Глава 10

Я махнул рукой и мы поднялись на второй этаж и сели в кабинете. Николай, помолчал, собираясь, и разложил передо мной, как оно всё устроено.

— Виктор у нас в «Чёрном Льве» акционер мелкий, пакет у него тоже крошечный. — Он говорил ровно, по-деловому. — Но и такого пакета по уставу нашей фирмы довольно, чтобы метить в совладельцы. Ни устава, ни закона он не нарушает, всё чисто. А дом Морозовых подкрепил его предложение своим, приложил бумагу о сотрудничестве и посулил «Чёрному Льву» спонсирование, такие деньги, каких мы отродясь не видели. Откажем, и выйдет, будто мы от выгоднейшего партнёрства нос воротим из одной спеси.

— Ну, как бы, это ведь ваше дело, нет? — повёл бровью я.

— Вы ведь понимаете, что дело не только в предложении. — Он потёр лицо ладонью. — Я никак не поручусь, что в ответ Морозовы не пустят в ход всё то, что Виктор за годы насобирал на отца. Смерть матери. Хищение у инвесторов. И хуже того, хищение у империи.

— Понимаю, — кивнул я. — И разве у вас нет вариантов?

— Выход у меня есть, один, на самый крайний случай. — Голос у него сел, он смотрел на стол. — Сказать им в лицо, что отец давно отошёл от дел, я теперь глава фирмы, я ничего не знал. Тогда весь спрос будет с отца, а с меня и с фирмы взятки гладки. Только это уже не штрафы и не позор. Это тюрьма, и надолго. Выходит, я своими руками отца за решётку отправлю.

— Возможно, это и будет его способ искупить свою вину за все, — протянул я без всякого злорадства, просто подводя итог тянувшейся линии ошибок графа Ростовцева.

— Я думал об этом, признаюсь. Но он только-только жизнь начал заново: перед Варей повинился, с Анной этой разобрался, характер свой… — он запнулся, — поумерил. На это я пойду в самую последнюю очередь, когда уж совсем к стене припрут. Либо он в тюрьму, либо мы всем домом ко дну. Третьего пока не вижу.

— А Чернов? — спросил я. — Барон. Он же у вас в деле сидел не один год, воровал, мы с вашим отцом его за руку поймали и прижали. Может, через него?

— Чернов вёл перевозки да персонал. — Николай качнул головой. — К казённому подряду его и близко не подпустили бы, не по чину. На него не спихнуть ни рубля.

Еще минут пять мы накидывали друг другу варианты, но сами же их отметали. Тупик, со всех сторон тупик.

[Как жаль, милый, что вся помощь графа Огарёву нипочём не покроет того, что он крал у государства.]

Неожиданно я зацепился за эту тихую мысль, оброненную будто невзначай, и она вдруг развернулась во мне целиком, от начала до конца.

— А ведь хищение у инвесторов и хищение у государства это две совершенно разные истории, — проговорил я.

Я приглядывал за тяжбами Виктора, без удовольствия наблюдая, как его адвокаты разваливают одно обвинение за другим. Обвинений против него оставалось много, и самое тяжёлое, про казённые деньги, никуда не девалось. Так что судиться ему предстояло долго, но тихо это дело, как с Савельевым, явно не смогло бы кончиться. Но пока в памяти людей был свеж этот скандал, на этом можно было сыграть.

— Что вы имеете в виду? — поднял взгляд Николай.

— Мы опередим их. Заявим сами, первыми, пока они только собираются. — Мысль шла легко, я едва поспевал её выговаривать. — Подадим вашего отца ровно таким, какой он на самом деле есть, просто опустив часть правды. Согрешил, да: жену вовремя не уберёг, инвесторов обобрал. Но раскаялся, и не на словах: он ведь разыскал Огарёва, поставил калеку на ноги. К тому же вернул людям деньги до копейки, а сейчас передал дело вам. Вот вам покаяние, живое, в делах. А про господряд, про казну, мы будем молчать. И если после этого Морозовы сами вытащат казну на свет, чтобы вас дожать, то при уже подмоченной репутации Виктора это ударит не по вашему отцу, а по самому Виктору. Подумайте, как это выглядит со стороны. Человек, которого только что прилюдно уличили в подлогах, шантаже, кражах и прочем вдруг обвиняет ещё одного, и как раз того, чью фирму ему до зарезу хочется прибрать. Кто ему поверит?

