Глава 23

— Здесь, — сказал я. — Наверху есть комната, ее приготовят к вашему приезду.

Она молчала, и по лицу ее было видно, чего ей стоит согласие: она ночевала только там, где считала достойным себя.

— В одиннадцать, — сказала она наконец и поднялась. — Артем привезет мои вещи. И вот ваш задаток.

Артем шагнул вперед, раскрыл папку, отсчитал на прилавок купюры, не жалея.

— К одиннадцати комната будет готова, — сказал я. — Постарайтесь до вечера не спать.

— Не беспокойтесь. — Она усмехнулась впервые за весь разговор, коротко и криво. — Спать я уже почти разучилась. Ваша задача научить меня обратно.

Колокольчик проводил их обоих. Я смотрел через витрину, как Артем подсаживает ее в темный экипаж, как аккуратно закрывает дверцу.

Ужинали в тот вечер рано. Сема сварил кулеш с копченостями, и мы сидели вчетвером на кухне, за столом у окна, за которым в синих сумерках сеялся мелкий апрельский дождь. Азалию я выгонять на этот раз не стал. Все равно я не лягу спать, пока не закончу с баронессой, а она скорее всего уйдет, когда все закончится.

— Значит, так, — сказал я, когда миски опустели. — Сегодня у нас ночует клиентка. Баронесса. Так что, на всякий случай, вести себя прилично. Подобострастия я от вас не требую, разумеется, но отнеситесь к ситуации серьезно.

[Я рассказывала Асе днем, что это за клиентка, она передает, что цеермониться не собирается.]

«Передай обратно, что распугивать мне клиентов, даже невежливых, я не позволю».

[Она говорит, что распугивать не собирается, но припугнуть было бы неплохо. Я с ней согласна в данном случае. Сема, кстати, тоже. Вступился за меня горой.]

«Экие вы кровожадные ребята. Успокойтесь все трое. Ей и так непросто, кошмары больше месяца каждую ночь видеть. Посмотрел бы я на них, как они бы себя после такого вели».

[Передают, что постараются вести себя потише.]

Вот то-то.

Азалия, разумеется, не была против, так как сама до сих пор считала себя гостем Лавки.

Экипаж подъехал без пяти одиннадцать. Я услышал его раньше, чем увидел: в ночной тишине стук колес разносился далеко и оборвался ровно напротив крыльца. Я открыл дверь до того, как в нее постучали.

К ночи похолодало: когда я отворил дверь, снаружи дохнуло сырым холодом и запахом мокрой мостовой. У крыльца стоял темный экипаж, лошадь переступала, блестя мокрым крупом, кучер на облучке горбился под дождем.

Первым вошел Артем с сундуком. Следом поднялась по ступеням баронесса, в том же пальто, кутаясь в платок, и остановилась посреди зала.

Вечером зал выглядел иначе, чем днем: лампы горели вполсилы, полки уходили в теплый полумрак, и на стене справа от входа чуть заметно светилась красным картина танцовщицы. Лиза стояла в раме неподвижно и следила за гостьей одними глазами. Когда баронесса, оглядываясь, выпрямила и без того прямую спину, Лиза за ее плечом медленно выпрямила свою, копируя осанку.

— У вас тут теплее, чем кажется с улицы, — сказала баронесса. Прозвучало это у нее почти как обвинение.

— Сочту за комплимент, — улыбнулся я. — Прошу наверх.

Наверх баронесса поднялась быстро, придерживаясь за перила кончиками пальцев. Артем с кофром протиснулся следом. В коридоре она задержалась, оглядела ряд дверей.

— Что за этими?

— Комнаты моих работников, кабинет, библиотека. Ваша здесь.

Я открыл дверь в свою комнату. Она встретила нас ровным теплом и запахом свежего белья. Сема расстарался: кровать была перестелена гладко, как в лазарете.

Баронесса вошла, сняла перчатку и прошлась по комнате, трогая вещи кончиками пальцев. У зеркала над комодом она остановилась.

— Это зеркало.

— Это зеркало, — согласился я.

