Глава 3

Он стоял в парадном пальто, со свертком под мышкой и с большим букетом оранжерейных роз, которые он держал перед собой обеими руками, как держат вещь хрупкую и не вполне понятную.

— Петр. — Он коротко кивнул. — Добрый вечер. Я не поздно?

— В этом доме не бывает поздно. Проходите, Николай, вам обрадуются.

Он шагнул через порог и остановился в прихожей, оглядывая гудящие комнаты с видом человека, попавшего с плаца на ярмарку. Варя вынырнула из гостиной, увидела брата и просияла:

— Пришел! А говорил, что дела до ночи.

— Дела подвинулись. — Николай переложил букет из руки в руку. — Неудобно было не прийти. Лариса Аркадьевна меня приглашала лично, еще на прошлой неделе.

— «Лариса Аркадьевна», — повторила Варя с удовольствием. — Коля, ее так даже податной инспектор не зовет.

На шум из кухни выплыла сама именинница, с полотенцем через плечо поверх красного платья, увидела Николая и остановилась на полушаге. Полотенце она сдернула и спрятала за спину движением быстрым и совершенно девичьим.

— Николай Дмитриевич. Пришли.

— С днем рождения. — Николай протянул ей букет несколько более торжественно, чем требовалось, и следом сверток. — Это вам. Там чайный сервиз. Мне сказали, у вас в доме чашки не задерживаются, гости бьют. Я подумал, что практично. Извините, если что не так, я в подарках не силен.

— Кто это вам сказал про чашки? — Лара приняла розы, утопила в них лицо и глянула поверх цветов.

— Варя писала. В письме, еще осенью. Я запомнил.

— Запомнил он. — Лара сказала это тихо, себе под нос, и щеки у нее пошли тем же цветом, что и платье. — Проходите, Николай Дмитриевич. Раздевайтесь. Я сейчас, я только это… в воду поставлю.

Она унеслась с букетом на кухню, задев по дороге дверной косяк плечом. Николай остался стоять посреди прихожей, глядя ей вслед, и пальто расстегивал так долго, будто пуговиц на нем было штук тридцать.

Когда он, наконец, закончил, Варя взяла брата под локоть и увела его к окну в малой гостиной, где было относительно потише. Я подошел следом с двумя рюмками, отдал одну Николаю и остался: при мне они не таились, а Николаю, судя по его виду, был нужен не только разговор, но и свидетель, при котором отступать неловко.

— Коля, — сказала Варя негромко. — Ты зачем пришел?

— Поздравить хозяйку дома, которая приютила мою сестру уже почти на полгода. Это долг вежливости.

— Долг вежливости шлют с посыльным. А ты три недели держал этот сервиз в конторе под столом, мне твой секретарь проговорился. Коля. Я тебя люблю, но ты иногда такой тугой, честное слово.

Николай посмотрел в рюмку, потом в окно, где на Парковой горели фонари.

— Просто… я хочу убедиться, — сказал он наконец. — Проверить. Ты знаешь, что. Я один раз уже не проверил.

— Знаю. — Варя положила ладонь ему на рукав. — Только Лара не она. Лара вообще ни на кого не похожа, ты сам видел. И вот что я тебе скажу, братец: она про тебя спрашивает. Каждый раз, как ты в отъезде, между делом, как бы к слову: а что Николай Дмитриевич, все в разъездах? Думаешь, ей твой сервиз нужен?

— А что ей нужно?

— Чтобы ты с ней поговорил дольше пяти минут. Сумеешь?

Николай выпил рюмку одним ровным движением, поставил ее на подоконник и повел плечами, как перед погрузкой.

— Сумею.

— Вот и молодец. — Варя привстала на цыпочки и поцеловала брата в щеку. — Иди пока к гостям, я все устрою.

