Глава 15

Векшин уже поворачивался. Он все делал правильно: не суетился и не оправдывался лишними словами.

— Постойте, — сказал я. — Одну минуту, стажер. Вам стоит послушать меня тоже.

Векшин остановился. Повернулся с прежней выправкой, но взгляд теперь держал на уровне моего подбородка.

— Мое предложение такое. Бумаги возвращаются сюда, на этот стол, в ближайшие полчаса. В этом случае для вас не происходит ничего: ни разбирательства, ни записи в деле, ни огласки. Секундный порыв, о котором забыли все, включая меня.

— Я не понимаю, о чем вы, — ровно сказал Векшин, смерив меня чуть снисходительным взглядом.

Понять его было можно. Я был моложе него и, не считая костюма, вряд ли выглядел как-то особо внушительно. Но это только на первый взгляд.

— Тогда объясню, что будет, если бумаги не вернутся. Смотрите на меня, молодой человек. Я — лавочник из Грозова, бояться тут, казалось бы, нечего. Но взвесьте вот что. В сентябре Илья Федотов приедет сюда на стажировку. Вы будете работать в одном крыле, за соседними столами, целый год. И если за этот год он узнает, а он узнает, кто украл у него ту ночь, об этом узнаю и я. За последний год в Грозове я приобрел друзей в доме графа Ростовцева, графа Вяземского, нескольких баронов, множества крупных торговцев и промышленников, деловое партнерство с маркизом Бобровым, добрые отношения с мэрией Грозова и медаль от князя за заслуги перед отечеством, пока вы занимались тем, что делали подлянки более талантливым товарищам.

Он внимательно слушал. Смотрел мне в глаза. А я продолжал:

— Просто представьте, что у меня будет через год или через пять, потому что останавливаться я не собираюсь. Мне будет достаточно даже одного знакомства для этого, но я подключу все и каждое, чтобы человек, обокравший моего ученика, не смог себе найти работу лучше мусорщика. А Илья тем временем все равно поднимется туда, куда вам не достать, потому что уже одно то, что вы опускаетесь до воровства ради унижения другого, многое говорит о ваших перспективах и пределах. Поэтому вы сейчас выбираете не между «сознаться» и «отпереться». Вы выбираете между своей нынешней жизнью и даже не жизнью, а просто существованием в вечном раскаянии.

В кабинете стало тихо. Юрий Юрьевич сидел неподвижно и смотрел не на Векшина, а на меня: похоже, справки обо мне он не наводил и сейчас тоже был в тихом шоке.

Векшин стоял еще секунд пять. Потом плечи опустились, взгляд ушел в паркет, и голосом, севшим на целую октаву, он сказал:

— Разрешите выйти. Я… это займет десять минут.

— Идите, — сказал Юрий Юрьевич.

Листы он принес через семь минут: стопка, перегнутая пополам, была спрятана, судя по остаточному запаху, среди химических реактивов. Он положил их на стол, не поднимая глаз.

— Это… это был секундный порыв, — сказал он в паркет. — Я прошу прощения. У вас и у Федотова.

— У Ильи попросите в сентябре, делом. — Я пересчитал листы, все семь на месте, и взял стопку. — И запомните: если Илья скажет, что не хватает хоть строчки, наш разговор возобновится.

Векшина Юрий Юрьевич отпустил коротким кивком, а когда дверь закрылась, помолчал и сказал:

— С ним я разберусь сам, по-своему и без огласки: сор из крыла службе не нужен, тем более сегодня. Вы возражаете?

— Не возражаю. Огласка и не входила в мои интересы.

— И еще одно, господин Воронов. — Он посмотрел на меня с любопытством, которого больше не прятал. — Если однажды что-то между нами пойдет не так, обязательно сначала напомните мне об этом моменте и о том, почему не стоит с вами ссориться.

— Уверен, Юрий Юрьевич, вы достаточно умный человек, чтобы не забыть об этом и без меня, — хмыкнул я.

Листы я отнес Илье. Он вскочил с койки. Стопку пересчитал дважды и поднял на меня глаза.

— Как так быстро?..

— Потом. Сейчас причешись, поправься и порепетируй доклад. Листы нашлись, остальное уже не так важно.

Комиссию собрали в том же малом зале, только стульев стало меньше. Илья докладывал по своим семи листам, сначала запинаясь от недосыпа, но потом все ровнее: работа несла его сама. Трое старших мастеров службы слушали, наклонившись над копиями.

Юрий Юрьевич читал молча, до конца, и после доклада еще минут пять сидел над последним листом. Потом поднялся.

