Глава 2

Сема, как раз опускавший ящик у стеллажа, замер с ним на весу. Постоял так и поставил ящик на пол медленнее, чем требовалось.

— Большой это сколько? — спросил он, не оборачиваясь.

— Человек сорок, я думаю. Вся Ларина братия, какая есть в городе, но только близкие друзья, просто случайных художников она звать не хочет.

Сема выпрямился и посмотрел на меня.

Из-за дальнего стеллажа выглянула Ася. Она с обеда перебирала там коробки с остатками зимнего запаса трав.

— В субботу у меня… — начала она, запнулась, обвела глазами полки в поисках чего-нибудь срочного, ничего не нашла и закончила честно: — В субботу у меня ничего нет.

— Вот и чудесно! — просияла Варя. — Лара сказала, чтобы без вас не возвращаться. Она вас всех любит, между прочим. Сема, тебя особенно.

— А говорить там про что надо? — немного смущенно спросил Сема.

— Ни про что не надо. Там каждый говорит про свое, и всем хорошо.

Сема покивал. Вышло у него и вежливо, и с сомнением разом.

— Придем, — сказал я. — Все трое. Что Лара любит, кроме гостей? Я в том смысле, что ей дарить?

— Кухню свою любит. Дом. Только не вздумайте разоряться, она этого не выносит. — Варя оглянулась на дверь, за которой пофыркивала лошадь извозчика. — Все, я убегаю, у меня еще список от Лары на полверсты. В субботу к семи! Я за вами заеду, вместе поедем. Ладушка, пока-пока!

[Пока, моя хорошая!]

Она чмокнула меня в щеку, чуть холодными еще губами, махнула Асе с Семой и вылетела за дверь. Колокольчик отзвенел, и в Лавке стало тихо, только Хоня на прилавке повернул голову вслед двери и с щелчком вернул ее обратно.

— Интересно, а какие-нибудь известные писатели будут? — сказала Ася из-за стеллажа.

— Кто знает, — сказал я, улыбнувшись.

Вечером, за ужином, мы держали совет насчет подарков. Сема высказался первым, и высказался твердо, отложив ложку:

— Пирог испеку. Мамин, с вязигой. И рецепт перепишу, подарю вместе с пирогом.

— Лара тебя расцелует, — ответил я. — Но этого маловато.

Ася доела, потом отодвинула тарелку.

— Ловца снов сплету, — сказала она. — Нормального, на год работы, не базарную побрякушку. Дом у нее проходной, народу толчется прорва, пусть хоть спит спокойно.

— А вы, Петр Алексеевич? — спросил Сема.

— А я подумаю до завтра.

Думал я недолго. Лара любила свою кухню, а там у нее, я это запомнил еще с чаепитий, по ее собственным рассказам, стояла очень старая печь: один край у нее всегда брал жарче другого, и пироги Лара приноровилась разворачивать на полпути, по наитию, которое она называла чутьем.

Чутье чутьем, а ровный жар всяко был получше. К утру у меня был готов расчет: латунная пластина по размеру противня, с контуром распределения жара. Полностью переделывать печь или дарить новую не стоило, я лучше многих понимал, как важно порой было хозяйке пользоваться уже привычными инструментами, но поправить устройство, чтобы оно работало без нареканий, было несложно. Задача на два вечера в мастерской, а служить будет годами.

Утром за завтраком Сема сидел над листом бумаги, торжественный, как писарь при присяге. Перед ним лежал мамин рецепт, весь в мучных отпечатках, а он переносил его на чистый лист печатными буквами, выводя каждую по отдельности. Не потому, разумеется, что плохо писал, а потому что старался, чтобы это вышло аккуратно и презентабельно. К обеду он одолел половину.

Тем же вечером, когда я уже собирался в мастерскую, Сема поймал Асю на лестнице. Я слышал их из коридора.

— Ась. А ты в субботу платье наденешь?

Пауза была длинная. Я успел представить себе лицо Аси во всех подробностях.

— Что? — спросила она.

— Платье, — повторил Сема с упорством человека, который решил утонуть, но договорить. — Ты в нем красивая. Ну, ты и так… Я к тому, что там все нарядные будут. И чтобы ты…

— Так. — По звуку было слышно, как Ася развернулась на ступеньке. — Значит, в брюках и кофте я тебе не гожусь.