Устраивала она недолго. Выждала, пока Лара вернется из кухни с вазой, перехватила ее в дверях столовой и заговорила так, чтобы слышали только Лара и, по случайности расположения, я:

— Лара, все, снимай кухню с себя. Мы с Петей за всем присмотрим: за гостями, за подачей, за кухней. Ты именинница или кто? Иди к гостям. Вон, между прочим, Николай стоит один у окна и скучает. Он в этом доме, кроме нас, никого не знает, неловко же.

— Да зачем… — Лара махнула рукой, но как-то не до конца, на половине взмаха. — Что я с ним… Он человек серьезный, деловой, а я что?..

— А ты про пироги. Деловые пироги получатся, будем есть и становиться серьезными, — я не выдержал и улыбнулся, благо, девушки на меня не смотрели. — Все, ничего слышать не хочу. Иди давай!

Лара помолчала недолго, потом кивнула и пошла через гостиную, на ходу сделавшись преувеличенно неторопливой. Николай увидел ее издали и выпрямился так, что стал выше еще на вершок.

Мы с Варей наблюдали это с должного расстояния, из-за проема, деля один бокал на двоих.

— Смотри-ка, — шепнула Варя. — Пошла. А отнекивалась… Знаешь, что мне Лара как-то сказала? Что у нее сроду никого не было. Вообще никого, представляешь? Все вокруг влюбляются, ссорятся, сходятся, вся богема через ее кухню со своими сердечными делами прошла, она всех мирила и всем сочувствовала. А сама ни разу. Грустно это.

— Ну, тем крепче надо держать за них кулачки, — отозвался я.

У окна тем временем Лара что-то спросила, Николай ответил, потом ответил еще, длиннее, и вдруг оба разом рассмеялись: он коротко и удивленно, будто заново узнавая этот звук у себя, она свободно, во весь голос.

Потом Лара повела рукой в сторону дальних комнат, Николай кивнул, подставил ей локоть, и они пошли вперед вдвоем.

[Ты, может, и не ловелас, но точно Купидон.]

«Стреляла Варя. Я подносил стрелы».

Дверь закрылась за ними, приглушив праздник, и больше часа этих двоих никто не видел.

А тем временем дом и праздник требовали рук. Варя приняла на себя прихожую и новых гостей, я взял на себя столовую. А Сему праздник пристроил к делу сам, и лучшего применения ему было не найти.

Началось с того, что у буфета кончилось вино, а ящики стояли в холодной кладовой на черной лестнице. Я поймал Сему у стены, где он честно скучал, и сказал только:

— Сема. Вино кончается, ящики притащишь?

— Конечно! — Сема подскочил с немного чрезмерным энтузиазмом.

Через пять минут он внес два ящика разом, по одному под каждой рукой, и толпа перед ним расступалась с уважительным гулом.

У Вари тоже шло бойко. Прибыла запоздавшая пара, потом целый выводок студентов консерватории с футлярами, и Варя встречала всех так, будто прожила в этом доме десять лет: этому «пальто вон туда», тем «инструменты в кабинет, но играть после торта, Лара просила».

Меня она перехватывала взглядом через комнаты, и мы сговаривались бровями: я показывал на пустеющий стол, она кивала и посылала кого-нибудь из студентов на подмогу. К девяти часам дом слушался нас двоих, как слушался Лару, и гости, кажется, разницы не замечали.

Дамы у окна пожаловались на духоту, и выяснилось, что раму заклинило намертво еще с осени. Сема осмотрел раму, уперся и нажал. Что-то хрустнуло, и окно пошло.

К нему тут же выстроилась очередь просьб: подвинуть комод, достать с верхней полки коробку с пластинками. Потом понадобилось поднять на стену картину, которую хозяйка полгода собиралась перевесить. Сема ходил по дому и лицо у него разглаживалось с каждым делом.

А потом его нашел пирог. Вернее, пирог нашли гости: Лара еще до кухонного затворничества выставила Семин рыбник на общий стол, разрезанным, с запиской «от мастера», и возле него собрался кружок. Плотный лысоватый гость, обосновавшийся ближе всех к столу, держал кусок на весу и вещал:

— Нет, господа, вы попробуйте, попробуйте. Это просто феноменально! Я ни в одном ресторане, в том числе и в столичных, такого не пробовал! Кто пек? Я желаю знать, кто пек!

