Глава 17

Сема сгреб меня за плечо, и я обернулся.

За моей спиной все успело перемениться. Гельс лежал на ступенях несколькими рядами выше, боком, и только начинал приподниматься на локте; его фонарь катился вниз, дребезжа о камень.

Еще выше стояла Ася: она ловила равновесие, и ее фонарь ходил в руке. Пока я осмыслял крик Лавки, Сема успел все. Отшвырнул одного, забросил наверх вторую. Ниже всех, у самой чаши, остались мы двое, и для меня у него была пока что только эта рука на моем плече.

Жар из чаши вдруг рванул вверх. За один вдох он дошел до почти нестерпимого, и теперь в нем отчетливо чуялась мана, густая и плотная. Она давила на перстень со всех сторон разом, и столько я не ощущал ещё никогда и нигде, ни в одном артефакте и ни в одном хранилище.

Я развернулся к чаше и вскинул щит, лучшее, что умеет маг первого ранга. Щит встал, и в то же мгновение жар прошел его насквозь, будто щита не было вовсе, и обжег лицо сквозь воздух и одежду.

Чаша занялась светом. Алое и зеленое мешались в ней и набирали яркость с каждым мгновением, весь ее камень будто светился изнутри, слоями, вперемешку.

Потом мир перевернулся: Сема вздернул меня с места и перекинул через плечо, головой назад, и ступени пошли перед моими глазами вниз, рывками, в такт его бегу. Он брал по две за шаг, и каждый его выдох бил мне в бок, как молот по шпале.

Из чаши поднялось сияние и пошло вширь. Ало-зеленая стена света расползалась по амфитеатру во много раз быстрее, чем Сема набирал высоту. Я висел головой к ней, видел все от начала до конца и успел подумать одну простую вещь: не уйдем.

Сема понял то же самое. Не знаю чем, я не видел его лица. Он не замедлился и не обернулся. Он просто перехватил меня поудобнее, размахнулся и швырнул вперед, вверх по лестнице. Этот силач был способен и на такое.

Мимо мелькнула Ася, бегущая вверх, и Гельс на ступенях. Камень пошел навстречу, я толкнул маной под себя, всем запасом разом, и толчок съел большую часть удара. Остаток пришелся в спину, выбив дыхание, но уже ничего не повредив.

Тем временем волна догнала Сему на середине подъема. Ало-зеленое сияние обняло его целиком и скрыло, и я ждал, что теперь оно покатится дальше, выше, на Асю, на меня.

Оно не покатилось. Клубы маны по всей чаше дрогнули и завернули, потянулись к одной точке: к тому месту, где только что была семина фигура. Ася на бегу оглянулась.

Из клубов снова проступил Сема. Он стоял. Мана втягивалась в него, в рот и в ноздри, уходила под веки и в уши. Стремительно, без остатка. Он не кричал и не отбивался, стоял, чуть расставив ноги, как стоял всегда, и от этой обычности смотреть было только страшнее.

Ася развернулась и бросилась вниз. Я к этому моменту уже вскочил, не почувствовав спины, догнал ее в несколько прыжков и поймал за руку выше локтя.

— Отпусти! — Она рванулась всем телом, не глядя на меня. — Отпусти, ему же…

— Стой!

Она рванулась снова, с такой силой, что мы оба съехали на ступень ниже. Колдовской огонь так и не вспыхнул, в панике ей явно было не до того. Я перехватил ее второй рукой за плечо, развернул к себе и несильно, ладонью, ударил по щеке.

Она замерла.

— Посмотри на меня. Это не атака. Перстень видит: в этой мане нет заклинания, она просто идет в него. Но ее слишком много, и она нестабильна. Тронешь его сейчас, и если тебя ударит отдачей, помочь ему будет уже некому! — спешно объяснил я.

Ася смотрела на меня еще мгновение. Потом скрипнула зубами и кивнула. Я разжал пальцы, но остался стоять между нею и Семой.

Все вместе заняло, наверное, секунд десять. Последние клубы втянулись, сияние погасло, и в упавшей темноте, к которой глаза не успели привыкнуть, я скорее услышал, чем увидел, как Сема осел на ступени.

Мы подскочили к нему вдвоем. Ася поставила фонарь у его головы, я приложил пальцы к его шее, потом положил ладонь на грудь и ушел в перстень.

