотелки без конца, им же нет края. Устал за всё это платить, и деньгами, и своим именем, которое ты не раз уже подпортила. Устал убирать за тобой. Если та жизнь, что я теперь предлагаю, тебе не по нраву, ты вольна идти на все четыре стороны, держать не стану. А я займусь сыном. И выращу из него достойного человека, не такого, каким мы с тобой растили его до сих пор, балуя без меры. Таким, какими Лена вырастила Николая и Варю. Мне было приятно, что ты была рядом, молодая, красивая. Но в какой-то момент я понял, что вся твоя красота не стоит и минуты той любви и нежности, что Лена давала нашим детям и мне, когда я еще не начал воспринимать ее как должное. Я позвал тебя замуж, и не собираюсь тебя выгонять, это был мой выбор. Но как раньше ничего не будет. Поняла меня?

[Ух ты. Я его даже немного зауважала. Немалой смелости слова. А Анна эта — явно та еще фифа.]

— Я отдала тебе лучшие годы! — выкрикнула она. — Привыкла к этому дому, к положению, а ты меня в квартиру, как прислугу!

— Положение и дом я тебе давал, — сказал граф. — А ты к ним только и была привязана. Не ко мне. Вот теперь и посмотрим, стоили ли чего-то твои лучшие годы.

Анна, задохнувшись от ярости и не найдя, что возразить, развернулась и выбежала вон. Чем кончится их брак, осталось висеть в воздухе нерешённым.

Когда буря стихла и в гостиной стало тихо, граф повернулся к детям и ко мне.

— Спасибо вам, Пётр Алексеевич. За всё, что вы сделали. И за то, чего не сделали.

Я улыбнулся и кивнул ему.

Потом граф повернулся к Николаю и Варе, и голос его дрогнул.

— Простите меня. Оба. За то, каким я был и что натворил за эти годы. Я всё исправлю, сколько успею.

И сказал Варе негромко, глядя на неё:

— А ты живи как знаешь. И встречайся с кем хочешь, я тебе больше не указчик.

По тому, как он при этом глянул в мою сторону, ясно было, кого он имеет в виду. Он не мог не понимать, что между нами с Варей что-то есть, и теперь давал на это своё молчаливое согласие.

И я, почувствовав, что лучшего момента может не представиться, прямо здесь, при графе, повернулся к Варе и спросил:

— Варя. Будешь моей девушкой?

Для меня это значило куда больше, чем виделось со стороны. Впервые после смерти Кати, с которой я прожил когда-то целую жизнь, я снова подпускал кого-то так близко, и слова дались мне непросто.

Варя посмотрела на меня, и лицо её просветлело.

— Да. Буду, — ответила она.

* * *

В Лавку вошёл молодой человек, представился Григорием. Держался смущённо, мял шапку в руках, но с надеждой. Про меня, сказал, что наслышан был от знакомых, и решил попытать удачу, обратившись по необычному, как он сам выразился, делу.

— Дело у нас с женой вышло чудное, Пётр Алексеевич, — начал он. — Поженились мы недавно. Денег нам на свадьбу подарили немало, так что мы продали старую квартиру и стали искать побольше, чтоб семьёй жить. Нашли хороший вариант, приехали смотреть. Глядим: посреди одной из комнат стоит здоровенный окованный сундук. Агент рукой махнул: остался, говорит, от прежнего жильца, не вывез, хотите — забирайте с квартирой даром. Мы и забрали, — Гриша вздохнул. — На радостях от того, какой был выгодный вариант, ничего не заподозрили, мало ли, сундук и сундук, вещь в хозяйстве не лишняя. Договорились, все оформили, начали въезжать. Попытались этот сундук к стене сдвинуть. А он не сдвигается! Стоит как вкопанный, крышка не поддаётся. При этом он к полу вроде как не прибит, не прикручен и не приклеен. Я и так, и сяк, рабочих звал, те ломами бились-бились, да плюнули, говорят, не иначе бесовщина. Громадина посреди комнаты, ни кровать не поставить, ни шкаф нормально не занести. Помогите, пожалуйста.

Дело было явно по моей части. Я согласился посмотреть и кликнул Асю.

— Поедешь со мной, поглядишь. Мало ли в чем там дело.

Ася кивнула, бросила тряпку, накинула пальто. Сёма остался держать Лавку. Мы поехали с Гришей.

Квартира оказалась средней руки, пока что пустоватая, при этом в гостиной явно было теснее, чем должно было быть: у стены стояла кровать, у другой стояло два шкафа, причем не вдоль, а один перед другим. Это явно была та мебель, что не удалось впихнуть в комнату с сундуком.

Пошли туда. И действительно, посреди комнаты громоздился сундук, почти нелепо большой для такого жилья, тем более для главного места в комнате. У сундука нас встретила Настя, молодая жена Григория, приветливая, с любопытными глазами.

Парень, войдя, первым делом подошел, обнял, поцеловал, представил ее нам с легко читающейся нежностью. Парой они были симпатичной, и видно было, что жили душа в душу. Таким хотелось помочь вдвойне.

