Глава 9

Запретный артефакт. Однако это не всегда значило злой. Вещь могла быть безобидной по свойствам, в отличие от запрещенных предметов. Всё-таки это два разных вида артефактов. Запрещенный всегда нес в себе нехорошие свойства.

Вне закона запретный ставило не действие, а способ, которым его делали, дурной и негуманный, и каков он в этом кольце, я для себя уточнять не стал и смотреть со стороны и ждать, чем кончится, тоже не собирался.

Чашку я отставил и поднялся из-за стола. Сапожник всё стоял у стойки, говорил с Глашей вполголоса, и кольцо на его пальце было теперь хорошо видно при свете из окна. Я подошёл и встал так, чтобы он меня увидел, немного загораживая от него Глашу.

— Кто вы и что вам нужно от Глафиры Львовны? — прямо спросил я.

Он поднял на меня глаза, не понимая, чего от него хотят.

— Я… мы с ней знакомы. — Он оглянулся на хозяйку, ища поддержки. — А вы кто будете, простите?

— Пётр! — Глафира заторопилась из-за стойки, на ходу вытирая руки о фартук. — Да что ты, голубчик, что случилось-то? Это же он, я тебе про него только вчера и сказывала! Станислав Семёнович. А это Пётр Алексеевич, добрый наш гость… ой, да что ж это деется, я вас сама свести хотела по-людски, а вы уж сами как-то…

— Станислав Семёнович. — Я смотрел ему на руку. — У вас на пальце кольцо. Это запретный артефакт. Откуда оно у вас и почему вы его носите?

Сапожник побелел разом, до самых губ. Тут же рванул кольцо с пальца, будто оно жгло, отбросил его на пол, подальше от себя, и отдёрнул руку, а потом торопливо сложил пальцами охранный знак.

— Чур меня. Чур, чур. — Голос у него сорвался. — Запретный? Господи помилуй, да я не знал, не ведал такого за ним! Если вы таким занимаетесь и определили его, заберите его, заберите от греха, я к нему и пальцем больше не притронусь! Чем хотите клянусь, не знал!

Испуг был тот самый, обывательский, перед которым «запретное» значит беду и кару. Технически даже артефакт, в который мастер вложил лишь каплю собственной крови, считался уже запретным. Такое широкое толкование было специально введено для того, чтобы невозможно было найти ни одной лазейки в законе, чтобы оправдать производство или использование запретных предметов.

Но в людской молве «запретное» означало непременную жуть да беду, так что реакция Станислава была на первый взгляд вполне нормальной. По крайней мере на искренность она походила больше, чем на игру. Так что сразу бежать за стражей я не стал.

— Я не из службы и звать пока никого не стану, успокойтесь. Но вы мне расскажете, откуда у вас это кольцо. С самого начала и по порядку, — сказал я.

[Правильно! А то ходят к нашей Глашеньке всякие!]

Глафира переводила взгляд с него на меня и обратно, не зная, на чьей быть стороне. Но когда увидела, что Станислав Семёнович напуган не меньше, а то и больше её самой, она перестала метаться, обошла стойку и опустилась на ближний стул. Сели и мы с сапожником, друг против друга.

— Кольцо мне тётка моя подарила, на день рождения, месяц назад. — Он говорил быстро, словно спешил оправдаться. — Сказала, вещь полезная, силой человека наполняет, чтоб и в работе спорилось, и чтоб духом не падал. Я и стал носить. И ведь действительно почуял, что легче мне, бодрее, руки к вечеру не так гудят, и на душе ровнее. Думал, добрая вещь, тёткин подарок. А откуда мне знать было, что оно… что с ним такое неладное.

Кольцо я поднял и теперь вертел в пальцах, всматриваясь в него и оценивая его свойства. Структура читалась ясно и просто.

Кольцо и впрямь наполняло того, кто его носит, жизненной силой, тут сапожник не соврал. Только силу эту оно не творило из ничего: оно тянуло её отовсюду вокруг, понемногу, с каждого, кто оказывался поблизости. Правда, брало скупо, по капле, было не из тех вещей, что высасывают живого досуха и валят с ног.

А дальше всё складывалось само. Станислав Семёнович за верстаком целый день, и через мастерскую его идут люди, клиенты приходят и уходят, и с каждого кольцо снимает самую малость, по чуть-чуть, так что никто и не замечает.

А с Глафирой они встречаются раз в несколько дней и на весь вечер, а то и на всю ночь, и с неё та же по каплям набегает на целые ведра истощения, пока не оборачивается упадком сил и унынием. Канарейка попадала под кольцо примерно в тех же масштабах, но с маленькой птицы накопилось достаточно, чтобы превратиться из недомогания в полноценную хворь.

