Глава 18

Толстая книга в бурой коже, без тиснения на корешке, только на первом листе рукой Апостофина стояло: «Записи о предметах, не поддающихся объяснению. Том второй». Я снес ее вниз, на прилавок, под лампу, и открыл оглавление.

[Ищи по слову «святилище», милый. Он их так и называл.]

Глава нашлась ближе к концу, между рассуждением о поющих камнях Приморья и описанием зеркала, которое отражало комнату с опозданием на час. «О святилищах жизни и истоках, на коих они стоят». Двадцать шесть страниц убористого почерка с чертежами на полях.

Читал я медленно. Почерк у Апостофина был стремительный, со срезанными окончаниями, и через каждые несколько строк приходилось возвращаться и перечитывать.

Первые страницы легли ровно на то, что мы видели: круглый зал, кольца амфитеатра, чаша по центру. Даже золотую дверь с сеткой он описал, слово в слово нашу, только у его святилища отделка была синей, как и говорила Лавка. Чертеж на полях можно было прикладывать к моей памяти как кальку.

А дальше шла история. Святилища строили при истоках жизни: артефактах, чью природу не смогли объяснить. Исток вмуровывался в породу и тянул из земли энергию природы. Чаша служила накопителем: люди спускались к ней за здоровьем и годами жизни.

На шестнадцатой странице я остановился и перечитал абзац трижды.

Апостофин писал: порция накопленной силы не всякому была по телу. Старикам и слабым здоровьем случалось зачерпнуть больше, чем они могли вместить, и тогда сила, не найдя себе места, начинала жечь изнутри.

Для таких был ритуал стабилизации маны в теле. Ванна с водой, в воду крошатся травы, перечень прилагался, вода кипятится до крепкого настоя, «до чая», остужается, и пострадавший погружается в нее целиком. По мере того как отвар отдает себя, воду меняют на свежую, и так до исхода.

Про исход Апостофин писал без утешений. Все решало само тело: достаточно крепкое переварит силу, мана уляжется в русла, человек очнется. Слабое сгорит в худшем смысле слова. Промежуточных исходов раскопанные записи не знали ни одного.

И ниже, мелко, на полях, его же рукой: «Обманчиво затишье: тело копит силы к последней схватке, и чем дольше тишь, тем ближе буря».

Я посмотрел на часы. Начало седьмого вечера. Мы попали под удар святилища где-то в районе десяти вечера вчерашнего дня, и все это время Сема лежал у Гельса, а его тело молча копило беснующуюся ману.

Я переписал перечень трав на чистый лист, сверяясь по два раза, сунул лист за пазуху и снял с крюка куртку.

«Магографная станция еще работает, не помнишь?»

[До восьми. Беги, милый. Я пока посчитаю, что из трав уже есть у нас.]

До станции я добежал за десять минут и продиктовал текст прямо у окошка, не заполняя бланка черновиком.

«Особняк Гельса, для Аси. Нашел у А. способ. Ритуал делаем в Лавке. Семе грозит ухудшение, стабильность обманчива. Выезжайте немедленно, как только целитель разрешит перевозку. Все готовлю здесь. Петр.»

Приемщик пересчитал слова, покосился на меня поверх очков.

— Срочным тарифом?

— Самым срочным, какой есть.

Из станции я вышел с квитанцией в кулаке и списком в голове. Лавка уже разложила его для меня по полочкам.

[Из одиннадцати трав шесть есть. Четыре из пяти можно будет скорее всего купить в большинстве лавок. А вот про последнюю, корень громницы, я не слышала с самого пробуждения.]

«Сначала ванны. Потом травы. Громницей займемся, когда все остальное будет стоять в зале.»

Скобяная торговля на Мятлева ещё не закрылась: приказчик как раз возился с засовом, когда я вошел и с порога сказал, что мне нужны две самые большие чугунные ванны, какие есть на складе, и нужны сегодня.

— Сегодня? — Приказчик посмотрел на улицу, где уже зажигали фонари. — Помилуйте, доставка с утра.

— Доставка сейчас. Плачу за ванны, за ломового и за то, что вы закроетесь на час позже. Назовите цену сами.

Цену он назвал с запасом, проверяя, и я согласился не торгуясь. Через полчаса обе ванны, лоснящиеся, в стружке, лежали на ломовой телеге, и возчик увязывал их веревкой.