— В него видно голову в лучшем случае до плеч. Как, по-вашему, женщина должна приводить себя в порядок перед зеркалом размером с поднос?

[Я это зеркало тебе об голову разобью!]

«Тише, тише».

— У меня не отель, к сожалению, — сказал я. — И ночью, я надеюсь, оно вам не понадобится. Умывальня и ванная внизу.

— Внизу. — Баронесса прикрыла глаза, принимая этот удар судьбы. — Хорошо. Покажите.

Мы спустились. Внизу баронесса задержалась у прилавка: Хоня, вернувшийся на свой пост, следил за ней, повернув голову, и в дымчатых глазах его при свете ламп зажигались искры.

— Это Хоня, — сказал я. — Без спроса ему лучше руки не совать.

В ванной она тронула кран, потом край раковины. Душевая кабина с высокими бортами удостоилась долгого взгляда.

— Ванна мала, — вынесла она вердикт.

— Хорошо, что спать вам предстоит не тут, — сказал я с улыбкой.

Она повернулась ко мне, и на секунду мне показалось, что сейчас я услышу все, что она думает о доме, ванной и зеркале разом. Вместо этого она вдруг устало, совсем не величественно потерла пальцами висок.

— Вы правы, — сказала она. — Простите. Я цепляюсь, потому что боюсь идти в постель. Глупо в моем возрасте бояться кровати, но вот, извольте: боюсь.

— Ничего страшного, я понимаю, что можно стать раздражительным после недосыпа. Готовьтесь, потом идите наверх. Артем поможет вам устроиться, потом позовет меня. Я буду в мастерской, это рядом.

Она кивнула, я вышел и отправился к себе в мастерскую.

[А она не безнадежна. Зеркало я ей, так и быть, прощаю.]

Сема заглянул около половины двенадцатого.

— Не спится, — сказал он. — Чаю принести? Я поставил.

— Принеси. И себе налей, посиди.

Он принес две кружки, сел на табурет у горна и какое-то время молчал, грея ладони.

— Петр Алексеевич, а вот эти сны, — сказал он наконец. — Их же кто-то ей нарочно шлет, выходит?

— Выходит, так.

— Пять недель, каждую ночь. — Сема покачал головой. — Это как же надо человека не любить.

— Дойдем до конца нити, узнаем.

[Легла. Свечи погасила, ночник оставила. Лежит, глаза открыты. Артем сел в углу, видимо ждет отмашки за тобой идти.]

Через несколько минут в дверном проеме мастерской возник Артем. Он остановился на пороге, встретил мой взгляд и наклонил голову.

— Готова? — спросил я.

Артем кивнул.

— Иду. Сема, ложись. Если ночью соберемся наружу, я тебя подниму.

— Только свистните.

Наверху в комнате было полутемно и тепло. Баронесса лежала высоко на подушке, укрытая собственным одеялом и при моем появлении повернула голову.

— Объясняю порядок, — сказал я негромко. — Я сяду в этом углу и буду сидеть, пока вы спите. Это необходимо: мне нужно видеть нить в тот момент, когда начнется сон. Если мое присутствие вам мешает, я могу ждать за дверью, тогда Артем позовет меня при первых признаках кошмара, но мы потеряем время, а даже минута может стоить всего следа.

— Сидите. — Она сказала это без колебания. — Какое там мешает. Я третьи сутки без нормального сна. Приняв горизонтальное положение, я в итоге засну, даже если вы будете играть в этом углу на трубе. И еще. — Она помолчала. — Спокойной ночи у меня не выйдет, мы оба это знаем. Но все равно: спокойной ночи.

— Спокойной ночи, баронесса.

Она закрыла глаза. Я убавил ночник, сел в угол на приготовленный стул и приготовился ждать.

Свеча на столике оплывала неровно, с легким потрескиванием. Заснула баронесса уже на четвертой минуте. Я понял это по дыханию: оно выровнялось, углубилось, и жесткая складка у рта, которую она носила весь день, медленно разошлась. Во сне лицо у нее сделалось старше и проще, лицо уставшей немолодой женщины, и смотреть на него сделалось отчего-то неловко.