Николай долго молчал, не поднимая глаз, перекатывая в голове сказанное.

— А ведь это может сработать. — Он медленно поднялся. — Но тут надо с умом повернуть, найти верного человека, не абы какого писаку. Спасибо вам, Пётр Алексеевич. Знал ведь, что не зря к вам через весь город ехал.

Мы простились у дверей, и он уехал в ночь, в метель.

Когда дверь за ним затворилась и стук колёс растаял, Лавка тихо спросила:

[Скажи, милый. А это честно, вот так умалчивать? Оставить виноватого без настоящего наказания. Он же правда крал, его не подставили, как ильиного Олега.]

— Честным я это не считаю, тут ты совершенно права. Скрывать правду нехорошо, как ни поверни.

[И всё-таки скрываешь.]

— Пострадавшим вернули всё, до последней копейки, да ещё и с процентами сверху, никто из инвесторов в накладе не остался. А за казённое, которое, кстати, тоже вернул, граф расплачивается теперь иначе, не деньгами. Тем, что заново, с нуля строит жизнь, потеряв почти всё, что имел, и понимая теперь, до самого дна, что он натворил и чего уже не вернёшь.

[Это не то же самое, что отсидеть за решеткой.]

— Не то же. И соразмерным я это, по совести, не назову, ты опять права. — Я посмотрел в тёмное, залепленное снегом окно. — Но Николай прав в другом, и это другое для меня перевешивает. После того как человек проделал внутри себя такую работу, по-настоящему, сажать его уже не хочется. Осознание вины, искупление, попытка исправить хоть что-то из того, что можно, и тюрьма — это разные вещи. Первому я рад от души. Ко второму отношусь максимально ровно, без торжества, но и без охоты.

[Понимаю, милый. Мне просто надо было услышать это от тебя.]

Больше мы в тот вечер об этом не говорили. Я погасил лампу и поднялся к себе.

* * *

Через два дня, под самый канун Нового года, когда город уже пах хвоей и морожеными яблоками, я развернул за прилавком утреннюю газету и на целом развороте увидел свой собственный совет, развитый Николаем куда дальше и куда смелее, чем я ему предлагал.

В статье говорилось напрямую: сперва в совладельцы «Чёрного Льва» рвался сам Виктор Морозов, а теперь, не добившись своего, того же в открытую требует уже весь дом Морозовых.

Расследование очевидно вёл нанятый Николаем журналист, но подано всё было грамотно, без откровенного пиара или перетягивания одеяла, расписыванием вполне реальных фактов, «всего лишь» чуть подстроенных под нужную идею.

Тут было и интервью графа Ростовцева, и Николая, и даже барона Чернова. Чернов, надо полагать, играл против Виктора по графскому наставлению, через силу, но тут он был сам виноват.

Отдельной вставкой шло интервью Анны. Журналист, как пить дать, опросил её, не объяснив толком, к чему всё это затеяно, и она искренне пожаловалась ему на жизнь: живёт теперь хуже некуда, ничего у неё не осталось от прежнего, скучает по большому дому и по балам.

А журналист аккуратно повернул её жалобы по-своему: вот, мол, до чего довёл себя и жену этот человек, всё распродал, лишь бы искупить давнюю вину. Хорошо выкрутили, подумал я, не сумев сдержать улыбки.

Тут же лежала вся история: и про покойную Елену, первую жену графа, которую он когда-то не сумел и не захотел вовремя уберечь, и про Огарёва. Огарёв тоже давал интервью, и рассказывал, как граф сам явился к нему, повинился в глаза и поднял калеку на ноги.

А ещё хитрее было сделано вот что: ни один из этих случаев искупления в статье не имел при себе даты, ни числа, ни года. И у читателя само собой складывалось, будто граф кается уже давно и помногу, не первый год.

А под самый конец вся статья оборачивалась прямым уколом Морозовым. Журналист с негодованием возвращался к начальной теме статьи про желание Морозовых протиснуться в управление «Черного Льва». Заявлял, что подобное желание с высокой долей вероятности было вызвано падением доходов после начала всех тяжб против Виктора Морозова, из-за чего роду потребовался еще один источник дохода.