— Куда везти, барин?

— Лавка чудес на Тихом канале. Заносить в зал, я покажу куда.

— Знаю такую.

Заносили втроем: возчик, приказчик, отправленный со мной «проследить за товаром», и я. Дверь Лавка распахнула перед нами заранее, и в зале уже горел свет во всю.

Ванны встали рядом, головами к прилавку. Я расплатился с обоими, добавив сверху за беспокойство, а потом вышел вместе с ними и поспешил к аптекарским лавкам.

Горицвет взял в первой же, сушеный, весь запас, что у них был. У Глазова, куда я поспел за четверть часа до закрытия, нашлись болотный корень, сон-трава и мокрица. Сверх списка я взял еще две травы, которые у нас были в небольшом количестве: менять воду предстояло не раз и не два, и запас лишним быть не мог.

Про корень громницы ни там, ни там, никто не знал. Это явно было лишь что-то очень редкое, либо почти вымершее со времен службы Апостофина.

[У меня есть только один вариант, где она гарантированно есть. У того, кто выращивает редчайшие травы просто в качестве хобби.]

«Вешний.»

[Вешний.]

Дом Аркадия Вешнего стоял за высоким глухим забором, как и в прошлый мой визит, похожий скорее на оранжерею.

Я постучал. Подождал. Постучал снова, дольше. Потом перестал делать паузы и стал просто бить кольцом о пластину, размеренно, удар за ударом, без злости и без остановки.

Загремел засов, и дверь открылась. Вешний стоял на пороге в стеганом халате поверх рубахи, со свечой в руке, и смотрел на меня без всякого удивления, только чуть щурясь от света фонаря.

— Господин Воронов. Часы у вас, я знаю, отменные. Что же они вам не подсказали, который час?

— Подсказали. Мне нужен корень громницы, Аркадий Силыч. Столько, сколько у вас есть.

Он не спросил, с чего я взял, что громница у него есть. Он поднял свечу чуть выше, посмотрел мне в лицо внимательнее, и что-то он там прочел, потому что посторонился.

— Входите. На пороге такое не обсуждают.

В доме пахло сушеными травами и воском. Вешний провел меня в кабинет, где вдоль стен стояли шкафы с застекленными дверцами, зажег вторую свечу от первой и сел за стол, запахнув халат.

— Громница. — Он произнес это слово со вкусом. — Столько, сколько есть. А есть у меня, к слову, немало. И нужна она вам не к утру, а сию минуту. — Он сложил руки на столе. — Стало быть, случилась беда, в которой громница оказалась незаменимой.

— От этого корня зависит человеческая жизнь. Это все, что вам нужно знать. Назовите цену.

— Цену. — Вешний улыбнулся одними углами рта. — Деньги мне не нужны, у меня их достаточно. А вот услуга артефактора вашей руки, это вещь, которую за деньги как раз не купишь. Давайте так: я отдаю вам громницу, всю, что есть, а вы поможете мне с одним делом. Скоро осень, а отопление у меня в оранжерее…

— Аркадий Силыч. — Я оборвал его, и он замолчал с приподнятыми бровями. — Я сделаю вам отопление, какое скажете. Осмотрю, рассчитаю, поставлю. Но это потом. Сейчас: корень. Каждый час может стоить жизни, я не преувеличиваю и не торгуюсь. Сначала громница, условия потом.

Вешний откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня с новым любопытством.

— А вы, кажется, не понимаете правил, господин Воронов. — Голос у него был мягкий, почти ласковый. — Правила простые, им тысяча лет. Тот, кому нужно больше, подчиняется тому, кому нужно меньше. Вам нужно явно очень сильно. А мне не нужно ничего: громница полежит в песке до весны и не испортится. Значит, условия называю я, и обсуждаем мы их столько, сколько я сочту нужным. Сядьте, выпейте чаю…

Дальше я его не слушал.

Внутри у меня поднялось то, что я обычно держу глубоко и достаю редко. Человек напротив только что услышал слова «может стоить жизни», взвесил их и решил, что это удачный момент поторговаться. Не потому что не поверил. Потому что поверил и понял, насколько крепко я прижат.