— Скажу как артефактор с двадцатилетним стажем. Это феноменальная работа. Я читаю выкладки третий раз и говорю честно: сам бы я до этого не додумался. Никогда.

Он повернулся к залу, где уже строчили давешние газетчики.

— Служба признает испытание пройденным. Официально объявляю: стажер Федотов есть дарование исключительного порядка, и по завершении стажировки он волен в своем пути. Двери службы для него открыты в обе стороны, и мы гордимся тем, что сможем обучать такое выдающееся дарование.

У дверей хлопали стажеры в серых тужурках, на этот раз без Векшина: его место в строю стояло пустым.

Чины захлопали, мастера потянулись жать Илье руку, и он кланялся с таким лицом, что было видно: отрепетированные фразы он забыл начисто и держится на одном воспитании.

Прощались мы на крыльце крыла, у экипажа. Юрий Юрьевич пожал руку Илье, потом мне.

— Жду вас в сентябре, стажер Федотов. Программу вам составлю лично, и не обещаю, что она будет легкой. А вас, господин Воронов, прошу запомнить: если ваша лавка когда-нибудь станет вести дела с Новоградом, служба будет рада любым предложениям. Такие бизнес-партнеры на дороге не валяются.

Обратный дилижанс ушел на следующее утро. Илья отоспался за первые сутки пути, а на вторые сел к окну с тетрадью и вдруг сказал, не отрываясь от записей:

— Петр Алексеевич, а я ведь теперь прямо с нетерпением жду сентября. У них такая библиотека… закачаешься! Год в таком месте… — Он поискал слово. — я возьму от него все, что только можно! А потом обязательно вернусь к вам.

— Вернешься, — согласился я.

— Петр Алексеевич. А листы… кто их взял?

— Один человек. Взял сгоряча, вернул с извинениями, на том история кончена. — Я посмотрел на него поверх тетради. — А вывод для тебя из нее такой: заведи ящик с замком и не спи на работе.

Илья посмотрел на меня внимательно, понял, что большего не услышит, и кивнул. Соображал он всегда быстро, и не только в чертежах.

Грозов встретил нас вечерним дождем, теплым и крупным. У Лавки пахло мокрой листвой из сада, в окнах горел свет, и не успел я взяться за ручку, как дверь открылась сама.

[С возвращением, милые мои.]

На шестой день после возвращения из Новограда мы с Ильей с самого утра оккупировали крыльцо Лавки. На подстеленной ветоши лежал инструмент, у порога стоял ящик со стружкой, а в двери, на месте прежней ручки, зияло свежее гнездо с выведенными наружу хвостами контуров.

Ставили мы «Злой замок». Тот самый, за который Илья в январе получил третье место по институту, обойдя выпускные курсы. Когда я вспомнил про этот проект, благодаря директору, зачитавшему нам его название с гербового листа, мне стало обидно, что такая вещь существует только на бумаге.

Мы засели за чертежи вдвоем, и за четыре вечера довели расчет до металла. А когда встал вопрос, на чем его испытывать, Лавка решила сама.

[На мне, конечно! Милый, ну а на ком еще? Я всю жизнь мечтала кусаться!]

Снаружи замок выглядел скромно: латунная ручка английского образца, каких в городе сотни, с ключевой скважиной посередине. Вся суть пряталась под накладкой. Если в скважину входил родной ключ, замок открывался как любой другой. Если же туда лезли отмычкой или чужим ключом, латунь вокруг ручки смыкалась на запястье незваного гостя острыми «клыками» и держала его до команды хозяина.

Илья притер накладку, я завел хвосты контуров в гнездо и залил посадку. Оставалась проверка.

— Руку не дам, — сразу сказал Илья, вытирая ладони. — Я его проектировал, я знаю, как он кусается.

— А руку никто и не просит. Сема!

Сема вынес из зала деревянный брусок, оструганный под черенок лопаты. Я вставил в скважину согнутую проволоку, а бруском надавил рядом, изображая запястье. Щелчка почти не было. Латунь ожила и вцепилась в дерево. Я потянул брусок на себя, потом повис на нем всем весом. Замок держал так, будто брусок рос из двери.

— Однако, — уважительно сказал Сема. — А если вор дернется всерьез?

— Пусть дергается, — сказал Илья с гордостью автора. — Расчетное усилие на удержание я закладывал по ломовой лошади.

[Отпускаю, милый?]

— Отпускай.

Латунь разжалась, брусок выпал мне в ладонь. На дереве остался ровный вдавленный поясок.