Живой. Сердце било тяжело и часто, толчками, между которыми не было ровного промежутка. А под кожей, по всему телу, ходила мана: металась из стороны в сторону, вспухая узлами.

Узлы эти собирались и расходились быстрее, чем я успевал их считать. Кожа под моей ладонью обжигала, и жар шел не снаружи, а из глубины, от самых костей.

— Жив, — сказал я. — Но его переполняет мана, и у него сильнейший жар.

— Я чувствую, — тихо сказала Ася. Ее ладонь лежала на груди Семы рядом с моей и мелко дрожала. — Что нам делать?

Ответа у меня пока не было, но он уже оформлялся в голове.

Сверху, со ступеней, тяжело сошел Гельс. Он держался за голову над ухом и шел не по прямой.

— Господин Гельс. Вы меня видите? Голова цела?

— Ушиб. — Он отнял руку и посмотрел на пальцы. Крови на них не было. — Пустое. Что с ним?

— Плохо. Бегите наверх за целителем. Мы пока сделаем, что сможем сами.

Он не стал ни переспрашивать, ни спорить. Развернулся и пошел вверх через ступень, все еще придерживая висок ладонью, и вскоре его шаги стихли за золотой дверью.

Только теперь, глядя на то, как грудь Семы поднимается частыми короткими толчками, я вспомнил про часы. Лавка все это время была на связи, и я даже краем сознания слышал, что она что-то говорила, но в те секунды мне было не до нее.

«Лада. Что это за место?»

[Милый, наконец-то! Как он? Что с Семушкой?]

«Жив. В нем сейчас бушует вся та мана, что была в чаше, и я не знаю, что с этим делать. Говори все, что знаешь. Быстро.»

[Точно я не знаю, слышишь, точно не знаю! Но у Сергея Михайловича в одной из работ описано почти такое же место. Он называл его святилищем жизни. Их строили на истоках жизни, это артефакты Серебряного века, их природу никто объяснить не смог. Исток вмурован в породу и тянет из земли энергию природы, всегда, без остановки. Апостофин участвовал в раскопках такого святилища, еще когда служил при дворе. Он писал, что все было точь-в-точь как у вас, только отделка не зеленая, а синяя.]

«А чаша?»

[Чаша и есть накопитель. В ней энергия природы собиралась, и люди спускались к ней за здоровьем: она укрепляет тело, лечит, продлевает годы. Апостофин писал, что это не опасно. Но, милый, тут ведь никого не было больше века! Она все это время копила и копила, ее никто не расходовал. Того, что полезно глотками, там скопилось целое море. Для живого тела это уже не лекарство, это яд.]

Я смотрел на Сему, и в голове у меня вспыхнула дурацкая мысль. Он словно только что за один раз съел и переварил кусок урана. Энергия, которой человеку отпущено поглощать крохами, влилась в него вся сразу, и теперь его тело держало в себе то, что не могло даже в теории.

— Ася. — Я поднял голову. — Мана в нем не заклинание и не проклятие, это чистая энергия природы, ее просто слишком много. Ты можешь вытянуть из него жизненную силу? Как тогда, с Василисой. Вытянуть и выпустить в пространство, пока она его не сожгла.

Ася кивнула.

— Могу попробовать. Мне нужен мой чемоданчик.

Чемоданчик остался наверху, у брошенного верстака, там, где она сидела с журналом. Она взлетела по ступеням, пропала в темноте за краем фонарного света и вернулась быстрее, чем я успел бы сосчитать до тридцати. На колени рядом с Семой она опустилась уже с двумя кинжалами в руках: серебряным и золотым, теми самыми.

— Слушай меня. — Она говорила быстро, раскладывая на ступени чистую тряпицу. — Это будет очень сырой вариант. Без круга, без свечей, без подготовки, вообще без всего. Эффективность будет низкая, стабильность еще ниже, и в любой момент все может сорваться. Но готовиться нам некогда, он не доживет. Поэтому я рассчитываю на тебя. Как в тот раз.

— Я помню, что делать, — кивнул я.

Серебряным кинжалом она надрезала Семе лоб, коротко, поперек, потом рванула ворот его рубахи и провела вторую черту над сердцем, ровно настолько, чтобы выступила кровь.