— Годишься. Ты мне во всем годишься. — Сема сказал это без запинки, и запнулась в итоге Ася: ответа у нее не нашлось. — Просто я подумал. Праздник же.

Снова пауза, короче первой.

— Ладно, — сказала Ася совсем другим голосом, будто соглашалась на невыгодную сделку. — Но раз наряжаться, то наряжаться по полной. В старом платье я туда не пойду. Понял?

— Понял, — сказал Сема, осознав намек. По голосу было слышно, что он улыбается во весь рот.

— И нечего лыбиться!

Утром Сема вошел в кабинет деловым шагом, но тут же смутился и потупил взгляд.

— Петр Алексеевич, мне нужны деньги, — сказал он. — За следующий месяц авансом можно?

— Не переживай, мой друг, — Я открыл ящик и отсчитал ему сумму, от которой у него дрогнула бровь. — Считай это премией за уже почти год безупречной работы. И Асе скажи, чтобы в следующий раз сама приходила. То, что она не получает зарплату, не значит, что я ей не дам, если попросит.

— Нет, Петр Алексеевич, неправильно это, — прогудел Сема. — Одно дело, если она чисто для себя что-то захочет, а тут я даже сам ее попросил в платье быть, так что и покупать его мне.

— Справедливо, — немного подумав, кивнул я. — Претензия снимается. Иди, говори моднице, что у нее появился бюджет.

Вернулись они к вечеру с большой коробкой, перевязанной лентой, и с маленьким свертком поверх нее.

Суббота выдалась ясная и звонкая. Торговлю мы свернули к полудню, повесив на дверь табличку, и с этого часа Лавка жила предпраздничной жизнью. Из кухни тянуло тестом и рыбным духом.

Сема поставил опару еще затемно, до завтрака, и теперь колдовал над начинкой: вязигу он перебрал, замочил по всем маминым правилам и то и дело пробовал ее на зуб с лицом дегустатора при императорском дворе. Тесто он месил голыми руками до локтя в муке, и месил так, что стол под ним поскрипывал.

— Ты его месишь или допрашиваешь? — спросила Ася, заглянув на кухню за кипятком.

— Тесто ленивых рук не прощает, — отозвался Сема, не сбиваясь с ритма.

Хоня сидел на пороге кухни и вел учет каждому его проходу от стола к печи, поворачивая голову с ровным тихим стрекотом. Когда пирог встал в печь и по дому пополз дух, от которого хотелось отложить любые дела, Хоня перебрался к печной дверце и застыл возле нее караульным: горячее его латунные бока не пугало.

Ася сидела в библиотеке у окна с ловцом снов. Колечко из ивовой лозы было уже сплетено и оплетено, оставалась сердцевина, и пальцы ее ходили в ниточной паутине так быстро, что за ними было не уследить. Нить она взяла серебристую почти незаметную, и время от времени подносила плетение к глазам, проверяя узлы на просвет. В середину, в последний перекрест, она вплела сушеный лист лунного шалфея из своего сада и затянула так, что лист замер в нитях, как в раме.

— Минимум на год хватит, — сказала она, поймав мой взгляд. — Если дом не сгорит.

— Типун тебе, — крикнул Сема из кухни.

Пообедав, я заперся в мастерской. Пластина была почти готова: латунь легла в размер с первого раза, контур распределения я развел накануне, оставалась гравировка питающей дорожки по кромке.

Дорожку я вел гравером по разметке. Можно было и пером Чернильницы, но я дал себе обещание не пользоваться ей, если можно обойтись без нее или не было особых обстоятельств. Лунная Чернильница была невероятным инструментом, в разы упрощавшим работу, но такое упрощение было чревато потерей навыка в других техниках.

Не то, чтобы я был каким-то консервативным дедом, отметающим инновации. Скорее я просто хотел охватить артефакторику, настолько чудесное творение этого мира, максимально полно. И в будущем хотел, когда появиться место и ресурсы, попробовать освоить и штамповку, и травление, и любые другие техники, о каких узнаю, так что сосредотачиваться на использовании Чернильницы мне не хотелось просто потому что тогда терялось огромное число не менее интересных, хотя и не таких эффективных, методов.

