Глава 14

По залу прошел гул, и я его понимал: имя это студенты артефакторики выучивают раньше любого другого. У Ильи дрогнула рука на колене.

— Этот артефакт называется «Хранитель света»!

Часы в моем кармане потеплели.

[Милый. Милый, я знаю эту вещь. Хозяин над ней работал, я помню ее на его столе.]

— «Хранитель света», — продолжал Юрий Юрьевич. — Замысел таков: артефакт копит дневной свет и отдает его ночью ровным свечением, без топлива и без маны извне. Сейчас существуют преобразователи света в ману, но по плану Мастера «Хранитель» должен был быть совсем небольшим. Он рассчитал критические моменты, но общую схему так и не составил. При этом он сделал четкие пометки, что это возможно, отказ его от этого артефакта скорее всего связан с другим проектом, так что задание не невыполнимое ни в коем случае. Стажеру Федотову дается неделя. Требуется теоретическая база: чертежи и выкладки, по которым вещь можно построить. Доступ в библиотеку службы ему будет открыт полный, но советоваться нельзя ни с кем. — Он поднял глаза от буклета и посмотрел поверх зала, ни на кого в отдельности и на одного человека в частности, но намек был ясен.

Илья встал, подошел, принял буклет и поклонился. Сказал ровно два слова: «Благодарю. Приступаю».

Потом секретарь вынес папку, и мы с Юрием Юрьевичем при всех подписали протокол испытания. Газетчик со съемочным ящиком поймал момент подписания, полыхнув составом так, что чины в первом ряду заморгали.

[Петр. По теории хозяина вещь действительно рабочая. Но простых артефактов не задумывал. Мальчику будет очень трудно. Может быть я ему подскажу? У него ведь теперь есть маячок.]

«Не надо, Лад».

[Почему? Разве результат в данном случае не важнее всего? Если Илья не справится, это будет значить…]

'Как минимум это будет значить, что ему, возможно, действительно не стоит искать к себе особого отношения. Но дело не в этом. Если я подскажу ему правильный ответ, этим я покажу ему, что не верю в него самого. Он уже не ребенок и, решив, что хочет испытать себя, взял на себя ответственность. Отобрать ее у него было бы неуважением. Справится он или не справится, будет зависеть только от него.

[Ты уверен?]

«Уверен».

[Хозяин точно сам бы мне сказал помочь Илье.]

«Я — не он, Лад».

[Я и не с осуждением, не подумай! Наоборот. Мне твой подход нравится куда больше.]

«Спасибо. И, кстати. Раз уж зашел разговор. Когда ты перестанешь звать его Хозяином?»

[Ревнуешь⁈]

В ее голосе был почти восторг. Я не стал отпираться.

«Немного. А еще мне в такие моменты каждый раз думается, что я — просто какой-то временный замещающий. Моя душа связана с тобой и ты от меня зависишь, но и наоборот это работает. Так что мне не особо приятно».

[Черт, милый! Я об этом никогда не думала с такой стороны! Почему ты раньше ничего такого не говорил?]

«Ну, я понимаю, что он — твой создатель и твой Хозяин на протяжении десятков лет, такое невозможно просто отбросить. Так что не собирался давить, да и сейчас не требую, чтобы ты сразу перестроилась. Но, раз уж зашла речь, я не мог больше молчать».

[Я буду называть его Сергеем Михайловичем, идет?]

«Конечно. Спасибо, Лад».

[Не за что, милый. Это ты прости дуру.]

Неделя испытания для Ильи прошла за столом, а для меня на ногах. В прошлый приезд я смотрел Новоград глазами гостя при большой компании, теперь же ходил по нему один, хозяйским шагом, и город открывался с другой стороны: не соборами, а мастерскими, складами и ценами.

В первый же день я выбрался на промышленную выставку в старом манеже, о которой кричали афиши по всему городу. Смотреть там было на что.

Половину манежа занимало артефактное освещение всех сортов, от уличных фонарей до крохотных ламп для часовщиков, у стенда со светильниками на речной воде толпились пароходчики, а в дальнем углу молодой мастер показывал переговорную пару с дальностью в тридцать километров.

Я прошел выставку дважды, час простоял над витриной с крепежной фурнитурой и вышел с целым списком ценных имен и адресов, а также обеднев почти на пятьдесят тысяч и дал себе обещание приходить сюда каждый день, что мы в Новограде, хотя бы на пару часов.

На третий день в инструментальном ряду я разговорился с владельцем углового магазина, Карлом Оттовичем Ремером, сухим аккуратным немцем, у которого на витрине лежал шлифовальный набор такого класса, какого в Грозове не делал никто.