— Хорошо, — сказал я, и от моего тона он замолчал сам. — Тогда поговорим по вашим правилам, Аркадий Силыч. О том, кому что нужно. Человек, который сейчас умирает, дорог не только мне. Он дорог Асе. Вы ее помните: вы за нее ручались. Только с тех пор кое-что изменилось. Она взяла пятый ранг.

Вешний перестал улыбаться.

— И если этот человек умрет, потому что вы решили поторговаться со мной, — я говорил ровно, не повышая голоса, — то претензии к вам будут не только у артефактора, у которого можно выторговать отопление. Они будут у колдуньи пятого ранга, а еще у преемницы самой Аглаи.

На имени Вешний побледнел. Кровь ушла у него с лица настолько, чтобы это стало видно даже при свечах, и пальцы его на столе сошлись в замок.

— Преемницы… — начал он и не закончил.

— Вы сами это увидели, — сказал я. — Тогда, при первой встрече. Вы посмотрели на нее и узнали школу. Помните? Я помню. Так что вы знаете, что я не блефую.

Он помнил. Это было видно по тому, как он молчал.

А я стоял над его столом, держал лицо и понимал про себя вещь, которая нравилась мне куда меньше, чем бледность Вешнего. То, что я сейчас сделал, было дешевым блефом, хотя я и сказал иное.

«Преемница Аглаи»? Смешно. Я выиграл этот спор, это уже было видно. Но, в отличие от недавнего инцидента с украденными бумагами Ильи, я выиграл не сам. Я выиграл его страхом перед женщиной, которой здесь не было и быть не могло.

Мне самому нечего было положить на стол против Вешнего. Значит, так. Лавку расширяем. И мою собственную силу тянем через нее вверх: всерьез, по плану, а не как получится. Чтобы в следующий такой разговор я входил не с чужими именами.

Вешний тем временем расцепил пальцы и поднялся.

— Ждите здесь.

Его не было минут пять. Вернулся он с длинным ящиком, в каких возят рассаду: внутри, в сыром песке, лежали корни. Узловатые, в черной коре, каждый с предплечье длиной, и от них тянуло тонкой, покалывающей перстень силой. Шесть штук.

— Весь мой запас этого года, — сказал он сухо.

— Спасибо. — Я взял ящик. Он был тяжелее, чем выглядел. — За мной услуга, Аркадий Силыч. Отопление вашей оранжереи, в лучшем виде, как только этот человек встанет на ноги. Я свои долги плачу.

— Знаю, что платите. Потому и отдал. — Вешний взял свечу и пошел провожать меня к дверям. У самого порога он сказал, не глядя на меня: — Передавайте мой поклон. И пожелание здоровья вашему человеку.

— Передам.

Дверь за мной закрылась, засов лег на место. Я пошел домой темной улицей, с ящиком громницы в руках.

[Ты всю дорогу молчишь, милый.]

«Думаю».

[Не накручивай себя. Тонущий не выбирает, за какую доску хвататься. А про остальное мы поговорим, когда Семушка встанет на ноги.]

«Договорились.»

Дома я заставил себя лечь. Спать не хотелось совершенно, хотелось крошить громницу и перепроверять список, но Лавка выгнала меня наверх почти силой, резонно заметив, что завтра я нужен со свежей головой, а как правильно мельчить корень, куда лучше расскажет Ася. Уснул я, против ожидания, быстро, и снилась мне какая-то дорога.

[Милый. Подъем. Приехали.]

Я сел в кровати раньше, чем понял, что проснулся. За окном едва серело: часы показывали десять минут шестого.

Внизу, у крыльца, стоял большой дорожный экипаж, и двое рослых людей Гельса уже открывали заднюю дверцу, переделанную под погрузку. Ася спрыгнула с подножки первой. Я вышел встречать.

— Он продержался дорогу лучше, чем я боялась. Два приступа, оба короткие. Заносим?

— Заносим.

Сему вынесли на носилках, укрытого до подбородка, и по тому, как просели под ним плечи обоих носильщиков, я в очередной раз вспомнил, сколько он весит.

Лицо у него было серое, губы двигались без звука, и сполохи под кожей за дорогу не унялись: зеленая тень прошла по его скуле прямо у меня на глазах. В зале его положили на составленные лавки у ванн.

Старший из людей Гельса, плечистый, с седыми висками, огляделся и спросил без лишних слов:

— Куда носилки, сударь? И что дальше делать нам?

— Носилки к стене. Дальше поможете с водой и с ним самим, работа будет.