— Вот она, твоя беда, Глаш. Все подтвердилось. И птицы твоей тоже. — Кольцо я положил на стол перед собой. — Эта вещь наполняет того, кто её носит, а силу для того берёт с тех, кто рядом. Станислав Семёнович день ото дня бодрел, а вы при нём вяли, и канарейка с вами заодно.

Глафира охнула, прижала ладонь ко рту. Взгляд её метнулся к Станиславу Семёновичу, и в нём стоял уже другой вопрос, недобрый.

— Глаша, да я не знал! — Он подался к ней через стол, чуть не опрокинув чашку. — Клянусь, не знал и не думал! Решил, само оно так устроено, мне на пользу, и в мыслях не держал, что тебе через него худо. Я ж в этих делах ни уха ни рыла, я сапожник, моё дело колодка да дратва. Да разве я тебе во вред хоть на ноготь…

— Я вас и не виню, Станислав Семёнович, — сказал я. — Похоже, вы и правда ничего не знали. Но оставить так это дело нельзя. Кольцо откуда-то взялось, и кто-то его выточил и оживил. Стало быть, надо к вашей тётке, узнать, где она его взяла. На родню вашу бежать с заявлением я не спешу, для начала просто поговорим с ней.

— Я с вами пойду, — сказал он, не раздумывая. — Тётя моя, Ольга Петровна, женщина простая, швея бывшая, на пенсии, с внуком сидит. Никакая она не колдунья и не магичка. Она и не поняла небось, что мне дарила, ей доброго хотелось.

— Тем нужнее с ней повидаться. Завтра сможете?

— Завтра смогу. С утра в мастерской побуду, а к полудню весь ваш.

— Тогда к полудню зайдите в мою Лавку. Оттуда вместе и двинемся.

* * *

Завтра Станислав Семёнович пришёл в Лавку ровно к полудню, и мы, прихватив Асю, отправились к его тётке втроём. Жила Ольга Петровна одна, в небольшой квартирке на третьем этаже, прибранной по-хозяйски до последней половицы.

Пахло у неё пирогами и чистым бельём, на подоконнике сохли вымытые горшки, в углу под чехлом стояла старая ножная швейная машина, а на спинке стула висела недовязанная детская кофтёнка.

Сама Ольга Петровна оказалась женщиной лет шестидесяти пяти, чуть полненькой, бойкой и хлопотливой, с живыми глазами и быстрыми руками.

— Славик! — всплеснула она руками, ещё толком не отворив дверь. — Заходи, заходи, родной, и со знакомыми! Ну что ж ты давно не заходил, я уж и не упомню, когда в последний раз! Проходите, проходите, гости дорогие, чего ж на пороге топтаться, раздевайтесь да к столу.

Не успели мы и пальто снять, как нас усадили за стол, придвинули блюдо с пирожками, ещё тёплыми, накрытыми полотенцем, и принялись разливать чай, не спрашивая, будем мы или нет.

На злодейку Ольга Петровна не походила ничем, и в квартире чутьё моё ничего недоброго не находило, бытовая артефактная мелочь у всех под рукой была одна и та же. Пирожки и чай я на всякий случай прощупал восприятием, пока тянулся за своим, чисто. Потом тронул Асю за локоть и шепнул ей на ухо.

— Проверь угощение. На яды.

— Уже проверила, — так же тихо отозвалась она, отложив надкушенный пирожок. — Чисто всё. Бабка как бабка.

Ольга Петровна между тем разлила чай по чашкам и подсела к нам.

— Тёть Оль, — начал Станислав Семёнович, отставив чашку и собравшись с духом. — Ты помнишь то кольцо, что мне на день рождения дарила? Деревянное такое, с резным узором. Откуда оно у тебя взялось?

— Кольечко-то? Помню, как не помнить, сама ж выбирала. — Она и не насторожилась, наоборот, обрадовалась случаю поговорить. — На рынке я его взяла, на нашем, куда всегда за овощами и за зеленью хожу. Там в углу, у самого выхода, ларёк новый открылся, незадолго до того, со всякими деревянными штучками. Колечки, серёжки, фигурки резные. Не задаром, понятно, а всё ж по карману. У тебя как раз день рождения подходил, я и приглядела тебе колечко, подумала, тебе, мастеровому человеку, в самый раз будет, по руке. Продавец сказал, поносить его надо сперва не снимая, чтоб оно в полную силу вошло да заработало. Сам приятный молодой человек, обходительный, вежливый. Только бледненький уж очень, болезненный с лица, я ещё про себя подумала, не застудился ли, бедный, или травами какими лечится от хвори. А что такое-то, Славик, не так с кольцом чего вышло?

Ниточка вела прямиком к ларёчнику. Кольцо, судя по всему, было его собственной работы, его рук, и бледность, про которую мимоходом обмолвилась Ольга Петровна, тоже ложилась в общую картину невероятно складно.