— Я пек, — сказал Сема, как раз проносивший мимо стопку тарелок.

Кружок обернулся. Гость-гурман оглядел Сему снизу вверх, что заняло некоторое время.

— Вы? Молодой человек, да вы понимаете, что у вас талант? Откуда рецепт?

— Мамин. Трактир «У Петровых» в Новограде, на Базарной. — Сема поставил тарелки и подошел. — Только рецепт я не расскажу. Я его имениннице подарил, но в качестве исключения.

— Хотите сказать, что скоро Лара сможет готовить такие же⁈ — Гурман просиял. — Феноменально!

Вскоре вокруг Семы сформировался небольшой, но явно очень заинтересованный круг почитателей мучного.

Ася тем временем перебралась от книжного шкафа за малый стол, и вокруг нее тоже случился кружок и теперь за столом шел спор, из которого я, проходя, выхватывал куски:

— … а я говорю, что в «Полуночной заставе» финал слабее! — Ася наступала, глаза у нее горели. — У вас там солдат спасается, потому что рассвело. Это нечестно. Рассвет не заслуга. Вот в «Семи воителях» Гарфа главный герой сам стреляет из пушки, чтобы зажечь огни. Это ведь совершенно другое дело!

— Голубушка. — Кречет держался за сердце. — Голубушка, ну не рубите с плеча! Дело ведь в том, что солдат дотянул до рассвета! Это ведь тоже не хухры-мухры!

— Все равно это не тот уровень накала! — Ася уже не робела совершенно. — А еще у вас в «Заставе» колдунья зелье варит на болотной воде. Так вот, на болотной нельзя. Осадок собьет всю… — она запнулась на полслове, покосилась на издателя и закончила дипломатично: — В общем нельзя. Поверьте.

Через минут двадцать у прохода в малую гостиную меня остановил чужой разговор. Говорили двое: юноша в чуть перепачканном глиной сюртуке, который он, судя по всему, считал парадным, и тот самый тонкий защитник воздушников. Юноша жаловался:

— … по всему выходит, к лету. Мастер уже и задаток за новое место внес, на Литейной, там зала вдвое и свет северный, ему для большой бронзы как раз. А старую студию, стало быть, освобождаем. Жалко до слез: я в ней четыре года оттарабанил, каждый угол знаю! Теперь хозяин дома будет искать, кому сдать, а кому она нужна, там же ни жить, ни лавку держать, под крышей ведь…

Я долил ему вина и спросил аккуратно:

— Простите, что вмешиваюсь. О чьей студии речь?

— Самойлова. — Юноша выговорил фамилию с нажимом. — Я при нем ассистентом, Костя меня зовут. А вы интересуетесь скульптурой?

— Не лично, но в целом да. Есть один человек, которому такая зала со светом может пригодиться. Скажите, Костя, а с хозяином дома вы знакомы?

— Знаком, конечно, я же ему плату ношу каждый месяц. Вообще, если вам интересно, это было бы идеально. Старик покладистый, ему бы жильца тихого и надежного, но он объявлений давать не хочет: набегут, говорит, не пойми кто… А что, у вас правда есть человек?

— Есть. Тихий, надежный. Расскажите про место: где, какая площадь?

— За Березовой аллеей, десять минут пешком отсюда, если знать проходной двор. Дом старый, крепкий, студия во флигеле: одна зала в два света, потолки такие, что мастер макет «Кормчего» один к четырем в полный рост лепил и еще воздух над головой оставался. Зимой топить надо посильнее, правда, зато летом прохлада.

Я уговорил Варю начать заняться хотя бы рисованием, но ее страстью до сих пор была скульптура, и я уже некоторое время вынашивал идею снять для нее небольшую студию, чтобы она могла заниматься любимым делом. Так что было бы глупо не воспользоваться таким шансом.