Начали мы с того, что я спросил цену на набор и услышал неожиданно приемлемую сумму, явно настоящую, а не завышенную для зевак и туристов. Потом Карл Оттович заметил, как я проверяю шлифовальный камень на просвет, и спросил, артефактор ли я.

Мы проговорили два часа, перебрали полприлавка, поспорили о твердости новоградских оселков, и к концу разговора он вынес из задней комнаты кофе и предложил прямые поставки инструмента и фурнитуры.

Первый заказ я составил тут же, с доставкой дилижансовой почтой, и мы ударили по рукам с обоюдным удовольствием: он выходил на новую губернию, я убирал из своих закупок лишнее звено.

Вечерами я ужинал в трактире при гостинице и писал Варе обещанные письма. Выходили они длиннее, чем я собирался. Хотя мы и в Грозове виделись не каждый день, техническая невозможность таких встреч заставляла желать их куда больше.

Ответов ждать не приходилось, почта шла три дня в один конец, и оттого письма получались разговором с самим собой, но я был не против, и Варя, я знал, тоже. Даже при том что мог пообщаться с задержкой максимум в пару часов по манаграфу, в том, чтобы писать письма от руки, было что-то невыразимо романтичное.

Манаграмму я отправил Асе с Семой: кланялся от родителей, передал свое обещание послать их в Новоград перед осенью, спросил как дела в лавке.

Лавка стабильно «шпионила» за Ильей.

[Составил план на неделю, милый. Расписал по дням, повесил над столом. День первый: прочитать все, что писали о хранителе за двести лет. Читает. Почерк у него, между прочим, стал совсем как у тебя.]

[Сидит в библиотеке четырнадцатый час, милый. Обложился книгами в три стены, библиотекарь два раза предлагал ему поесть, он два раза сказал «да, сейчас» и не двинулся. Не ровен час, еще в обморок упадет, ужас какой-то!]

[Порвал все, что начертил за два дня. Спокойно, по одному листу, и начал заново. Я в него верю, но мне не нравится, как он держит спину.]

[Ел, милый! Сам, без напоминаний, и даже вышел на четверть часа во двор. Ходит по двору и чертит пальцем в воздухе. Караульный у ворот смотрит на него как на сумасшедшего, но Илья, похоже, полностью в своем мире.]

[Плохо, милый. Лежит на полу между стеллажами, смотрит в потолок. Не спит, я слышу дыхание. Третий час лежит. Может, все-таки…]

— Нет, — я покачал головой.

[Я, если что, сама не знаю решение, Петр. Но могу просто помочь ему намеком, в каком направлении думал по поводу «Хранителя» Сергей Михайлович. Одно слово, и мальчик спасен.]

— И это будет уже не его слово. Нет.

[А если он не справится? Ты подумал, что с ним будет?]

— Если он не справится, он останется на год при лучшей службе губернии, а провал будет подгонять его так, что через лет десять работы он достигнет такого уровня, что самого Юрия за пояс заткнет. Я, конечно, наговорил, что они убьют его талант, но Илья не из тех, кто так просто позволил бы подобному случиться. Он бы прорвался через любые ограничения и в конце концов просто сам бы основал отдел разработок. Ничего плохого с ним, в общем, не случится, если он сейчас проиграет. Служба — не каторга, а Илья не сахарный.

Лавка помолчала. В часах послышалось что-то вроде вздоха.

[Я понимаю твою позицию, но как тяжело следить за тем, как он мучается!]

— А я даже следить не могу. И тоже переживаю. Давай просто верить в него, Лад.

[Давай!]

Шестой день, сопровождаемый отчетами Лавки о том, что Илья так и не вышел из тупика, я провел скверно. Ходил по набережной, пересчитал все баржи, дважды порывался идти в крыло службы под пустячным предлогом и дважды себя развернул.

К вечеру купил у разносчика газету: там уже писали об испытании, с портретом Юрия Юрьевича и заголовком про щедрость службы. Об Илье было меньше строки: «юное дарование из Грозова трудится, не покидая библиотеки».

Ночь на седьмой день я собирался спать, потому что толку от моего бодрствования не было никакого, но сон не шел. Я, конечно, тоже очень нервничал.

[Милый. Получилось!]

Я сел в кровати. На часах было между тремя и четырьмя часами и я уже начал засыпать просто от истощения мыслей, но тут сон снесло сразу, начисто.

— Рассказывай.

[Он его решил, Петр. Весь узел, целиком.]

— Молодец!