Мимо крыльца как раз проезжал знакомый водовоз Никифор.

— Это чего же, Петр Алексеевич, — спросил он наконец, — теперь к вам даже не постучаться?

— Стучись на здоровье, — хмыкнул я. — Только на всякий случай близко к ручке при этом не стой.

Никифор уехал, оглядываясь, и я был уверен, что к вечеру про кусачую дверь будет знать вся набережная. Оно и к лучшему.

Илья собрал инструмент, сложил ветошь и напоследок провел пальцем по ручке, по самой кромке накладки. Потом достал из папки черновой эскиз замка, тот, институтский, с помятым углом, посмотрел на него и убрал обратно.

— Работает даже лучше, чем я ожидал, — сказал он с радостью.

— Тут есть Петр Воронов? — вдруг раздался вопрос.

У крыльца остановился посыльный с сумкой через плечо.

— Я — Воронов.

— Для вас заказное.

Письмо было адресовано мне, конверт из плотной кремовой бумаги, сургуч с незнакомым гербом: щит, а над ним птица с раскрытыми крыльями. Я расписался, отпустил посыльного и вскрыл конверт у прилавка.

'Милостивый государь Петр Алексеевич.

Пишет Вам Артур Гельс, консул Британии. О Вас мне рассказали общие знакомые, коих, как выяснилось, у нас немало.

Дело мое таково. Перестраивая родовой особняк, я распорядился снести восточное крыло. Под ним рабочие обнаружили скрытый подвал, в который не ведет ни одна лестница. В подвале обнаружилась дверь. Открыть ее не сумел никто: ни слесари, ни приглашенный маг третьего ранга. Взломать также не удалось, поскольку и дверь, и стена вокруг нее сложены из камня, на котором лучший инструмент не оставляет следа.

Я не тороплю события и не строю догадок. Но прошу Вас приехать и взглянуть на нее глазами мастера. Дорога и содержание за мой счет, вознаграждение по Вашим расценкам, каковы бы они ни были. Ежели сочтете возможным прибыть, черкните день, и я вышлю за Вами экипаж.

С совершенным почтением, Артур Гельс'.

Я перечитал письмо дважды.

[Ох. Дверь, которую не открыл никто. Милый, я уже знаю, что ты ответишь.]

«И что же?»

[То же, что ответила бы я на твоем месте.]

Она была права. Такая дверь стоила поездки сама по себе, безо всякого вознаграждения. Одно в письме царапнуло: консул Британии. Этой весной Жаров обмолвился, что британцам официально запретили подсылать ко мне вербовщиков, но мало ли. Впрочем, тут было достаточно решить, что буду держать это в голове.

— Илья, — сказал я, складывая письмо. — Мы уедем на пару дней, так что отдыхай.

— Понял. — Он подхватил папку и уже с крыльца обернулся. — Петр Алексеевич, если вдруг вор попадется, пока вас нет… вы мне расскажите потом, как сработало? Мне для статистики узла.

— Посмотрим, — хмыкнул я. — Иди уже.

Ответ Гельсу ушел с вечерней почтой, и через день, к девяти утра, к Лавке обещанный экипаж уже прибыл: рессорный, на мягком ходу, с кучером в темной ливрее без гербов.

Изначально я думал, что возьму только Асю, потому что там, где бессильна магия, стоит проверить колдовство, а Сему оставляю за старшего. Сказал я это за ужином, и не успел Сема набрать воздуха для возражений, как вмешалась Лавка.

[Погоди, милый. Есть другой вариант. У меня за эти дни, наконец, напокилось энергии на склад!]

— Какой склад?

[Настоящий, на первом этаже! Помнишь, коробки от Боброва по саду стояли? Больше не будут. Только мне придется закрыться целиком, ты знаешь, как это бывает. Я хотела отложить и открыть его вместе с телекинезом, который вы мне зажали в прошлый раз…]

— Мы не зажали, мы отложили.

[…который вы мне отложили в прошлый раз, но раз вы все равно уезжаете с ночевкой, то чего ждать? Открою склад сейчас, а вместе с ним и телекинез. Так что Семушку забирай с собой, за старшего тут останусь я.]

На том и порешили.

Утром, пока Сема грузил в экипаж корзину с провизией на далекую поездку, неожиданно зашла Варя. Ей я, разумеется, сообщил, что мы уезжаем, но не думал, что она зайдет попрощаться, потому что у нее сейчас был аврал с новой выставкой.

Мы поболтали немного и, когда выяснилось, что Лавка закроется, Варя высказала желание забрать к себе Хоню. Я был не против, разумеется.