Я достал карточку:

— Воронов, лавка на Тихом канале. Если после того, как сами съедете, сведете меня с хозяином до того, как он начнет искать сам, буду обязан. Задаток внесу сразу, бумаги оформлю без волокиты и без торга, если цена честная.

Костя взял карточку, прочел и поднял на меня округлившиеся глаза.

— Так это вы Воронов? Который… — он оглянулся на гостей и понизил голос, — который, как говорят, государственный кризис в отношениях с Британией порешал? Да я для вас не то что с хозяином, я вас с самим Самойловым сведу!

— Это не обязательно, — покачал я головой. — Владельца помещения будет вполне достаточно.

Мы ударили по рукам: ладонь у Кости была сухая, в несмываемой глине, хорошая рабочая ладонь. Он спрятал карточку во внутренний карман и застегнул его на пуговицу.

Я отошел к проему и нашел глазами Варю. Она стояла в другом конце гостиной, показывала пожилой паре картины на стене и смеялась, запрокинув голову. Постоял так с полминуты, глядя на нее через весь зал поверх чужих голов, потом убрал записанный Костин адрес во внутренний карман, к часам, и пошел разливать дальше.

К одиннадцати часам праздник дозрел до торта. Из кухни, распахнув обе створки, вышла процессия: впереди Лара, раскрасневшаяся и торжественная, за ней Николай, который нес на вытянутых руках блюдо с тортом в три яруса, белым, с сахарными яблоками по кромке. Гости грянули, кто-то бросился гасить верхний свет, виолончелист ударил туш, и граммофон, оставшись без присмотра, доигрывал свое в общем шуме.

Сема, стоявший рядом со мной, проводил торт взглядом.

Торт водрузили на большой стол. Лара встала возле, Николай отступил было в тень, но она, не глядя, поймала его за рукав, и он остался стоять рядом.

Пошли тосты. Бородатый живописец говорил долго и красиво, про дом, в котором отогрелась половина присутствующих. Барышня в очках подняла бокал молча и села, покраснев до ушей. Гурман предложил выпить за кухню, был поддержан единогласно.

Ася с Семой чокнулись через стол так осторожно, будто боялись разбить не бокалы, а вечер. Кречет поднялся с бокалом, дождался тишины, полной и общей, и начал:

— Лариса, душа моя. Все уже выпили за твой дом, за твой стол и за твое сердце, в котором мы все квартируем без всякой платы. Я предложу последнее, чего тебе недостает, потому что все прочее у тебя есть. Выпьем за удачу в личной жизни! Чтобы в этом доме, где счастливы все, стала наконец счастлива и хозяйка. И чтобы за это счастье кто-нибудь отвечал лично!

Стол грохнул одобрением, зазвенели бокалы. Лара засмеялась вместе со всеми, начала отвечать: «Типун тебе, Валерьян, какая еще личная…», и на середине фразы глаза ее сами, помимо всякой воли, ушли вбок, туда, где стоял Николай.

Николай смотрел на нее. Не в бокал, не поверх голов, как весь вечер до кухни, а прямо на нее, и не отвел глаз, когда их взгляды встретились. Секунду или две они смотрели друг на друга посреди общего шума, после чего Николай медленно, серьезно наклонил голову, будто бы соглашался стать тем самым человеком из слов Кречета.

Потом Лара моргнула, махнула рукой на хохочущего писателя, и все покатилось дальше: торт с чаем, тосты, а потом кто-то запел под виолончель.

Но мы с Варей видели то, что видели. Варя стиснула мой локоть обеими руками.

— Ты заметил? — прошептала она. — Нет, ты заметил⁈

— Я заметил. Дыши.

— Два часа они были наедине! Я умру, пока узнаю, о чем они там…

— Не узнаешь. И не надо. — Я накрыл ее руки ладонью. — Такие вещи не для пересказа.