[Ну а то! И, признаться, если бы я ему подсказала, то, вероятно, он бы так и не добрался до ответа. Потому что Илья решил проблему не через обычную артефакторику, что построена на чистой магии, а привнеся в нее пару концепций из колдовства.]

— Неплохо…

[Мягко говоря! До такого даже Хозя… Сергей Михайлович не додумывался в своих работах! Поразительный результат!]

— Как он сам?

[Дочертил последний лист, отложил перо, посмотрел на все разом… и почти сразу уснул. Прямо там, головой на выкладках. Двое суток ведь почти не спал.]

— Пусть спит. До сдачи еще утро целое.

[Хочешь, расскажу, в чем именно там суть? Ты уснуть все равно уже не уснешь, я тебя знаю.]

— Не хочу. Узнаю завтра.

[Почему? Это же готовое, тут уже не подсказка.]

— Потому что он наверняка захочет рассказать мне обо всем и я хочу услышать все от него.

[Вы с ним оба ненормальные, вот что я скажу. За это вас и люблю.]

Я встал, подошел к окну. Новоград спал, редкие фонари тянулись вдоль набережной к темной громаде резиденции, где в дальнем крыле, в библиотеке, спал головой на бумагах мой ученик, решивший задачу, которую бросил создатель Лавки. Я поймал себя на том, что стою у окна и улыбаюсь в темноту, как дурак, и стоял так, наверное, с четверть часа.

[Ты доволен, милый?]

— В прошлой жизни у меня не было учеников. Подчиненные — да, но чтобы именно учить кого-то — такого не было. И вот, теперь… Я не просто доволен. Я счастлив, Лад.

Утром я приехал в крыло службы за два часа до сдачи, рассчитывая застать Илью выспавшимся и восторженно-радостным. Дежурный проводил меня в комнатку при библиотеке, отведенную ему на неделю.

Илья сидел на койке, одетый, но по лицу его я понял, что повод для радости куда-то испарился.

— Их нет, — сказал он. — Петр Алексеевич, их нет. Я заснул на них. Прямо на листах, головой. А проснулся, и их нет. Я все обыскал. Черновики на месте. А чистовых семи листов нет.

— Сядь. Дыши. Может быть успеешь восстановить?

— Я… я не помню, что там было! — Он сжал ладонями виски. — Я помню, что закончил. Помню, что все сошлось. А как оно сходилось, не помню, Петр Алексеевич. Это было как… оно пришло все сразу, будто в бреду. А сейчас в голове каша. Я скорее всего сумею в итоге вспомнить, когда приду в себя, но за два часа мне не восстановить и трети. Тем более не переписать. Это катастрофа!

Голос у него пошел вверх и сорвался. Семнадцатый год человеку, двое суток без сна, и работа, которая определит его будущее, исчезла из-под собственной щеки. Не удивительно.

Я сел рядом и взял его за плечо. Плечо ходило мелкой дрожью, как у перегруженного механизма.

— Стоп. Смотри на меня. Вдохни. Выдохни. Еще раз.

Он послушался, и на третьем выдохе дрожь пошла на убыль.

— Слушай меня. Ты задачу решил?

— Решил, но…

— Без «но». Ты ее решил. Это уже случилось, и этого не отнять никаким листам. Бумага дело наживное.

— Я пойду к Юрию Юрьевичу. Попрошу отсрочку, день хотя бы, я восстановлю…

— Нет. Отсрочки мы просить не будем: попросить отсрочку в день сдачи — это все равно что признать свою несостоятельность. Работа готова. Точка. К Юрию Юрьевичу пойду я, и не за отсрочкой. А ты сиди здесь, умойся и обязательно поешь, хоть что-нибудь. Из комнаты ни ногой и никому ни слова. Я вернусь. Понял меня?

В коридоре было пусто и солнечно, где-то в глубине крыла звенела посуда: службе накрывали к торжественной сдаче.

«Ты ночью что-нибудь видела?»

[Когда носитель спит, я слепну: глаза закрыты. Остается слух, и тот вполсилы, смазанный, как сквозь подушку. Я слышала, что он спит, дыхание ровное. Да я и не слушала особо, прости. Незачем было.]

«Ты не сторож, и никто тебя сторожить не ставил. Кончай казниться. Смазанный слух это все-таки слух. Вспоминай. Ночью, пока он спал, в комнате было что-то, кроме его дыхания?»

Часы замолчали надолго, на минуты. Я стоял у окна, смотрел на внутренний двор, где прогуливались двое чиновников, и не торопил.