Работа была приятная: латунь шла под гравером податливо, и контур на глазах смыкался в кольцо. Замысел был простой: пластина забирает жар там, где его лишку, и отдает там, где недостает. Пирогам у Лары больше не гореть с одного края.

Снизу, ближе к углу, я выгравировал мелко уже без вплетения магических контуров: «Ларе. Мастерская на Тихом канале. С днем рождения». Надписи почти не будет видно, но суть была и не в том, чтобы на нее все пялились.

К шести дом стоял на ушах. Сема, в новой рубахе, в третий раз перекладывал пирог в корзине и в третий раз оставался недоволен.

— Не наклоняй, — сказал он Асе, потянувшейся помочь, неожиданно сурово и резко для него, что уже многое говорило о том, насколько он нервничал. — Он помнется.

Рецепт, переписанный печатными буквами на плотном листе, он свернул трубкой и перевязал бечевкой, а потом, подумав, переложил из корзины во внутренний карман: так надежнее.

Я стоял перед зеркалом в прихожей и поправлял галстук. Костюм я взял темно-серый, галстук в честь праздника взял поярче, светло-синий, в желтую полоску, на носу сидели идеально подошедкие в цвет недавно купленные очки в синей оправе.

Наверху стукнула дверь. По лестнице простучали каблуки, непривычно легко для нашего дома, и в зал спустилась Ася.

Платье было темно-зеленое, глубокого елового тона, короче тех, что она носила, и спина в нем была открыта до лопаток. Волосы она подняла и заколола, шею оставила свободной, и на вороте, у самого плеча, я разглядел знакомый кругляш маячка, приколотый так, что он сходил за украшение. Ася прошла до середины зала, остановилась и посмотрела на нас с вызовом, как на комиссию.

Сема в этот момент наливал воду из графина. Он не пролил ни капли, он просто перестал наливать. Стоял с графином, наклоненным над стаканом, вода в горлышке замерла у самого края, и сам он замер весь, от сапог до бровей.

— Ну? — сказала Ася.

— Ага, — сказал Сема.

— Что «ага»?

— Все, — честно сказал Сема.

Ася довольно фыркнула и поправила заколку, которая не нуждалась в поправке, а потом сказала, глядя на меня, а не на Сему:

— Рот закрой. Простудишься.

— У нас дома тепло, — сказал Сема, наконец выпрямившись.

— Вот и… — Ася начала бойко, повернулась, встретилась с ним глазами и закончила куда тише, чем начинала: — Вот и хорошо.

Она порозовела от собственной же подколки, не доведенной до конца, и ушла к окну смотреть на улицу, где смотреть было не на что.

[Я и так вынуждена почти каждую ночь выключать свое восприятие в их комнате, а сегодня, даже не знаю, весь второй этаж отключать, что ли, придется?]

«В следующем расширении не забудь сделать звукоизоляцию стен».

[Ага. И видеоизоляцию, пожалуйста. Но вообще, ты ведь понимаешь, что я просто шучу? Конечно, я за них невероятно рада. Не могу дождаться уже, когда по моим полам застучат маленькие ножки!]

«Ты как-то далековато заглядываешь, нет? — мысленно хмыкнул я, после чего сразу посерьезнел. — К тому же, как бы это ни звучало прискорбно, я читал, что у колдуний и колдунов с этим не все так просто».

[Тут, к сожалению, ты прав. Не у всех, правда, но у тех, кто уже освоил колдовской огонь, почти никогда не бывает детей. Из-за того, что тело используется в качестве ритуального материала для призыва пламени, на подобное уже просто не остается ресурсов. Но вроде как я помню о паре прецедентов, так что это сто процентов не аксиома. Так что я не буду отчаиваться ни в коем случае.]

«А вот это правильный подход. Полностью присоединяюсь».

Хоня подошел к Асе и потерся о подол, аккуратно, самым краем головы: он давно усвоил, что к нарядной Асе прикасаться можно только по касательной. Ася глянула вниз, буркнула «шерсти у тебя нет, а все туда же» и почесала его между ушей, где под пластинами проходил шов.