Кровь показалась темной, почти черной, и даже она в свете фонаря отливала зеленью. Золотым кинжалом Ася полоснула себя по обеим ладоням. Кинжалы легли на тряпицу, Ася прижала одну ладонь ко лбу Семы, другую к его груди и закрыла глаза.

Я встал позади нее на колено и положил руки ей на плечи.

[Милый, я с вами. К сожалению, только мысленно. Терпи, милый. Терпи и держи ее.]

«Знаю».

— Начинай, Ася.

Ритуал занялся не сразу. Несколько долгих мгновений не происходило ничего, только Ася дышала все глубже, а потом я ощутил, как между ее ладонями и телом Семы натянулись нити.

Сравнивать с прошлым разом было бессмысленно. Тогда, с Василисой, сила уходила медленно, каплями, целых десять минут. Здесь хлынул поток. Мана рванулась из Семы в Асю, из Аси в меня, сквозь меня в пространство, и на первом же ударе этого потока я вспомнил, что, не являясь колдуном, энергия природы для меня — это пытка.

Ася держалась лучше меня. Ей не было так больно, ее тело было привычно природной силе, но на ней лежал весь контроль: сколько взять и куда направить, где придержать поток, а где дать ему волю.

Я чувствовал, как под моими ладонями каменеют ее плечи и как дрожь из рук расползается выше, к лопаткам. Дышала она все реже, с усилием, будто на каждый вдох приходилось отдельно решаться.

Сколько это длилось, я не знал. В какой-то момент поймал себя на том, что не помню, как зовут Гельса. Потом на том, что не понимаю, где верх. Ало-зеленые сполохи ходили уже не под кожей Семы, а по краю моего собственного зрения, и я успел еще подумать, что нельзя, что если я отпущу, то Ася останется одна.

На этом мысли кончились. Тело решило за меня: пальцы разжались сами, ступени качнулись навстречу, и меня не стало.

В себя я приходил долго и по частям.

Сначала был потолок: белый, с лепным карнизом, освещенный дневным светом. Потом пришло тело, и лучше бы не приходило. Каждая мышца ныла так, будто накануне я весь день таскал мешки, в голове стояла вязкая муть, а руки, когда я попробовал ими шевельнуть, послушались с опозданием, нехотя, как чужие.

Я лежал в постели, в своей гостевой комнате особняка Гельса, раздетый и укрытый. За окном стоял день. Я попробовал позвать кого-нибудь и обнаружил, что не могу: из горла вышел только сухой шелест. Оставалось лежать и ждать, пока тело вспомнит, как им пользоваться.

На это ушло, по моим прикидкам, около получаса. Наконец мне удалось приподняться на локте и произнести вслух что-то членораздельное. Дверь открылась почти сразу: молоденькая служанка, дежурившая, видимо, прямо в коридоре, заглянула, ахнула, и каблучки ее тут же простучали прочь по коридору. А через пару минут в комнату вошел Гельс.

Выглядел он невыспавшимся. Над ухом, там, где вчера была его ладонь, темнел наливающийся кровоподтек. Он придвинул к кровати стул и налил мне воды из графина на тумбочке.

— Пейте. И не тратьте силы на вопросы, я расскажу все сам.

Я выпил полстакана, и это оказалось отдельной работой.

— Когда я вернулся с целителем, вы все трое лежали без сознания, рядом, друг подле друга. Мы перенесли вас наверх, в дом, и с тех пор при каждом из вас дежурят. Сейчас утро, вы проспали остаток ночи. Очнулись первым.

Он подлил мне воды.

— Госпожа Ася вне опасности. Целитель говорит, у нее глубокое истощение, и только. Она должна очнуться в ближайшее время. А вот Семен… — Гельс помолчал. — С ним тяжело. Жар не сбивается ничем, целитель пробовал все, что знает. И в теле у него, по его словам, продолжает буйствовать мана. Лечить его магией целитель не может вовсе: его собственная мана просто не проходит внутрь, её словно отбрасывает. А как лечить такое лекарствами, не знает ни он, ни кто-либо еще. Он честно сказал мне, что с подобным не сталкивался ни разу за тридцать лет практики.

Я слушал и держал стакан двумя руками, потому что в одной он у меня ходил ходуном.

— Единственное, что могу сказать в утешение: состояние его стабильно. Хуже за ночь не стало. Целитель остался в доме, я оплатил ему проживание на столько дней, на сколько потребуется, и распорядился посылать за любым врачом, которого он назовет.