Торт оказался ровно таким, каким грозился с виду. Мне достался кусок с сахарным яблоком, и я успел съесть половину, когда рядом деликатно откашлялись. Господин с печаткой стоял передо мной, держа табакерку в одной руке, а другую уже запуская во внутренний карман.

— Воронов. Я вот что подумал: вторник вторником, а вещица-то при мне. Чего ей ждать? Вы бы одним глазком, между тортом и чаем…

— Я ем, — отрезал я, возможно, более резко, чем было бы вежливо, но совершенно не собираясь раскаиваться в таком тоне. — Во вторник. В полдень.

— К полудню, — повторил он, чуть вздоргнув и отвернувшись.

Разъезжаться начали за полночь. Прихожая наполнилась пальто и прощаниями, кто-то долго искал вторую калошу, студенты консерватории, так и не сыгравшие после торта, обещали Ларе отдельный концерт к лету.

Внизу просыпались извозчики и разбирали седоков. На лестнице кто-то из студентов уронил футляр, футляр раскрылся, и по ступеням запрыгала канифоль. Ловили ее втроем, со смехом, до самого парадного.

Кречет уходил одним из последних. У подзеркальника он остановился, вынул из портфеля книгу, положил ее на левую ладонь и надписал стоя, не ища опоры.

— В среду, к четырем, — буднично сказал он Асе, отдавая. — Издательство на Соборной, второй этаж. Скажете, что от меня, и не робейте.

Лара стояла в дверях и обнимала всех подряд, а дойдя до нас, обняла каждого отдельно и по-настоящему.

— Ася, ловец уже над кроватью, я повесила. Сема, я не шутила, во вторник же и закажу рамку. Петя… — она отстранила меня на вытянутые руки и посмотрела не по-праздничному внимательно. — Спасибо тебе. Ты понял, за что.

— Понятия не имею, о чем ты, — сказал я. — Пластину я тебе в духовку под шумок установил уже, пользуйся на здоровье.

Она засмеялась и повернулась к Варе.

— А ты, моя дорогая, учти: я теперь до утра не усну, и ты со мной, у нас разговоров накопилось.

Николай вышел на улицу с нами. Прощаясь, он пожал мне руку крепче обычного.

— Петр. Хороший вечер.

— Очень хороший, Николай. Заходите в лавку почаще, и не по делу, а просто так.

Экипаж тронулся. Ночной город был тих, и колеса ровно стучали по пустой мостовой. Ася, согревшись, задремала на плече у Семы, и парень сидел не шевелясь, боясь спугнуть, только глаза у него слипались тоже. Я смотрел назад, где над Парковой еще горели два этажа окон. Достал часы: половина первого.

[Хорошо съездили. Наверху, сейчас Лара сидит на кровати с ногами и рассказывает шепотом про их с Николем разговор, а Варя ахает. Не скажу, про что.]

«Подслушивать нехорошо, Лада».

[Я не подслушиваю. Я приглядываю, ты сам просил. К тому же это женские темы, а я все-таки дама, так что мне можно.]

Из оперы мы вышли в двенадцатом часу, и Варя на лестнице продолжила спорить сама с собой о втором акте.

— Нет, ты пойми, я не говорю, что он пел плохо, — она взяла меня под руку, не прерывая мысли. — Он пел прекрасно. Но он стоял. Просто стоял, понимаешь? Человеку сообщают, что его брат жив, а он стоит, как памятник самому себе, и поет в зал.

— Согласен. Надо было не тянуть и идти до того, как Цаплин укатил в столицу на гастроли.

— Ага… кто же знал, что его замена будет такой…

— Но вечер ведь не испорчен? — улыбнулся я.

— Испорчен⁈ — взвилась Варя. — После того, что за подарок ты мне сделал⁈ Смеешься⁈ — она подскочила и я едва успел подставить руки, когда она буквально запрыгнула на меня, даром что была на каблуках и в платье. — Петенька, да ты!..

Не найдя, видимо, что сказать еще по поводу презентованной мной ей сегодня студии для занятия скульптурой, она издала восторженный писк, изо всех обхватила мою голову руками, позволяя мне насладиться приятной мягкостью, и не отпускала, пока я не начал задыхаться.