— Да всё хорошо, тёть Оль, не тревожься, — мягко проговорил Станислав Семёнович, переглянувшись со мной. — Просто узнать хотелось, где такая работа делается. Спасибо тебе, доброе колечко выбрала.

Мы допили чай, похвалили пирожки от души и стали собираться. Ольга Петровна непременно нагрузила племянника свёртком, сунула пирожков и Асе, и долго ещё махала нам рукой из дверей, пока мы спускались по лестнице.

На лестнице, у выхода, я придержал сапожника за рукав.

— Простите, Станислав Семёнович, что я на вас так насел при Глафире. Я за неё беспокоился, оттого и резко вышло.

— Да полно вам, Пётр, что вы. — Он покачал головой и улыбнулся через силу. — Я бы на вашем месте первым делом тоже меня бы заподозрил. Вы доброе дело делаете, незнакомым людям помогаете.

Я пожал ему руку и отпустил домой. Дальше дорога нам с Асей лежала на рынок.

Рынок был крытый, тесный, с длинными рядами под низким бревенчатым сводом, гудящий говором и стуком, пахнущий мокрой капустой и рогожей. Угловой ларёк, у самого выхода, мы нашли быстро, как Ольга Петровна и сказывала.

На прилавке его, на расстеленном холсте, лежали деревянные колечки, серьги, браслеты, подвески, всё тёмного дерева, в том же тонком узоре, что и кольцо Станислава Семёновича. За прилавком, ссутулившись на табурете, сидел молодой парень, действительно очень худой и бледный, с тёмными тенями под запавшими глазами. На вид ему было не больше двадцати пяти.

Я остановился у прилавка, будто приценяясь, и неспешно прошёлся взглядом по разложенному товару.

[Запретные, милый. Почти всё, что тут лежит. Тот же узор, та же рука, что в кольце.]

Бледность мастера я отметил про себя, но разгадывать её вслух не стал даже сам с собой, незачем. Чем оплачена такая работа и отчего сам резчик день ото дня тает, я уже понимал и без слов.

— Хороший товар. — Я поднял глаза на парня. — Сам режешь?

— Сам. — Он чуть оживился, приподнялся. — Что приглянулось? Недорого отдам.

— А приглянулось мне вот что. — Я понизил голос так, чтобы слышал он один. — Либо ты мне сейчас, не сходя с места, рассказываешь, откуда у тебя весь этот товар и зачем ты его делаешь, либо я зову стражу, а следом за ней МОЛОТ. За изготовление и торговлю запретными артефактами. Выбирай.

Парень дёрнулся, лицо у него застыло, кровь отлила и от бледного лица. Он сунулся было вбок, выскользнул из-за прилавка и хотел броситься в проход между рядами, но налетел грудью прямо на меня, которому было достаточно просто шагнуть вбок и перекрыть ему путь.

— Тихо, тихо. — Я придержал его за плечо, без всякого нажима, просто чтобы стоял. С учетом его худобы и слабости это было несложно. — Последний раз предупреждаю. Либо я сейчас кричу стражу на весь рынок, либо мы с тобой отходим в сторонку и разговариваем как люди. Вещи твои не больно мощные, людям от них большого вреда нет. Потому даю тебе шанс оправдаться. Не упусти его сдуру.

Парень обмяк под рукой, перестал рваться. Постоял, тяжело дыша, оглянулся на пустой ряд, на свой ларёк, потом молча, обречённо задёрнул полог, навесил замок и сунул ключ в карман. Мы отошли от рядов к глухой бревенчатой стене, где никто не толкался.

— Захар я. — Он смотрел в пол, теребя край рукава. — Дед у меня был колдун, слабенький совсем, на один ранг, ну на два, мелочью всякой торговал по соседям. Помер позапрошлой зимой, а мне от него наследство досталось, бумаги его да книжки. И среди них чертежи. Вот этих самых вещей. Их из дерева режут резцом, обычным, а оживляют… — Он запнулся, сглотнул. — Силой самого мастера. Кровью его да жизнью. Маг я небольшой, слабый, а вот на это меня хватает, много тут силы и не надо.

— А делаешь зачем? — спросил я.

— Учусь я. На артефактора, в Институте Веденеева, на первом курсе. — Он сглотнул опять, голос дрожал. — Родители только первый год мне и потянули оплатить, денег больше нет, дальше, говорят, сам выкручивайся, переходи на стипендию. А я не вытягиваю, силёнок не хватает, отстаю от других. До Института где только не пробовал подрабатывать, и грузчиком, и в лавке, ничего не клеилось, не моё. А вот это вот выходит, руки сами знают, как с артефактами работать. Не хочу я бросать учебу. Ну я и стал помаленьку делать эти артефакты и продавать. На второй год учёбы уже наскрёб, и на третий почти, думал ещё на два курса добрать и завязать насовсем. Мне ж самому противно таким торговать, вы не подумайте. Я ведь настоящим мастером хочу стать, понимаете? Честным. А не вот этим вот из-под полы.