И в самом конце выворачивал, что такие как Виктор могут что угодно придумать, чтобы добиться желаемого, даже (О УЖАС!), заявить, что граф воровал еще и у самой империи. Но это было бы верхом наглости и бесчестия с их стороны.

Просто гениальный твист.

Чуть позже от нескольких клиентов я выяснил, что те же самые статьи, слово в слово, вышли в то утро и в других газетах, во всех, до каких Николай сумел дотянуться. Не поскупился, раструбил на весь город разом.

А вечером того же дня, едва стемнело, к Лавке подкатила крытая повозка на мягком ходу. Человек в тёплой ливрее, до приторности вежливый, вошел в лавку, снял шапку и передал, что меня покорнейше просят пожаловать в загородное поместье Морозовых, и что повозка целиком в моём распоряжении.

Лавка тут же начала меня отговаривать.

[Не езжай, милый. Прошу тебя. Это их дом, их земля, их люди. Опасно.]

Я покачал головой, отвернувшись от посланника, чтобы он не видел, что я говорю:

— Будь Морозовы из тех господ, что решают дела ножом в тёмном переулке, я бы давно об этом знал. Записную книжку Виктора я прочел до последней строчки, и за все месяцы тяжб против него не всплыло ни единого такого случая. Не их это был почерк, не их манера. Они давили деньгами и законом, а не сталью.

[Всё равно мне это не по душе.]

— Я поеду, — сказал я тихо и снял с крючка пальто.

Дорога заняла около часа по укатанному снегу. Поместье оказалось действительно большим. За высокой чугунной оградой тянулась аллея под фонарями, а в глубине стояла тёмная громада дома в три этажа, с колоннами у входа и освещёнными окнами по всему фасаду.

Меня провели через просторный двор и впустили в зал. Я был уверен, что звал меня Виктор, и его и ждал. Но навстречу из глубины зала вышел не он.

Это был его отец. Граф Пётр Викторович Морозов, мужчина под пятьдесят, до того похожий на сына, что я узнал бы его и без всякого представления, по одному лицу: те же правильные черты, те же высокие скулы, только всё крупнее и тяжелее, налитое возрастом и властью.

Светлые волосы, ещё не тронутые сединой, аккуратные усы и короткая борода. И осанка человека, который за всю свою жизнь ни разу не усомнился, что перед ним полагается вставать.

Он отпустил слугу одним коротким движением кисти и заговорил лишь тогда, когда тяжёлая дверь за тем затворилась и мы остались в зале вдвоём.

— Граф Пётр Морозов. — Он не подал руки, просто назвался. — Вас сегодня звал к себе мой сын. Я об этом узнал и рассудил, что прежде, чем вы увидитесь с ним, нам с вами стоит поговорить самим. С глазу на глаз.

— Хорошо, но я скажу прямо, без обиняков. — Я выдержал его взгляд. — Разбираться вам нужно вовсе не со мной. А с вашим сыном. А если вы все эти годы про его дела знали и его покрывали, то и сами с ним заодно.

Он приподнял бровь, и в углах его губ дрогнуло что-то, на гнев решительно непохожее. Скорее любопытство.

— А вы не боитесь, Пётр Алексеевич, — произнёс он негромко, — что эдакие слова в моём доме сочтут прямым оскорблением дворянина? И поступят соответственно?

— Не боюсь, граф. Во-первых, мы здесь одни, без свидетелей. А во-вторых, я знаю, что попытками строить из себя оскорбленное достоинство и вызовами к барьеру, ни вы, ни ваш сын себя не утруждаете, не тот у вас размах. Вы, наоборот, прямоту цените выше расшаркивания. Оттого я и говорю прямо. К тому же, думаю, я бы разочаровал вас, если бы начал лебезить и заискивать.

Граф усмехнулся, коротко, одними губами, и без всякой злости.

— Уникальный вы персонаж, Пётр Алексеевич.

— Так зачем вы меня позвали, граф? — спросил я.

— Во-первых, — он не спешил с ответом, разглядывая меня без стеснения, — мне хотелось взглянуть, что вы за человек. Который меньше чем за год наворотил столько в моей семье и делах.

— Обычный лавочник, — пожал я плечами.

— Может быть, но лавка у вас далеко не обычная.

Я поднял бровь.

— Так вы знаете?

— О том, что Виктор как одержимый ищет тайник Апостофина? Конечно.