— Спасибо вам, — выговорил я. Голос уже слушался, хоть и сипло.

Гельс отмахнулся, коротко, почти сердито.

— Оставьте. Ваш Семен вчера, судя по всему, спас мне жизнь. Я и понять ничего не успел, а уже лежал на ступенях выше вспышки. Без него я не успел бы сделать и шага. Уход за ним, это меньшее, что я могу. Отдыхайте, господин Воронов. Понадобится что-нибудь, у двери дежурят.

Он вернул стул на место и вышел, притворив дверь без стука.

Часы лежали на тумбочке, рядом с графином. Снял их с меня, видимо, кто-то из прислуги, когда раздевал. Я дотянулся, взял их в ладонь, и серебро тут же потеплело.

[Милый! Наконец-то. Как ты?]

«Живой. Разбитый, но живой. Ася скоро очнется, целитель говорит, ей ничего не грозит. А вот Семе плохо, Лад. Жар не сбить, мана в нем так и буйствует, и целитель бессилен».

[Милый, я думала всю ночь. Прости, но я тоже не знаю, как это лечить. Про святилище я знаю только описание со слова Сергея Михайловича, более подробное содержимое его книги уже выветрилось из моей головы.]

«Значит, будем искать. Дай мне пару часов, приду в себя и начнем думать».

Пару часов я честно пролежал, заставив себя съесть принесенный служанкой бульон с хлебом. Тело отходило медленно: к полудню я уже сидел, к часу встал и оделся. Спина, отбитая о ступени, ныла, но терпимо.

Первым делом я пошел к Асе.

Дверь в ее комнату была приоткрыта, и еще из коридора я услышал голоса.

— … лежать вам велено, барышня. Целитель сказал: покой.

— Я только посмотрю на него и вернусь, — отвечала она.

— Вот очнетесь как следует, тогда и посмотрите.

Я вошел. Ася полусидела в подушках, бледная до серости, с обмотанными бинтом ладонями, и препиралась с немолодой сиделкой, которая стояла между кроватью и дверью и явно не собиралась сходить с места. Увидев меня, Ася подалась вперед.

— Петр! Ты был у него?

— Иду к нему сейчас. Говорят, он стабилен. — Я кивнул сиделке: — Оставьте нас ненадолго. Обещаю, с кровати она не встанет.

Сиделка смерила нас обоих взглядом и вышла. Я сел на ее стул.

— Рассказывай. Что было после того, как я отключился?

— Почти ничего. — Ася опустила глаза на свои перебинтованные ладони. — Без тебя я продержалась совсем недолго. Ты забирал на себя больше половины потока, а когда упал, все это пошло через меня одну. Я успела только зажать выпуск, чтобы не убило нас обоих отдачей, и потом просто выдохлась. Дальше не помню.

— Сколько ты успела снять?

— Мало. — Она подняла на меня глаза. — Но достаточно, чтобы его не убило на месте. Но ты понимаешь, почему он вообще еще жив? — она усмехнулась через подступающие слезы. — Не из-за ритуала. Ритуал только снял самый верх. Он жив, потому что он Сема. В нем силы на троих, тело у него такое, что любая зараза от него отскакивает. Будь на его месте любой другой человек, обычный, его сожгло бы еще раньше, чем я взялась бы за кинжалы.

Я помолчал, укладывая это в голове.

— Послушай меня. Лежи. Не спорь с сиделкой и набирайся сил. Повторить ритуал ты сейчас все равно не сможешь, а Сема стабилен. Понадобишься, я приду за тобой первой.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, потом откинулась в подушки.

— Хорошо. Но к вечеру я до него дойду. Хоть как, но дойду.

К Семе меня проводила служанка. Его уложили в угловой комнате, просторной и прохладной, с двумя раскрытыми окнами. У кровати сидел целитель, сухой человек в очках, и при моем появлении поднялся, освобождая место.

— Жар держится на одной отметке, — сказал он вполголоса. — Не спадает, но и не растет. Я меряю каждый час.

— Спасибо. Побудьте рядом, я недолго.

Сема метался. Не сильно, у него не хватало сил даже на это: голова ходила по подушке из стороны в сторону, губы шевелились без звука. Рубаха на его груди промокла насквозь.