— Иди сюда, котейка. — Варя поманила пальцем и здоровенный механический котяра легким прыжком заскочил ей на плечи, разумеется, не забыв понизить вес. — Поживешь у меня в студии. Будешь мне позировать.

Хоня мявкнул в том смысле, что условия его устраивают.

— Привези мне оттуда что-нибудь загадочное, — сказала Варя, подставляя щеку.

— Обязательно, — кивнул я, поворачивая ее к себе и чмокая в губы.

Инвентарь я собирал достаточно объемный: дорожный набор, к нему малый гравер и лупы, струбцины, сварочный аппарат и ящик заготовок. Последней, в дорожном футляре с войлоком, поехала Чернильница: я дал себе слово не использовать ее без особых обстоятельств, но дверь, которую не открыл никто, под особые обстоятельства подходила по всем статьям.

[Ну все, милые мои. Не скучайте там, работайте хорошо, слушайтесь Петю. А ты, милый, береги их обоих. Вернетесь, а у меня будет сюрприз!]

— Спи спокойно, — сказал я. — Вернемся, все осмотрим.

[Жду не дождусь. Все, засыпаю. Раз… два…]

Часы на моем запястье остыли и замолчали. Я знал, что так будет, и все равно первые полчаса дороги нет-нет да и сжимал их, ожидая ощутить тепло.

Дорога заняла полдня с лишним. Июль стоял сухой и жаркий, за городом пошли покосы, экипаж катил мягко. Сема поначалу честно смотрел в окно, пытаясь держаться, потом честно уснул, потом проснулся и открыл корзину с провизией.

— Возьмите, — сказал он, разворачивая на коленях полотенце с пирожками. — Выпечка дорогу вдвое короче делает.

К особняку мы подъехали уже вечером, по длинной липовой аллее. Старый парк стоял ухоженный, но за деревьями, на месте восточного крыла, торчали леса, а под ними тянулись штабеля кирпича и просевшая куча битого камня. Само здание было большое, серого камня, с высокими узкими окнами.

Хозяин встретил нас на подъезде, у крыльца, сам, без выстроенной прислуги. Лет пятидесяти, сухой и прямой. Виски седеющие, сюртук простой, светлый. Руку он подал первым.

— Артур Гельс. Рад, что вы решились, господин Воронов. — Акцент у него был легкий, на гласных, и русский от этого казался только аккуратнее. — Госпожа, господин. Прошу в дом.

— Мои помощники, Ася и Семен. Если не возражаете, к делу мы готовы хоть сейчас.

— Возражаю, — сказал Гельс с улыбкой. — Дверь ждала под землей не одно десятилетие, подождет и ночь. А вот ужин ждать не умеет. Вы с дороги, господин Воронов, а уставший мастер, как я понимаю в этом деле, это только половина мастера.

Спорить с этим было трудно, а в столовой стало и вовсе невозможно. Кормили у Гельса превосходно: суп из дичи, за ним телятина с соусами в отдельных лодочках, и Ася, попав в незнакомую систему из трех вилок, решил задачу по-своему: выбрала самую большую и работала ею одной, зато с таким достоинством, что лакей у стены засмотрелся, видимо, засомневавшись, не так ли и надо.

За столом Гельс сам рассказал подробности.

— Подвал открылся случайно: под полами нижнего этажа оказалась пустота. Вскрыли, спустились на веревках. Комната каменная, глухая. И в дальней стене дверь. — Он повернул бокал за ножку. — Я послал за слесарями. Потом за магом. Ничего. Тогда я стал спрашивать людей, кто в Грозове сможет помочь с чем-то подобным. И получил в том числе ваше имя. Навел справки и понял, что лучше кандидата мне не сыскать.

— Постараюсь оправдать ожидания.

— Оправдаете, — сказал он спокойно. — Я верю.

Разместили нас на втором этаже, в двух комнатах по одному коридору. Комната мне досталась с окнами на парк. Я постоял у окна, глядя, как в сумерках сторож обходит леса с фонарем. Часы на руке молчали. Без ее голоса засыпать было непривычно.

Утром, после раннего завтрака, Гельс сам повел нас к раскопу. Спуск устроили по-хозяйски: в пролом фундамента вела крепкая дощатая лестница, вдоль нее шел канат в кольцах, внизу на треногах горели фонари.

Подвал оказался просторнее, чем я его себе рисовал. Комната метров восемь на десять, потолок в два моих роста, воздух сухой и холодный, с каменным привкусом.