[Было, Петр. Теперь, когда я знаю, что искать, я его нахожу. Дверь не скрипела, шагов не помню, а голос был. Полушепот, два раза. Первый раз одно слово: «выскочка». Второй раз длиннее: «будешь работать как и мы».]

«Как и мы».

[Голос молодой, мужской. Зла в нем много, а уверенности мало. Знаешь, на что похоже? На то, как ругаются вслед, когда догнать боятся.]

Этого более чем хватало.

Неделю назад, пока Илье жали руку чины, я смотрел по сторонам, и у дверей, среди серых тужурок, зацепился за одно лицо. Стажер лет двадцати пяти, рослый, с правильными скучными чертами, смотрел на Илью в упор, не мигая, и лицо у него при этом было каменное, такое, какое натягивают, чтобы скрыть истинные эмоции.

Тогда я не придал этому особого значения, но сейчас это уже было куда серьезнее просто недовольного лица. Я пошел по коридору в сторону кабинетов.

Юрий Юрьевич принял меня сразу, но по лицу его было видно, что утро сдачи расписано у него по минутам и я в это расписание не вхожу.

— Господин Воронов? До комиссии полтора часа, я весь в приготовлениях. Что-то срочное?

— Срочное. Ночью из комнаты Ильи украли его выкладки. Все чистовые листы. Работа была закончена вчера к ночи, он уснул за столом, а проснулся без нее.

Юрий Юрьевич откинулся в кресле, и по губам его прошла усмешка, которой он не дал воли, но и спрятать не успел.

— Вот как. Знаете, господин Воронов, за годы службы я слышал много версий от тех, кто не успел к сроку. Собака съела, ветром унесло. Украли ночью злодеи, признаюсь, тоже слышал, дважды. Я понимаю, проигрывать неприятно, тем более при ваших ставках, но от вас…

— Юрий Юрьевич. — Я не повысил голоса, но он остановился. — Если бы Илья не решил задачу, я бы сейчас сидел не здесь, а внизу, и учил его проигрывать с достоинством. Я пришел не торговаться о сроках и не давить на жалость. Задача решена, а решение украдено, и украдено в вашем крыле, куда ночью нет хода никому, кроме ваших людей. Я хочу, чтобы вы отнеслись к этому серьезно. Потому что мне бы очень не хотелось выяснить, что за вором кто-то стоит.

Усмешка ушла, он выпрямился, и заговорил другим голосом.

— За вором никто не стоит, господин Воронов, потому что стоять не за кем: службе ваш провал не нужен, служба в любом исходе в выигрыше. Но обвинение вы выдвинули серьезное. Чем оно подкреплено, кроме пропажи?

— Кроме того, что бумаги не могли уйти сами? Ничем. Но этого, как по мне, более чем достаточно.

— И кто, по-вашему, мог на такое пойти?

— Я почти уверен, что это один из ваших стажеров, позавидовавший Илье и тому, что к нему проявили настолько особенное отношение. И у меня даже есть подозреваемый. На церемонии, когда ваши стажеры хлопали, один из них смотрел на Илью так, что я хорошо запомнил. Крупный, лет двадцати пяти, квадратная челюсть, каштановые волосы под горшок.

— Векшин, — сказал Юрий Юрьевич. — Стажер третьего года. Есть такой. Кстати, в прошлом сезоне была история с чужой работой: у другого стажера накануне смотра испортили тренировочный артефакт, доказать не смогли, но пересуды были, и фигурировал в них Векшин. Я тогда счел это дрязгами. М-да… — он потер затылок. — Хорошо, господин Воронов. Проверим вашу теорию. Но у меня есть условие. Разговор веду я, вы молчите, пока я не передам слово. И если обвинение окажется ложным, извиняться перед стажером при мне будете лично.

— Принято.

Векшина привели через десять минут. Держался он безупречно: поклонился и встал ровно, руки по швам, с вежливым недоумением на лице, отглаженным, как его тужурка.

— Стажер Векшин, — сказал Юрий Юрьевич. — Этой ночью из комнаты при библиотеке пропали бумаги Ильи Федотова. Вам об этом что-нибудь известно?

— Никак нет, Юрий Юрьевич. Я ночью спал у себя. Сожалею о случившемся. — Он выдержал паузу и добавил: — Если это все, разрешите идти: у меня до комиссии работа в лаборатории.

[Это точно он, милый! Я узнала голос! У-у-у, мелкий засранец! Задай ему!]

Юрий Юрьевич перевел взгляд на меня и коротко, разрешающе кивнул.

Я сделал шаг вперед и хрустнул пальцами. Давно у меня так не чесались кулаки.