[Готова спорить, ты был бы рад умереть вот так.]

«Подглядываешь? Ай-яй-яй! Но, если хочешь знать, я бы предпочел две другие мягкости…»

[Пошляк! Я все Варе прямо сейчас расскажу!]

«Валяй».

После небольшой паузы глаза Вари, уже стоявшей снова на двух ногах и смотревшей куда-то в даль на ночной грозовский пейзаж, округлились и она глянула на меня так, что я понял: Лавка исполнила свою угрозу. Вот только эффект был такой, какого Лавка явно не ожидала.

Из удивленно-круглых глаза Вари постепенно стали заинтересованно-прищуренными, на щечках выступил румянец, дыхание участилось…

— Я надеюсь, Петр Алексеевич, вы не из тех людей, что отказываются от настолько громких заявлений? — проговорила она голосом на полтона ниже обычного.

Такой момент упускать было нельзя.

— Ни в коем случае, Варвара Дмитриевна.

— Тогда…

Она не успела договорить. Ее живот предательски забурчал на всю улицу. И я не успел даже хмыкнуть: мой живот вторил этой руладе. Собственно, оно и не удивительно, мы не ели с обеда, а это было около двух.

— Можно заказать что-то в номер? — немного неуверенно проговорила Варя, явно смутившись.

— К чему торопиться? — улыбнулся я, протягивая ей руку. — У тебя завтра выходной, мои без меня тоже прекрасно справятся. Так что давай нормально поужинаем. И потом, полные сил…

Договаривать я не стал, притянув ее к себе и поцеловав.

— Тогда давай сходим в одном место. Тут как раз всего два квартала. Мне на работе про это место все уши прожужжали. Соня, знаешь же Соню, которая у Лары бывает по четвергам, с косой? Так вот Соня водила туда жениха знакомиться с матерью, и та сказала, что так утку готовила только ее бабушка. Я просто должна это попробовать, раз уж ты меня лишаешь моментального удовольствия.

— Не лишаю, а откладываю, чтобы ожиданием оно успело настояться, — улыбнулся я. — Но против утки ничего не имею, разумеется.

Место оказалось в переулке, в стороне от больших витрин. Одноэтажный каменный дом, крыльцо в три ступени, чищенное до камня, над дверью кованый кронштейн и вывеска: «Семь ложек». Буквы старые, глубоко резанные, недавно подновленные золотом по дереву. В окнах, за короткими занавесками, горел теплый желтый свет.

Внутри было маленькое, уютное тепло, накрывшее нас с порога. У входа стояла вешалка темного дерева, отполированная локтями и воротниками до блеска, и мы еще возились с Вариным пальто, когда из глубины зала нам навстречу вышли.

Зал был на восемь столов, беленые стены, низкий потолок с темной балкой посередине. В углу дышала жаром изразцовая печь, у печи дремал черный кот, свернувшись бубликом на специально положенной подушке.

Пахло сдобой, топленым маслом и еще чем-то яблочным, из глубины кухни. Скатерти были простые, льняные, но крахмальные до хруста, и на каждом столе стояла лампа под матовым колпаком, отчего свет в зале лежал островками.

У буфетной стойки, между счетами и вазой с сушками, висела в рамке старая светопись: усатый человек в фартуке стоял на крыльце этого самого дома, положив ладонь на плечо мальчику, и щурился на солнце.

Час был поздний, зал почти пуст. У окна доедала десерт пожилая пара, судя по неспешности, здешние завсегдатаи. Больше никого.

К нам вышла девушка лет восемнадцати, в переднике поверх темного платья, с гладко убранными волосами. Держалась она непринужденно, и по тому, как она поправила скатерть на соседнем столе мимоходом, было ясно, что зал этот ей знаком едва ли не больше, чем мне — лавка.

— Добрый вечер. Проходите, пожалуйста, куда понравится. У печки теплее всего, но кот храпит.