А под кожей, по рукам и по открытой шее, ходили сполохи. Зеленые и алые, они проступали изнутри пятнами и гасли, чтобы через мгновение проступить в другом месте, у виска или на тыльной стороне ладони. Смотреть на это было жутко, но отвести взгляд было трудно.

Я положил ладонь ему на запястье и ушел в перстень. Все то же: мана металась по телу, узлами, без русла и без порядка, но тело держало ее. Пока держало.

Виноватым я себя чувствовал не за ритуал и не за спуск, там мы все сделали как могли. А за то, что Сема вообще здесь оказался. Я взял его с собой за компанию, вместо того чтобы оставить за старшего при Лавке, и теперь он лежал тут и горел изнутри.

Только сожалеть об этом было поздно и бесполезно. Надо было думать, что делать, и одна мысль у меня уже была.

«Лада. Та работа Апостофина, где он писал про святилище. Она есть в открытой части библиотеки?»

Пауза вышла короткой.

[Есть, милый! Точно есть, я помню корешок. Толстая, в бурой коже. Он писал ее для себя, не для печати.]

«Тогда я возвращаюсь. Если у кого-то в этом мире и были подсказки, как лечить такое, то у него».

Я вернулся к Асе и изложил ей план: я еду в Грозов немедленно, поднимаю библиотеку, ищу у Апостофина все, что касается святилищ и энергии природы. Она слушала, кивая на каждой фразе.

— Езжай. Я останусь при нем. Как только встану на ноги, и если он будет держаться так же ровно, мы поедем следом, в Лавке от меня будет больше толку, чем здесь. Договорись с Гельсом про перевозку.

— Договорюсь.

Гельса я нашел в кабинете, за разбором бумаг, которые он, судя по нетронутой стопке, не столько разбирал, сколько перекладывал. Выслушал он меня стоя, не перебивая.

— В библиотеке моей лавки есть труд человека, который такое святилище раскапывал и описывал. Если где-то и записано, что делать с Семой, то там. Я выезжаю сейчас же. Ася остается при нем, и, когда встанет на ноги, они поедут следом, если Семену не станет хуже.

— Разумно. — Гельс кивнул. — Берите мою дорожную карету, она самая быстрая из всех, что у меня есть. Я распоряжусь заложить немедленно и дам кучеру денег на смену лошадей по пути, чтобы вы нигде не стояли. Для перевозки Семена подготовим большой экипаж, устроим его лежа, целитель поедет с ними. И вот еще что, господин Воронов. Если для его лечения понадобится что-то, что покупается за деньги, что угодно и за сколько угодно, просто напишите мне. Счет за дверь подождет, сейчас не до него.

— Спасибо. Я напишу в любом случае, как только что-то узнаю.

— Буду ждать. — Он проводил меня до дверей кабинета и там задержал за локоть. — Найдите это, господин Воронов. Такие люди, как ваш Семен, не должны пропадать.

Карету заложили за четверть часа. Я забросил внутрь дорожный саквояж, весь инструмент и футляр с Чернильницей оставались у Гельса до общего отъезда, и мы тронулись.

Дорога назад заняла почти вдвое меньше, чем дорога сюда. Кучер гнал, на станции менял лошадей, не давая себе даже чаю, и за всю дорогу я так и не сумел заснуть: стоило закрыть глаза, как под веками начинали ходить зеленые и алые пятна. Часы на запястье грелись, но Лавка молчала, понимая, что говорить нам пока не о чем. Все слова ждали библиотеку.

К Лавке мы подкатили в начинающихся сумерках. Окна не горели, на двери блестела латунная ручка «Злого замка», и не успел я подняться на крыльцо, как дверь открылась сама.

[Милый. Проходи скорее.]

В зале пахло непривычно: свежим деревом и суховатой пылью недавней перестройки. Где-то там, за стеной, лежал ее новый склад, которым она так гордилась и который собиралась нам показывать. Я мазнул по этой мысли краем и отпустил ее. Не сейчас.

«Прости, Лада. Твой сюрприз посмотрим потом, вместе с Семой».

[Даже не вздумай извиняться. Иди. Я уже подсветила тебе полку.]

В библиотеке над одним из стеллажей через монокль теплился ровный золотистый свет. Я подтащил лестницу, поднялся и повел пальцем по корешкам. И нашёл его.