Дверь была утоплена в дальнюю стену, и мимо нее нельзя было пройти взглядом. Зеленый мрамор, темный, глубокого тона, полотно выше Семы на три головы. Но ни ручки, ни петель снаружи. Посередине, на высоте пояса, единственная скважина: крест с четырьмя ровными лучами, каждый в ноготь длиной.

О том, как ее пытались брать до нас, рассказывал пол. У стены лежал лом с завернутым в сторону носком, рядом зубило со сбитой в гриб головкой и два сломанных полотна по камню. Сам мрамор был чист. Ни царапины, ни даже матового пятна там, где по камню били.

— Оставил как было, — сказал Гельс. — Чтобы вы видели, что мы уже пробовали и чем кончилось.

— Впечатляет.

Ася подошла к двери первой. Постояла. Приложила ладонь к мрамору и повела ею вдоль косяка. Потом присела и тронула пол у порога.

— Колдовства нет, — сказала она. — Совсем. Ни на двери, ни на стене. Это не по моей части, Петр. Чистая работа вашего брата.

— Уже легче. — Я снял пиджак и отдал его Семе. — Значит, разберемся.

Я сел перед скважиной на принесенный табурет и надел перстень. Замок открывался мне не сразу, слоями, и чем дальше, тем больше я уважал создателя.

Внутри двери, вокруг скважины, лежали десятки контуров, переплетенных без всякого видимого порядка. Ключ, входя в крест, должен был замкнуть их в единственно верной последовательности, и тогда полотно освобождалось. Форму родного ключа можно было даже не угадывать: отмычке достаточно нести на себе те же замыкающие дорожки.

Плохая новость ждала глубже. Часть линий уходила от скважины в толщу полотна, на ладонь и дальше, и там растворялась для меня в камне. Перстень давал мне слышать тоньше всех известных мне инструментов, но и у него был предел. То есть оставалось лишь перебирать вариации.

Сема принес из экипажа струбцины и ящик заготовок, мы собрали походный верстак из козел и досок, Ася села рядом с журналом. А дальше пошла работа, на которую со стороны смотреть было откровенно скучно.

Я гравировал на латунной заготовке очередную комбинацию дорожек и вставлял крест в скважину. Слушал, как отзываются контуры. Вынимал, стирал разметку, резал следующую. Ася вела счет и записывала за мной, какие связки отозвались, а какие молчали, чтобы не ходить по кругу.

К полудню я разобрал все самые ожидаемые комбинации. Тогда же Сема спустился с судками от поварихи Гельса и поставил их на дальний край верстака.

— Есть будете или так и будете сидеть?

— Потом.

— Потом оно холодное станет, — сказал он, но судки не тронул и дальше стоял за моим плечом, подавая заготовки по счету Аси.

К четырем часам список Аси занимал шесть страниц. На сороковой заготовке я решил первый из спорных контуров. На шестьдесят третьей — второй.

— Свет, — время от времени говорил я, и Сема молча переставлял фонарь.

Когда наверху погас день, спина у меня не разгибалась, а глаза видели дорожки даже на изнанке век. Я вынул последнюю заготовку, стер разметку и признал вслух то, что было ясно уже час:

— На сегодня все. Остальные завтра.

За ужином Гельс дождался, пока унесут суп, и поинтересовался, наконец, результатом.

— Извините, но нужно еще время, — развел я руками.

— О, не извиняйтесь, — он погрозил мне пальцем. — Вы работаете не покладая рук, как я могу просить большего?

Засыпая, я по привычке потянулся сказать об этом Лавке, наткнулся на молчащие часы и сказал в потолок, одними губами. Пусть остается должна мне разговор.

Второй день начался там же, где кончился первый: табурет, скважина, счет Аси. С утра, кажется, продолжая думать о замке даже во сне, я придумал, что если глубинные связки подчиняются той же логике, что и внешние, то перебирать надо не все сочетания подряд, а семьи похожих.

Дело пошло быстрее. К одиннадцати отозвалась третья связка. К часу, после перерыва на судки, которые Сема на этот раз молча поставил передо мной и стоял рядом, пока я не поел, четвертая.

Оставалось еще около двух десятков линий, но которые мне нужно было перебрать между собой, но с каждым правильным сочетанием количество комбинаций уменьшалось вдвое, поэтому в пятом часу пополудни очередной латунный крест вошел в скважину, и я услышал, как глубоко в полотне, одна за другой, мягко легли на место все связки разом.

В мраморе что-то провернулось с долгим сытым звуком. Дверь дрогнула.

— Ася. Зови хозяина.