Артем сидел в своем углу прямо, положив руки на колени. Часы внизу пробили полночь. За окном, в щели между ставнями, сеялся дождь.

Часы внизу отбили половину первого, потом час. Дом стоял в той ночной тишине, которая в Лавке никогда не бывала мертвой: под ней, на самой границе слуха, шло ровное теплое гудение живого дома.

Артем за все это время переменил позу один раз, и то лишь затем, чтобы переложить руки с колен на подлокотники. Я начинал понимать, за что баронесса его держит.

Нить над изголовьем чуть заметно качнулась и снова замерла. Я поправил монокль, сложил руки на груди и приготовился к долгому ожиданию.

Часы внизу отбили два, и почти сразу дыхание баронессы сломалось.

Она вдохнула коротко, судорожно, как вдыхают перед прыжком в воду, и не выдохнула до конца. Я подался вперед на стуле. Два с лишним часа до этого она спала ровно, глубоко, отсыпаясь за трое суток разом, а теперь брови сошлись, губы дрогнули, и она отвела голову вбок. Пальцы поверх одеяла сжались, собирая ткань в комок. Артем в своем углу подобрался и посмотрел на меня.

Я поднял ладонь: ждать. Нити нужно было дать налиться. Артем опустился обратно на край стула и больше не отрывал от меня глаз, ожидая знака.

Нить над изголовьем оживала. Тонкий бледный волос утолщался, набирая изнутри тусклый ровный свет, и по нему, от стены к спящей, пошел ток: медленные волны, одна за другой.

С каждой волной баронесса вздрагивала. Она уже металась головой по подушке, губы шевелились, и вдруг она вскрикнула, невнятно, надорванно, одним горлом:

— Не смейте… я не…

Артем приподнялся. Я покачал головой и встал сам.

Нить уже была в палец толщиной, и светилась так, что я видел ее сквозь монокль во всех подробностях: витую внутреннюю структуру, ровный шаг волны. Входила она в спящую у основания шеи, чуть выше ключиц, и на моих глазах каждая волна, дойдя до конца, растекалась по ней бледной рябью, от плеч к вискам. По такой не то что мотылек, по такой слепой прошел бы, держась рукой.

Я обошел кровать и встал так, чтобы нить легла вдоль моего взгляда. Она уходила в стену под небольшим углом вниз и вправо, к югу и чуть к востоку, и на всем видимом через монокль отрезке не имела ни одного изгиба.

Вторая волна была хуже первой. Баронесса замотала головой, волосы разметались по подушке, и сквозь стиснутые зубы пошли слова, рваные, без начала:

— … не брала… слышите, я не… уберите его…

Артем стоял уже у изголовья, с полотенцем в руках, и смотрел на меня, не мигая. Ждать дальше было и незачем.

— Оставайтесь при ней, — сказал я Артему вполголоса. — Но не будите: сон должен идти, пока я не возьму след, иначе все зря.

Артем кивнул и пересел ближе к кровати, на самый край стула.

— Сколько это продлится? — спросил он. Голос был ровный, но полотенце он перекручивал в руках. — В прошлый раз она металась до четырех.

— Столько и продлится.

— Понял.

Одет я был в уличное, оставалось взять внизу пальто. Часы лежали в жилетном кармане, где им и полагалось. Сему будить не пришлось: когда я вышел в коридор, он уже стоял в дверях своей комнаты, в куртке и с шапкой в руке.

— Идем? — просто спросил он.

— Да, а лучше бежим.

Внизу я снял с крюка пальто и быстро завязал ботинки.

Мотылек сидел на своей полке, сложив крылья, тускло отблескивая в темноте. Я подставил ладонь, и он перелетел на нее сам, перебирая тонкими лапками.

При свете лампы я осмотрел его. Крылья развернулись и сложились чисто, без заеданий, усики ходили свободно. Заряда в нем стояло чуть больше половины, но на ночь этого хватило бы с запасом.