— Тогда может быть вы мне скажете, для чего?

Он помолчал.

— Не скажу. Но покажу. Пойдёмте.

Мы пошли длинными коридорами, всё дальше от парадных, ярко освещённых комнат, в тихую и сумрачную половину дома. У одной ничем не приметной двери граф приостановился, прислушался и приоткрыл её осторожно, едва-едва.

— Ступайте тихо, — прошептал он. — Она спит. Не разбудите.

В комнате горел приглушённый, прикрытый абажуром свет. Тяжёлые шторы были задёрнуты наглухо, ни щёлки, и в воздухе стоял тот особенный, сладковатый дух, какой держится только там, где болеют долго и без надежды.

На широкой кровати, утонув в подушках, лежала девочка лет двенадцати. Худая до прозрачности, с заострившимся, не по-детски усталым лицом и тёмными прядями, разметавшимися по белой наволочке. Она спала, но сон её не был покоем: дыхание шло трудно, с тонким присвистом на каждом вдохе, будто воздух доставался ей с боем.

[Ох, милый…]

Я смотрел на неё от порога и понимал теперь, задним числом, отчего, когда я давным-давно читал в толстом справочнике про знатные дома Грозова, про эту младшую дочь графа там не было сказано почти ничего, лишь две сухие строчки.

Граф постоял на пороге ещё мгновение, глядя на дочь, потом так же бесшумно притворил дверь и молча повёл меня обратно, к свету и теплу. В гостиной граф опустился в кресло у огня, указал мне на второе, напротив, и какое-то время молчал, собираясь то ли с мыслями, то ли со словами.

— У неё была ангина, — сказал он наконец, не глядя на меня, смотря в огонь. — Самая обыкновенная детская ангина. Полежала, поднялась. А потом всё пошло не так. Врачи, сколько мы их ни звали, говорят одно: порок сердца. Слабое, говорят, сердце, с тех самых пор и навсегда. Поддерживать можно. Вылечить нельзя. Мы возили её ко всем, кого только знали. И к простым лекарям, и к лучшим магцелителям столицы. Целительная магия и артефакты её держат, гасят приступы, когда совсем подопрёт, отводят беду. Но магия её не лечит, только поддерживает на плаву. Лет десять ей дают, не больше. Пятнадцать, если беречь как зеницу ока. И все эти годы пройдут вот так, как ты её сейчас видел. В постели, при задёрнутых шторах, от приступа до приступа.

— Мне жаль, граф, — сказал я, и это была чистая правда. — Искренне жаль. Это страшное горе.

Он коротко кивнул и принял мои слова просто, как принимает их тот, кто давно отплакал своё.

— Спасибо. — Граф помолчал. — А теперь про Виктора. Теперь ты, думаю, догадываешься, ради чего он все эти годы рвёт под себя всё, до чего дотянется. Есть одна легенда, старая, наполовину проверенная. Что архимаг Апостофин, один из лучших артефакторов в истории, будто бы изобрёл на склоне лет артефакт-панацею. Вещь, что исцеляет любую хворь, какую ни назови. И будто бы лежит она и поныне в его тайнике, которого с самой его смерти никто не нашёл.

— И Виктор, — медленно проговорил я, уже понимая, — все эти четыре года ищет тайник Апостофина, чтобы спасти сестру.

— Да. Чтобы вытащить оттуда панацею и поднять Лену на ноги. Всё, что он сделал, всё, что натворил, и тебе, и десяткам других, всё до последней мелочи было ради этого. Ради неё.

— Цель добрая, граф, спорить не стану. — Я не отвёл глаз. — А вот средства негодные, тут спорить тоже не о чем. Самый банальный вопрос: что скажет ваша Лена, когда выздоровеет и однажды узнает, какой ценой её спасали?

Граф долго, очень долго молчал, глядя в огонь.

— Об этом он не задумывается, — сказал он наконец. — И я, признаюсь честно, тоже долго не задумывался. Началось всё это четыре года назад, когда с Леной всё окончательно определилось и врачи развели руками. С того самого дня Виктор и начал подминать под себя всё подряд, без разбора. Я поначалу был даже рад. Сын спасает сестру, работает блестяще, с таким холодным умом, какого я мало в ком встречал. Я гордился им. А потом мало-помалу понял, что и сам уже толком не знаю, как далеко протянулись его сети и сколько народу в них запуталось. Но, подумав, останавливать его я не стал. Что там с посторонними людьми, до того мне дела нет. Они мне посторонние. А она мне дочь.