Я слушал его и видел, что он не лжёт, ни в едином слове. Вещи он и впрямь делал слабее, чем мог бы при таких чертежах, нарочно глушил их в полсилы, чтоб и людям большого вреда не выходило, и чтоб не бросались никому в глаза.

Передо мной явно стоял не злодей, а загнанный в угол мальчишка, которому досталось дедово наследство не по росту.

— Слушай меня внимательно, Захар. — Говорил я ровно, не повышая голоса. — Трудности твои я понял. Поэтому сделаем с тобой так. Есть у меня в Заречье знакомый мастер, Кирилл Шепелёв, держит небольшую мастерскую, бытовая артефакторика, ремонт, мелкие заказы. Человек дельный и честный. Я тебя ему порекомендую в подмастерья, скажу за тебя слово. И при деле будешь, и заработок, и ремеслу настоящему у живого мастера поучишься, практика в любом случае тебе в учебе пригодиться. А запретным торговать ты прекращаешь, сегодня же, и навсегда. Совсем.

— А вы… — начал он, не смея поверить.

— А я буду тебя проверять, время от времени. У меня в Веденеевском тоже подмастерье учится, тоже на первом курсе, кстати. Илью знаешь?

— Федотов?

— Да.

— Кто его не знает, — фыркнул Захар. — Звезда курса. Лучший студент.

Было видно, что он завидовал, но тут уж было ничего не поделать.

— Вот я его попрошу над тобой шефство взять.

Захар аж поперхнулся.

— Я его на десять лет старше, акститесь!

— Ты уж не обижайся, но мастерство от возраста не зависит. А возьмёшься опять за старое, донесу на тебя прямиком в МОЛОТ, у меня там знакомый детектив работает. Один раз тебе шанс даю. Понял меня? — строго спросил я.

— Понял. Понял, спасибо вам. — Он вскинул на меня глаза, и в них стояли слёзы. — Завяжу, вот вам слово моё, завяжу хоть сейчас. К вашему этому Шепелеву пойду, в ноги поклонюсь, что хотите. Спасибо, что не выдали!

Товар из ларька я забрал весь, до последней резной фигурки, и кольцо Станислава Семёновича было при мне же. С Асей мы вернулись в Лавку уже в синих сумерках, когда зажигали фонари.

Тем же вечером я отправил весть Жарову. Кольцо и всё, что вышло из ларька, ушло к нему наутро без лишних слов. Марк провёл всё по-тихому, как умел.

Назавтра мне предстояло выбраться в Заречье, к Аркадию Тихоновичу, уговорить его взять нового подмастерье. А у Глаши с Станиславом теперь все должно было пойти на поправку. И у них, и у их птички.

* * *

Николай Ростовцев приехал под вечер двадцать седьмого декабря, и по тому, как он вошёл, я понял, что дело скверное. Обычно собранный и скупой на движения, теперь он был на взводе. В руке он держал сложенный вчетверо лист с тяжёлой сургучной печатью и мял его так, будто хотел и показать, и спрятать разом.

— Пётр. Простите, что без предупреждения, не до приличий мне сейчас. — Он положил письмо на стол передо мной и придавил ладонью. — Прочтите. Я весь день с этим хожу и не знаю, что делать. Может совет дадите какой, не знаю даже.

Письмо было от дома Морозовых. Официальное, на плотной кремовой бумаге, с оттиснутым в углу гербом и округлыми вензелями.

Дом Морозовых извещал, что ожидает вердикта Ростовцевых по предложению о назначении Виктора Петровича Морозова младшим партнёром компании «Перевозки Чёрного Льва», и просил с ответом не затягивать.

— Я был уверен, что Виктор после всех судов про вас, Ростовцевых, забыл, — сказал я, нахмурившись.

— Мы все так думали. — Николай не сел, заходил вдоль полок, не находя себе места. — Никаких документов мы не готовили, ни о чём таком и речи не вели, с акционерами после его обвинений вообще ничего не обсуждали. А теперь вот это. И самое скверное, давит уже не он один. Давит весь дом Морозовых, всем своим весом.

Род у Морозовых был графский, как и у Ростовцевых, но на том всё родство между ними и кончалось. Денег и связей у Морозовых было столько, сколько Ростовцевым и не снилось. Захоти такой дом дожать и так шатающийся после всего произошедшего в последние полгода род, ему и шантаж был бы без надобности.

— Вы во всей этой истории были изнутри, Петр, видели и знаете Виктора ближе, чем я. К тому же человек вы крайне незаурядный, я уже давно это понял. Вот и подумал, что, может быть, появятся у вас какие идеи, что мне в голову не пришли.

— Что же, — вздохнул я. — Давайте подумаем.