Варя приехала без четверти семь: колокольчик сорвался в свой частый звон, и с порога потянуло духами. Вошла она тоже очень нарядная: волосы убраны выше обычного, серьги с зелеными камушками, платье более консервативное, чем у Аси, но при этом и более элегантное. Оглядела Асю и всплеснула руками совершенно по-Лариному:

— Ася! Все, рядом с тобой я сегодня не встану. Сема, ты видел, кто у вас в доме живет?

— Видел, — сказал Сема со смесью гордости и искреннего восторга.

Я притянул Варю к себе, пока она не начала раздавать указания, приобнял за талию и поцеловал. Первую секунду она хотела вырваться, но потом разомлела и, когда я ее отпустил, желание командовать уже куда-то ушло.

В дверях второго этажа возникла Азалия с книгой, заложенной пальцем, и в очках, сдвинутых на лоб, отчего она щурилась на нас, как на мелкий шрифт.

— Вы все уходите? — уточнила она. — Хорошо. Передавайте от меня имениннице привет.

— Передадим, — кивнул я.

Мы предлагали ей поехать тоже, но она уперлась: «раз меня не приглашали, то и ехать не стоит». Я был уверен, что Лара будет ей очень рада, но спорить, затягивая Азалию на чужой день рождения, тоже было неправильно, так что настаивать мы не стали.

— Передадим, — тоже пообещал Сема.

Экипаж ждал у крыльца, четырехместный, с теплой полостью. Мы погрузились со всеми корзинами и коробками, Сема сел спиной к вознице, держа пирог на коленях, Ася устроилась рядом с ним, подобрав подол от грязи, а Варя взяла меня под руку и спрятала обе ладони в мою, после чего уже сама потянулась за поцелуем и я, разумеется, не стал ей отказывать.

Колеса тронулись, и набережная поплыла назад: фонари вдоль парапета, а дальше теплые окна Лавки. В крайнем окне сидел Хоня и провожал нас, поворачивая голову ровно со скоростью экипажа. Латунь его лба поймала фонарь и мигнула нам вслед.

Город к вечеру слегка подмерз, не сильно, но без куртки или теплого пиджака было бы не слишком комфортно, тем более у реки. Правда, ветра не было никакого, что заметно улучшало ситуацию.

Над крышами стояли прямые столбы дыма, у театра зажигали большие фонари, и мостовая под ними отливала желтым. На мосту через канал экипаж встряхнуло на стыке, Сема прикрыл пирог локтем, а Варя теснее прижалась к моему плечу и стала показывать перчаткой знакомые окна: тут живет виолончелист, который будет сегодня играть, а вон там, в угловом доме, галерея, где она будет работать в конце мая, организовывая художественную выставку.

Дом на Парковой было слышно раньше, чем видно. Из-за угла, сквозь холодный вечерний воздух, долетала музыка: граммофон и поверх него живая скрипка, не в лад друг другу и ничуть этим не смущенные.

Потом открылись и окна: оба этажа горели все до единого, в стеклах двигались силуэты, а у подъезда стояло с полдюжины частных экипажей и извозчики топтались кружком, пыхая махоркой.

На лестнице пахло табаком и чем-то сладким, из квартиры на площадку через приоткрытую дверь выкатывался ровный гул из голосов и смеха. Сема на последнем пролете подтянул корзину с пирогом повыше и расправил плечи.

Дверь распахнулась раньше, чем мы дотянулись до звонка.

— Приехали! — Лара стояла на пороге в новом платье, красном с золотой нитью, с лентой в кучерявых волосах, румяная и сияющая. — Петя! Варька, привезла всех, умница моя! Ася, батюшки, какая ты! Заходите, заходите!

Она перецеловала всех подряд, включая Сему, которому для этого пришлось пригнуться чуть не вдвое, и повлекла нас в прихожую, заваленную пальто и накидками до самого потолка.

— Лара, — сказал я, когда с верхней одеждой было покончено. — С днем рождения. Долгих лет этому дому и его хозяйке.

— Спасибо, Петя. — Она прижала руку к груди. — Что пришли, вот подарок. Остальное баловство.

— Баловство мы тоже привезли, — сказал Сема и шагнул вперед с корзиной. — Вот. Пирог. С вязигой, по маминому рецепту. И еще… — он полез во внутренний карман и извлек свернутый трубкой лист, — рецепт. Мамка говорит: пирог съедят и забудут, а с рецептом он навсегда. Так что дарю оба.