— Кот храпит? — заинтересовалась Варя.

— Как городовой, — серьезно подтвердила девушка. — Мы привыкли, но гостей иногда смущает.

Мы сели через стол от печки, в компромиссном отдалении от кота. Варя стянула перчатки, огляделась, и я увидел, как у нее теплеют глаза. Она любила такие места.

Карточка меню была написана от руки, крупным круглым почерком, и коротка: всего с десяток блюд, не считая гарниров и напитков.

— Утку, — сказала Варя раньше, чем я открыл рот. — Ту самую, с яблоками. И расстегай. А тебе?

— Щей, — сказал я. — Со сметаной. И тоже пирог.

— Щи у нас суточные, вчерашние, — предупредила девушка. — Это лучше, чем свежие, но некоторые не верят.

— Я верю. Несите.

— И морсу, — добавила Варя. — Есть морс?

— Брусничный. Дедовский рецепт, на меду.

— Значит, брусничный.

Девушка улыбнулась, впервые за разговор, коротко и светло, записала и ушла за перегородку, откуда тут же зазвучал приглушенный стук ножа.

Кот у печки приоткрыл один глаз, оценил нас на предмет утки, которой еще не было, и глаз закрыл.

[Хороший кот. Ленивый только. Хоня бы у меня так не разлегся, у него служба. Хотя, если по совести, подушку я бы ему тоже положила. Даром что механический. Да и дом правильный. Хотела бы я так пахнуть яблоками.]

«Ты пахнешь воском и латунью. Тоже неплохо».

[Воском и латунью пахнет мастерская. А я вся разная. Ладно, не отвлекайся. Ты все-таки на свидании.]

Варя тем временем пристроила ладони вокруг лампы, грея пальцы.

— Смотри, какая балка, — сказала она вполголоса. — Ей лет сто, не меньше. Видишь затесы?

— Следят, — одобрительно кивнул я.

— Следят с любовью, — уточнила Варя. — Это разные вещи.

Щи оказались такими, что я ел, не в силах сказать ни слова. Темные и наваристые, с глубиной вкуса, какая нарастает со временем и не подделывается никакими приправами. Сметана стояла отдельно, в глиняном горшочке. Расстегаи принесли горячими, с надрезом сверху, и в надрез был долит ложкой бульон, по всем правилам.

— Дай попробовать, — потребовала Варя, дотянулась своей ложкой до моей тарелки и замерла с ложкой во рту. — Так. Беру свои слова обратно.

— Какие слова?

— Все, которые я когда-либо говорила о щах. Я, оказывается, до сегодняшнего дня щей не ела. Ела что-то другое под этим названием.

Утка, впрочем, была еще лучше щей. Кожа была зажарена до тонкого хруста, а мясо сходило с кости просто от прикосновения вилки. Яблоки внутри дошли до прозрачности и отдали кислоту жиру, а жир им сладость. Варя после первого куска закрыла глаза.

— Все, — сказала она. — Передам Соне, что ее сведения подтвердились полностью. Петя, мы будем сюда ходить. Это не обсуждается.

— Я и не спорю.

Она смеялась глазами, и в желтом свете лампы, с растрепавшейся от ветра прядью у виска, была до того хороша, что я на секунду забыл вообще про все. Пожилая пара у окна расплатилась и ушла, звякнув дверным колокольчиком. Девушка убрала за ними, задернула на входной двери занавеску и убавила лампы у пустых столов. Зал стал еще меньше и еще теплее.

Мы не спешили. Спешить было некуда. Девушка унесла тарелки и вернулась спросить про сладкое.

— Есть яблоки печеные, с медом и орехом. Мама сегодня делала.

— Две порции, — безапелляционно сказала Варя.

Яблоки принесли в глиняных плошках, распаренные до того, что кожица собралась гармошкой, с озерцом темного меда в вырезанной серединке. Я ел и думал, что вечер удался целиком, от увертюры до этого меда.

А потом услышал тихий плач.