— Господин консул велел нам оставаться при вас, покуда не отпустите. Хоть неделю.

— Спасибо. Понадобитесь.

Ася тем временем скинула дорожную накидку прямо на прилавок, присела над Семой, оттянула ему веко, приложила пальцы к шее и к запястью, посидела так с полминуты.

— Хуже не стало, — сказала она, поднимаясь. — Но и лучше тоже… — она повернулась к моему листу с травами.

— Показывай, что нашел.

Дальше командовала она, и я с облегчением отдал ей это право: в отварах и обрядах она понимала по опыту, а я только по записи Апостофина. Мы работали вчетвером. Люди Гельса таскали воду, я резал и взвешивал травы, Ася выполняла последние этапы обработки.

Травы пошли в воду в порядке, который Ася выстроила сама, понюхав каждый куль. Сначала в воду легли жесткие корни, за ними остальной лист. Сон-траву она положила последней, отдельной горстью. Громницу она крошила мелко, ножом с костяной ручкой, и треть корня легла в ванну до кипячения, как велел Вешний.

— Хороший корень, — сказала она, не поднимая головы. — Где взял?

— У Вешнего.

Она подняла бровь.

— И сколько он с тебя запросил?

— Услугу. Потом расскажу.

Потом Ася встала над ванной, закатала рукава, и колдовской огонь пошел у нее не с ладоней, а сразу по воде: широкими плоскими языками, которые не жгли чугун и не трогали трав, а грели саму толщу.

Вода зашумела и потемнела, над ней встал пар, и по залу поплыл запах: горький и болотный. Люди Гельса смотрели на огонь молча. Отвар дошел до цвета крепкого чая, и Ася, наконец, погасила огонь.

— Теперь остудить.

Это была работа времени, но также и Лавки. Она могла выполнять подобные манипуляции с физическими вещами и явлениями внутри своих стен, и хотя прямо стремительно это не проиходило, больше двух сотен литров воды остыли раза в три быстрее, чем было положено.

Пока ждали я, чтобы отвлечься и отвлечь Асю, которая смотрела то на Сему, то на ванну, грызя ногти, я рассказал про Вешнего. На моменте, когда я описывал, как тот перетрусил от имени Аглаи, Ася не выдержала и хмыкнула.

О том, что Аглая приходила, она не знала, разумеется. Гримуар я передал ей, подав как редкую находку Боброва. Если она что-то и заподозрила, то оставила это при себе, и меня такой вариант устраивал тоже.

Я подошел и опустил в воду руку. Она все еще была довольно теплой, но уже вполне комфортной температуры, совсем не обжигающей.

Сему мы раздевали вчетвером и погружали вчетвером же: хотя он явно был истощен, осунулся и весь стал будто бы острее, легче он не стал. Вода приняла его, сомкнулась до груди. Часть выплеснулась на пол. Ася подложила ему под затылок свернутое полотенце, чтобы голова лежала на борту.

Я надел монокль, хотя мог бы обойтись перстнем: хотелось видеть все.

Отвар работал. Мана, порожденная в нем комбинацией трав, собиралась вокруг тела мелкой взвесью и двигалась к нему, со всех сторон разом. Взвесь липла к коже и уходила внутрь, и там, в глубине, буйство отзывалось на нее.

Не стихало, нет. Но узлы, которые метались по телу без всякого порядка, начали цепляться за впитанное, замедляться, успокаиваться.

— Идет процесс, — сказал я. — Медленно, но идет.

— Медленно — это как раз правильно. — Ася опустилась на табурет у изголовья, не сводя глаз с лица Семы. — Быстро такое не делается. Быстро он бы не пережил.

[Теперь это надолго.]

Надолго. Я посмотрел на вторую, пустую ванну, на кули с травами, которых должно было хватить на неделю смен, на Асю, которая уже устраивалась у изголовья как человек, не собирающийся никуда уходить.

— Будем смотреть за ним по сменам. Дежурим по очереди, иначе свалимся оба. Я первый, ты после обеда, а сейчас иди отоспись после дороги.

Она помолчала, но потом кивнула.

— Ладно. Петр… позови Варю. Хотя бы на кухню и на посылки. Вдвоем мы не вытянем.

— Позову. И Илью: у него до сентября никаких занятий.

— Вот и хорошо.

Так начался первый день ожидания.