Лара откинула полотенце, наклонилась над корзиной и повела носом.

— Та-ак, — сказала она тоном, каким оценщики признают подлинник. — Пирог шикарен, уже чую. Семен, ты его сам пек? От и до?

— Сам.

— Кроме рецепта мне обязательно нужна будет твоя консультация! — Лара развернула лист, пробежала глазами печатные буквы, каждая из которых стоила Семе отдельного труда, и вдруг рассмеялась, тепло и громко. — Это не рецепт, это грамота. В рамку и на кухню.

Сема смущенно улыбнулся.

— А это от меня. — Я подал сверток. — Для печи, чтобы жар равномерно шел. Я потом установлю, когда ты закончишь со своими пирогами. Кстати, прекрасный запах чую уже отсюда.

Лара надорвала бумагу, глянула на латунь с гравировкой и застыла.

— Ой, Петя, не стоило, я ведь уже привыкла и даже был в этом какой-то шарм… — она замялась, поняв, что звучит это совершенно неубедительно. — Спасибо большое. За такое кормлю тебя пирогами до конца дней. Не спорь, это уже решено.

— Я и не спорю, — улыбнулся я.

Ася протянула ловца снов, вкратце объяснила, что к чему. Лара приняла колечко на ладонь, качнула, посмотрела сквозь плетение на свет, на лист шалфея в сердцевине.

— Обязательно повешу над кроватью. Спасибо, милая, — они еще раз поцеловались. — Так, все, хватит меня задабривать, идемте, я вас людям покажу!

Людей было много. Больше, чем я помнил по прошлым визитам, а значит куда больше сорока. Впрочем, оно было понятно уже по количеству вещей в прихожей.

Обе гостиные стояли полные, в проемах между комнатами тоже стояли и разговаривали, у граммофона шло какое-то свое отдельное собрание, а из кухни доносился стук ножей. Там, судя по голосам, тоже были гости, причем при деле. Мимо проплыла дама с веером, за ней два студента несли из кухни блюдо с заливным, торжественно, как знамя. Кто-то у окна читал вслух книгу, и вокруг ахали.

Лара вела нас сквозь это море, роняя направо и налево:

— Это Петя Воронов, тот самый, с Тихого канала. А это Ася и Семен, мои дорогие гости, кто обидит, тому не наливать!

Возле большого окна нас притерло к кружку, где спорили о живописи. Спорили горячо: бородатый живописец в бархатной блузе наседал на тонкого юношу, тыча в него мундштуком.

— … а я говорю: воздушники кончились! Выдохлись! Пять лет назад это было откровение, а теперь ремесло: туману напустил, и готово!

— Туман туману рознь, — защищался юноша.

Бородатый обернулся в поисках союзников и уперся взглядом в Сему, возвышавшегося над кружком на голову.

— Вот! Свежий человек! Скажите, молодой человек, вы за кого: за линейцев или за воздушников?

Сема поглядел на него сверху вниз, уже явно внутренне паникуя.

— Я больше по книгам, — сказал он честно. — А из этих двоих не знаю никого. Они здесь?

Секунды две кружок молчал, а потом бородатый захохотал первым, хлопнув себя по колену.

— «Они здесь»! Нет, каково! Молодой человек, вы сейчас сказали о современной живописи больше, чем все критики города за год. Никого из них здесь нет, вот в чем беда!

Сема, не вполне поняв, чем заслужил успех, на всякий случай кивнул. Его хлопали по плечу, до плеча дотягивались не все.

Ася в это время стояла чуть в стороне и смотрела через комнату уже немного знакомым мне взглядом. Правда, по сравнению с Поветским тот, на кого она смотрела сейчас, все-таки очень и очень проигрывал. У книжного шкафа, в кресле, сидел маленький круглый человек в клетчатом жилете, с блестящей лысиной и добрейшим лицом, и чистил мандарин.

— Это же… — Ася сглотнула. — Это Кречет. Валерьян Кречет. «Полуночную заставу» написал. И «Дом за оврагом». Я «Дом за оврагом» четыре раза читала.

— Так подойди.

— Куда я подойду. Что я ему скажу.

— Скажи, что читала четыре раза. Авторам это говорить можно, проверено.