К сожалению, а может и к счастью, Ася тут не пригодилась. Никаких следов колдовства она не заметила, так что просто встала в сторонке с Гришей и Настей и завела тихий разговор. А я тем временем осмотрел сундук, обошёл кругом, попробовал качнуть.

Он действительно стоял как влитой, будто весил не меньше тонны, хотя по виду столько весить не мог. Чутьё подсказывало: дело в артефакте, причем маной тянуло не от самого сундука, а будто бы изнутри него.

[Ты прав. Тяжесть не от него самого. Внутри что-то лежит и тянет вниз.]

— Внутри что-то артефактное, — сказал я молодожёнам. — Оно и держит. Надо заглянуть, что там, только не разнося сундук. А для этого мне нужно съездить за инструментом, тут руками не управишься.

— Так он не злой, сундук-то? — осторожно спросила Настя.

— Не злой, — улыбнулся я. — Сейчас разберёмся.

Мы с Асей вернулись в Лавку, где я оставил ее заниматься своими делами, а сам зашел в мастерскую за ручной дрелью, что недавно купил у Пироговых вместе с прочим инструментом для мастерской, и поехал обратно.

Пилить весь сундук смысла не было, оковка не дала бы, да и вещь было жалко. Я приставил дрель к боковой доске, там, где дерево было чистым, без железа, и аккуратно высверлил небольшое окошко. Заглянул внутрь, посветив себе маной (недавно этот трюк освоил и теперь постоянно баловался).

Внутри было почти пусто. Лишь на дне лежала самая обыкновенная с виду чугунная гиря.

— И всё? — я был искренне удивлен. — Из-за неё столько шуму?

[Знаю эту штуку, милый, видела похожую. Это очень старый ярмарочный аттракцион, из тех, что зазывают зевак: подними гирю и забери приз. А поднять её никто не мог как раз из-за вшитого артефакта тяжести, в том вся и потеха. Но артефакт сломался, и его сила расползлась с гири на весь сундук, в котором она пролежала годы, оттого он и стал неподъёмным. Сам собой эффект уже не отключится, скорее всего.]

— А снять его как-то можно? — спросил я.

[В аттракцион вшито условие. Тяжесть спадёт, если гирю всё-таки поднять. Но поднять её должен один человек, без подмоги. Не факт, что это свойство осталось, но попробовать можно.]

Я прикинул. Высверлить окошко побольше, а потом просверлить и саму гирю я, в принципе, мог. Добраться до её нутра и заглушить, но это возни на полдня, а то и больше.

И раз был способ снять эффект простым подъёмом, отчего не попробовать сперва его, выйдет куда быстрее. И я поехал за Сёмой.

Выслушав, что нужно сделать, он подошел к сундуку, примерился, обхватил его с двух сторон, схватившись за ушки, упёрся ногами понадёжнее и потянул, всем весом, в одиночку, без рывка.

В первый раз не сработало. Сундук сам по себе весил килограммов пятьдесят, плюс гиря в пуд. Я бы уже это ни в жизнь не поднял так просто, а ведь на все это еще и воздействовала магия тяжести.

Сема отступил, хмыкнул, примерился чуть по-другому, рванул. Снова нет, хотя я заметил, как сундук дернулся. На третий раз он снял рубаху, от чего Настя охнула и отвернулась, упершись мужу в плечо, плюнул на ладони (что, как известно, срабатывало лучше любой магнезии), вцепился так, что на предплечьях проступили вены, зарычал низким голосом…

И оторвал сундук на несколько сантиметров от пола.

Условие тут же сработало. Тяжесть разом ушла, я почувствовал, как она схлынула. Сундук сделался обычным, и Сема, только что тянувший вес в несколько раз больше реального, подбросил сундук почти к потолку, лишь в последний момент успев отскочить, чтобы этот короб не ухнул ему на ногу.

Сундук в итоге мы оставили ребятам. Он, конечно, был огромным, но, если его поставить в угол, уже не так бросался в глаза, к тому же был очень качественно сделан, а теперь еще и с интересной историей.

Гирю же с её аттракционной начинкой и плату за работу забрал я. Гриша с Настей благодарили нас с Семой наперебой, причем Настя теперь каждый раз при взгляде на парня слегка смущенно краснела.

Мы с Семой в отличном настроении добрались обратно до Лавки. Но там нас ждал неожиданный гость.

И судя по лицу Жарова, он пришел не просто так и не с хорошими вестями. Понизив голос, он рассказал, зачем пришёл.

— Знакомый у меня есть в ОБЛИКе, — сказал он. — Обмолвился мне на днях, по секрету: затеяли они там расследование, прочёсывают город. Ищут незарегистрированных колдунов и колдуний, кто практикует без лицензии. — Он посмотрел на меня в упор, сделав многозначительную паузу. — Ты человек толковый, сам сообрази, кому это знать не помешает.