У входной двери нас ждал Хоня. Он сидел на нижней ступеньке лестницы, обернув лапы хвостом, и всем видом выражал готовность.

— Нет, — сказал я. — Ты остаешься. В доме гости, дом сторожить надо.

Хоня подумал, признал довод весомым и перетек с лестницы на прилавок, на свой пост: уселся мордой к двери, поджал лапы.

Мы выскочили на улицу и Лавка через их с мотыльком линию связи показала ему нить, выходящую из стены второго этажа. Мотылек развернул крылья, качнул усиками раз, другой, поймал ток. Крылья дрогнули и он устремился вперед.

[Взял. Чисто взял, милый. Идите.]

Небо к этому часу расчистилось, показались звёзды, мокрая после дождя набережная отблескивала под фонарями, и шаги по ней в ночной тишине казались громче всего города.

Мотылек летел вперед в двух метрах над мостовой. Крылья его в свете фонаря отливали старой бронзой. Нить я больше не видел, но был уверен, что он идет четко по ней.

За мостом мотылек взял правее, срезал угол через безлюдную площадь и повел нас прочь от набережной, в глубину города. Пошли улицы центра: конторы с темными окнами и зеркальные витрины, помутневшие от ночной сырости.

Вывески, которые днем кричали, зазывая клиентов, ночью висели молча, отяжелевшие от дождя. Один раз навстречу попался ночной обход: двое стражников с поднятыми воротниками шинелей прошли мимо, оглядев нас без особого интереса. Приличный господин с работником, идущие по своим делам, ночным патрулям в этом городе были не в диковину.

На повороте у водоразборной будки мотылек ушел вперед сильнее обычного и пропал: улица дальше загибалась, а фонарь на углу не горел. Мы встали.

— Упустили, — сказал Сема шепотом.

— Не упустили. Он вернется.

Мотылек вернулся через полминуты, вынырнув из темноты низко, над самой грязью, покружил над нами и снова ушел вперед.

Шли мы быстро, почти не разговаривая. Центр побыл и кончился незаметно: дома пошли ниже, в два этажа, потом в один, штукатурка на фасадах облупилась до кирпича, вместо витрин потянулись глухие заборы с калитками.

Фонарей стало меньше, и горели они здесь тусклее. Пахло печным дымом, а от углов, где в кучи у заборов сваливали помои, тянуло кислым. В одном окне на всю улицу горел свет: кабак, из-за двери глухо доносился одинокий пьяный голос, тянувший какую-то заунывную песню.

[Милый, а ведь мы с тобой в этих краях ни разу не были. Сто с лишним лет стою, а до сюда дела не доходили.]

«И не удивительно. Клиентов тут у нас нет».

Где-то за заборами взлаивали и умолкали собаки. Мостовая кончилась: под ногами пошла грязь, истоптанная за день в кашу, и колдобины держали дождевую воду, тускло отблескивая в редких огнях.

Мотылек летел все так же ровно, не петляя, след был явно четкий и ясный. На перекрестках, где улица уводила нас в сторону, он останавливался и чуть кружил на месте, невысоко, терпеливо, пока мы не нагоняли.

— Далеко забрались, — сказал Сема. — Это ж какой конец города. Тут вроде и нет ничего, склады одни.

— Сейчас узнаем.

Мотылек свернул в последний раз, и улица, кривая и узкая, вдруг раздалась и уперлась в стену.

Стена была высокая, метров пять, старой кирпичной кладки, побеленная понизу и черная поверху от копоти и лет. По гребню ее, влажно поблескивая, торчали вмурованные осколки стекла: старый прием, дешевле кованых пик и злее их.

Она тянулась вправо и влево, насколько хватало глаз в ночном свете, и над ней, в глубине, поднимался тяжелый корпус здания: три этажа маленьких окон, и в каждом окне, даже отсюда, читался частый переплет решетки.

Над воротами, окованными железом, горел под жестяным козырьком одинокий фонарь, и в его свете виднелась караульная будка и вывеска, которую можно было не читать.

Городская тюрьма. Прямо как в кошмарах баронессы.