Ася набрала воздуху, одернула платье и пошла через комнату чуть деревянной походкой. Я двинулся следом на полшага, на всякий случай, и Сема, мгновенно оставив живописный кружок, тоже.

— Господин Кречет. — Ася остановилась перед креслом. — Простите. Я ваша… я читала «Дом за оврагом». Четыре раза.

Кречет поднял на нее глаза, отложил мандарин и просиял так, будто ему только что подарили вторую лысину.

— Четыре! Голубушка, садитесь немедленно, вот сюда. Редко когда выпадает шанс поговорить с таким большим фанатом! Четыре раза! А скажите, в третьей части, когда Глафира спускается в погреб со свечой, вам было страшно? Только честно. Жена говорит, что там затянуто.

— Страшно, — сказала Ася, садясь на пуф. — Хотя я… я вообще-то в привидения не верю.

— И правильно не верите! — обрадовался Кречет. — Я тоже не верю. Потому и пишу: о том, во что веришь, писать скучно, там все известно.

— А можно… — Ася запнулась, покрутила в пальцах несуществующую нитку. — У меня с собой ничего вашего нет. Но если бы вы… подписали что-нибудь. Мне.

— Голубушка, да я вам книжку подарю! У меня с собой есть, я всегда парочку ношу, каюсь, тщеславие…

Он полез в стоявший у кресла портфель. Сема топтался в двух шагах, глядя, как Ася, подавшись вперед, слушает про Глафиру и погреб.

— Вспомни чем кончился наш визит к Родиону, — шепнул ему я, — и прекрати маяться.

Он помолчал секунду, а потом весь как-то подобрался, кивнул. Потом взял с ближайшего подноса два бокала, подошел, протянул один Асе, поздоровался с Кречетом и завел неловкий диалог.

Варя тронула меня за рукав.

— Забавно на них смотреть, — шепнула она. — Видно, что обоим неловко в такой обстановке, но они держатся.

— Они молодцы, — кивнул я.

— А ты? — Варя развернулась ко мне, поймала обе моих ладони и заглянула снизу вверх. — Не скучаешь?

— С тобой не скучаю. — Я поднес ее руку к губам. — Пойдем, покажешь мне, что тут переменилось. Я в этом доме с Новограда не был.

— Ой, что ты! Все переменилось! Лара ремонт косметический затеяла, закончили только неделю назад, как всегда бывает. Сейчас все тебе покажу… — Варя потянула меня за руку в сторону столовой, на ходу здороваясь с кем-то, и я пошел за ней.

Столовая у Лары соединялась с большой гостиной широким проемом, и через этот проем весь вечер пересыпались гости. Мы с Варей встали неподалеку, и следующий час разговоры находили меня сами.

Первым нашел молодой человек с прилизанным пробором. Он подкрался сбоку, дождался паузы и заговорил вполголоса, наклонившись:

— Господин Воронов? Я вас узнал. Я служу при коллекции его сиятельства, состою при хранителе. Та самая починка, голограф. Скажу вам по секрету, его брались починить семь мастеров, и ни у кого не вышло. Так что это поразительная работа, без шуток.

— Спасибо, — кивнул я.

— А скажите, Фома Лукич…

— Молодой человек, — прервал его я. — Вы посплетничать подошли?

Молодой человек посмотрел на меня долгим взглядом и перестал улыбаться.

— Прошу… прошу прощения. Позвольте пожать вашу руку и откланяться.

Руку пожать я позволил.

Варя рядом делала строгое лицо, и получалось у нее плохо.

— Какой ты серьезный, — повторила она шепотом. — Суровый, я бы даже сказала.

— По нему было видно, что он далеко не из чистого любопытства интересуется, — вздохнул я.

Потом была барышня в очках, из совсем молодых. Она долго кружила поодаль, собиралась с духом и наконец решилась:

— Простите. Вы ведь тот самый Воронов? Я слышала от верных людей, что когда у Эдуарда Цаплина случилась… ну, вы понимаете, та история… что это вы ему помогли. Это правда? Я на всех его концертах была, я должна знать, кому…

— Верные люди любят приписывать. Эдуарда я знаю, но не в курсе, чтобы у него были какие-то проблемы. Он сильный человек, сильнее, чем кажется со сцены.