Он помолчал. Мне нечего было ответить.

— Теперь о деле, ради которого, в сущности, всё. — Голос графа стал ровнее и суше, ушло из него отцовское. — Я читал нынешние утренние газеты. И Виктор их читал. Он узнал вашу руку в этой статье, ваш почерк, и в этом я склонен ему верить. Особенно после того, как увидел, какой вы человек. Так вот, слушай внимательно, — он перешел на «ты» так резко, что меня внутренне аж дернуло. — Будешь и впредь мешать, путаться под ногами, ополчится уже не один Виктор, ополчится весь наш род, всем весом и всеми связями. Дочь свою я подниму, чего бы это ни стоило и кто бы ни встал поперёк. И кто встанет, того мы сметём. За прошлое я на тебя зла не держу. Сын мой ударил первым, ты лишь оборонялся, и в итоге ответил достаточно жестко. Теперь вы квиты. И вот тебе моё графское слово: лично Виктор тебя больше пальцем не тронет, за это отвечаю я сам. А понадобится ему что-нибудь из Лавки Апостофина, он придёт к тебе в открытую, спросит и предложит честную цену. Так теперь у нас будет заведено.

Он поднялся из кресла во весь рост.

— Но я твёрдо рассчитываю, что после нынешнего вечера, после всего, что я тебе показал и сказал, ты не станешь лезть в наши семейные дела впредь лишь оттого, что тебе не по нраву наши методы. Иначе, Пётр, последствия тебе сильно не понравятся. Я предупредил, и предупредил один раз.

— Я подумаю над вашими словами, граф, — сказал я ровно.

Он не стал ни давить, ни требовать ответа сейчас же.

— Думай, думай, время пока есть. — Граф протянул руку и позвонил в колокольчик. — А теперь ступай, тебя ведь, как-никак, звал Виктор, нехорошо томить. Тебя проводят к нему. Всего доброго, Пётр.

Меня провели через весь огромный дом, в другое его крыло, и впустили в кабинет. Виктор сидел за массивным столом над бумагами и, увидев меня, неторопливо поднялся навстречу.

— Пётр Алексеевич. — Он чуть склонил голову, безупречно учтиво. — Рад, что вы приехали. Хотя, признаться, не ждал, что отец перехватит вас первым.

— И вам здравствовать, Виктор Петрович. — Я оглядел кабинет. — Уютно тут у вас под арестом. Хорошо устроились.

— Дом располагает. — Ни тени смущения, ни даже паузы. — Отец мой, я полагаю, уже всё вам изложил. От себя добавлю коротко. Покуда вы не лезете в мои дела, я не трогаю ваши. Такой порядок меня устраивает. Но в одном пункте я с отцом расхожусь, и хочу, чтобы вы услышали это от меня лично.

Голос у него оставался ровным, почти любезным.

— Если я однажды узнаю, что тайник Апостофина находится в вашей Лавке. Или что ключ от него у вас в руках. Или хотя бы что у вас есть верные сведения, ведущие к нему, а вы откажетесь отдать мне это добром или за честную плату, то цивилизованно, как просит отец, я вопрос решать не стану. Я начну с вами настоящую войну. Без всяких правил.

— Я был сейчас у вашей сестры, Виктор Петрович. — Я смотрел ему в глаза. — Видел её. И то, что с ней приключилось, действительно ужасно. Её мне жаль, искренне, до боли. А вот вас не жаль нисколько.

Он молчал и слушал, не перебивая.

— Так что ты тоже послушай мое предупреждение, — продолжил я. — Если спасение Лены не будет грозить ни мне, ни моим близким, я готов помочь. По-настоящему помочь, потому что речь будет идти о жизни маленькой девочки. Но если ты хоть раз нарушишь слово или тронешь кого-нибудь из моих, я тоже мигом забуду про всякую цивилизованность. И тогда мы с тобой поглядим, кто из двоих останется стоять на ногах в самом конце.

Виктор смотрел на меня долго, изучающе, без вражды и без тепла.

— Договорились, Пётр Алексеевич, — наконец сказал он.

— Договорились, Виктор Петрович.