— Но говорят, что вы…

— Говорят разное. Вот что скажу вам точно: если хотите его поддержать, ходите на концерты и хлопайте. Артисту это дороже любых верных сведений.

Барышня посмотрела на меня так, что стало ясно: теперь в ее картине мира я помогал Эдуарду уже совершенно точно, и спорить с этим было бесполезно. Она отошла на цыпочках, несколько раз вежливо мне кивнув. Ну, уже ее дело. Чужую тайну я не отдал, а с остальным пусть Цаплин сам разбирается.

Не успел я взять бокал, как передо мной вырос плотный господин с сигарой в одной руке и с чем-то, зажатым в кулаке, в другой. На пальце у него сидела тяжелая печатка.

— Воронов? Очень кстати. — Он раскрыл кулак: на ладони лежала табакерка, эмаль с трещинкой. — Фамильная вещь. Глянь-ка одним глазом, подделка или нет. Мне тут один знаток наговорил, а я думаю: вот же случай, настоящий человек рядом.

— Случай замечательный, — согласился я. — Только сегодня праздник. Приносите во вторник на Тихий канал, посмотрю как следует.

— Так я же не за деньги прошу, по-соседски…

— По-соседски тем более во вторник. За здоровье именинницы!

Я поднял бокал, и господину с печаткой ничего не осталось, как поднять свой. Он отошел, оглядываясь на меня с недовольным нахмуренным лицом. А потом толпа у проема расступилась, и я увидел Еву.

Она стояла у стены с бокалом, вполоборота, и смотрела на меня уже, судя по всему, не первую минуту. Я узнал ее сразу, но вспоминал на секунду дольше: не виделись мы уже, наверное, с полгода, просто не совпадая по посещениям квартиры Лары, и с тех пор утекло много воды. Она подошла сама.

— Воронов. — Она оглядела меня с ног до головы. — Живой, нарядный. Про тебя теперь такое рассказывают, что я половине не верю.

— Здравствуй, Ева. Правильно делаешь. Верь в лучшем случае трети.

— Ну-ну. Но в любом случае, ты, кажется, процветаешь.

— Не могу жаловаться. У тебя как дела?

Она вздохнула.

— Да как тебе сказать. Была выставка в прошлом году, я уже думала, что сейчас-то попрет, но у меня купили лишь несколько работ и все снова пошло на спад. За февраль ни одного полотна не продала. И у родителей денег уже просить неудобно совсем. Не скажу, что бедствую, но бывало и лучше.

— Давай мы с Варей заедем к тебе в гости, я с удовольствием куплю у тебя картину для свободной стены в своей лавке. Лучший способ поддержать друга — это вложиться в его дело.

— Знаешь, не буду отказываться, — улыбнулась она. — Спасибо. В принципе можете даже без предупреждений, я в последнее время почти никуда не выхожу, сижу дома и пишу. С одной стороны может быть поэтому нет каких-то глобально новых идей, но как будто не могу остановиться, понимаешь?

— Не думаю, что до конца, но в целом — да. Не отчаивайся, Ев. У тебя еще все будет.

— Обещаешь? — хмыкнула она.

— Ищи и обрящешь, — пожал я плечами.

Она отсалютовала бокалом и отошла, не оборачиваясь, легкая и быстрая, и через минуту уже смеялась в кружке у граммофона.

Варя вернулась от столовой с тарелкой, на которой было наложено на троих.

— Держи. Лара сказала: кто не ест, тот ее не уважает… Ты чего?

— Старую знакомую встретил. Говорит, что сложности в жизни. Не против как-нибудь к ней в гости съездить?

— Да, конечно, вообще без вопросов.

Дальше вечер понес нас по своему течению. Хозяйка то и дело пропадала на кухне, и мы с Варей сами не заметили, как переняли часть ее забот: Варя показывала новоприбывшим, где и что, знакомила незнакомцев, поддерживала «движуху». Я разливал вино тем, до кого не дотягивались подносы, и оба мы говорили «проходите, вам тут рады» так, будто имели на это право. Никто не возражал.

Примерно через полтора часа после нашего прихода в дверь постучали в очередной раз. Молоток у Лары был знатный, бронзовый, но за общим гулом его было слышно все равно с трудом.

Я пошел открывать. На площадке стоял Николай.