Глава 19

Людей Гельса я отпустил на второй день, с благодарностью и письмом для их хозяина. Вместо них пришли свои.

Варя явилась часов в десять, через час после посланной мной записки, в рабочем платье, с Хоней, и с порога взяла на себя кухню и все то, о чем мы с Асей забывали. Хоня первым делом обошел ванну по кругу, обнюхал свесившуюся руку Семы и улегся на лавке у его изголовья. С этой лавки он в последующие дни почти не уходил.

Илья пришел к вечеру того же дня и с ходу спросил, чем помогать. Я выдал ему главу Апостофина, и вскоре у него был вычерчен график: часы смен воды, расход трав по кулям, отдельной строкой отметки о приступах. График он повесил на стеллаж, и мы быстро начали жить по нему.

Смены поделили так: Ася при Семе с утра, я с обеда до ночи, ночь пополам, кто на ногах. Варя кормила всех четверых и еще дважды в день меняла Асе повязки на ладонях: порезы от колдовского кинжала заживали плохо. Ася терпела эти перевязки со стиснутыми зубами, и однажды я услышал из кухни их вполголоса:

— Больно же! — жаловалась Варя.

— А не будешь тайком таскать ведра в ванну. Сиди. Дуй на ладонь и сиди.

Сема боролся.

Иначе это назвать было нельзя. Ему становилось то лучше, то хуже, волнами, без всякого расписания. Утром он лежал в отваре тихо, и узлы маны под моноклем стояли почти смирно, к полудню его начинало трясти, вода шла рябью, сполохи под кожей учащались, и Ася садилась ближе, к самому борту. Потом отпускало. Потом накатывало снова.

— Он справляется? — спросил я ее на третий день, когда мы сменялись.

— Не знаю. — Она вытерла руки полотенцем. — Честно, Петр: не знаю. Он держится. Мана не растет, но и не спадает. Нет смысла вести подсчет очков, однажды это решится разом. В одну сторону или в другую.

Воду меняли каждые полдня, когда отвар выцветал и переставал отдавать взвесь. Процедура была быстро отработана: мы с Ильей набирали свежую воду во второй ванне и отбирали травы по списку, Ася крошила их и кипятила, остужала Лавка.

Потом мы вчетвером перекладывали Сему из старой воды в новую, и он, не просыпаясь, каждый раз коротко вздрагивал всем телом, когда его касался свежий отвар. Старую воду я ведрами выливал в душ.

Все эти дни, естественно, мы не торговали. На двери висела табличка «Закрыто по семейным обстоятельствам». Сама Лавка следила за Семой каждую минуту и будила нас раньше любого приступа.

Родителям Семы я отправил магограмму в первый же день. Составлять ее было сложнее, чем любое деловое письмо в своей жизни, и все равно вышло коротко: на одном из заданий Семен подвергся воздействию опасной маны, состояние очень сложное, сделано и делается все возможное, но есть риск необратимых последствий. Подслащивать пилюлю я не имел права.

Ответ пришел быстро, всего одной строкой.

«Выезжаем первым дилижансом. Марфа, Григорий».

И все. Ни вопросов, ни упреков. Я перечитал строку трижды, сложил бланк и убрал в нагрудный карман. Дилижанс из Новограда шел три-четыре дня, в зависимости от погоды, и я поймал себя на том, что не знаю, чего хочу больше: чтобы они успели или чтобы не успели.

— Что пишут? — спросила Варя, ставя передо мной тарелку.

— Что едут.

Она села напротив со своей тарелкой, вздохнула тяжело. Ничего не сказала.

Это случилось в ночь с третьего дня на четвертый, пока я спал: до трех дежурила Ася. Разбудила меня Лавка раньше, и по одному ее тону я все понял прежде слов.

[Милый, вниз! Быстро! Началось!]

По лестнице я слетел босиком, на ходу натягивая рукав халата. В зале горели все лампы, и первое, что я увидел, была вода. Она была везде: полванны выплеснуто на пол, лужа расползлась до прилавка, и в этой луже стояла Ася. Стояла в стороне от ванны, прижимая ладонь к скуле, и не подходила ближе.

В самой ванне бился Сема.

Его мотало из стороны в сторону, борта гудели под ударами, вода вылетала веером при каждом рывке. Глаза у него были открыты и пусты, сполохи под кожей шли уже не пятнами, а сплошными полосами, ало-зеленые, во всю руку, во всю грудь.

— Ася! — Я перехватил ее за плечи, развернул к свету. Под ее ладонью, на скуле, наливалась ссадина. — Что с тобой?

— Ничего. — Она отвела мою руку. — Пройдет.

[Он достал ее кулаком, милый. Она меняла ему полотенце под головой, а он ударил. Он не видел, он без сознания, он не виноват!]

— Знаю, что не виноват, шутишь, что ли? — сказал я вслух, Асе и Лавке разом. — Ася. Что мы можем? Говори, что делать.

Она посмотрела на меня, и я уже знал ответ раньше, чем она качнула головой.

— Ничего. — Голос у нее был ровный и страшный этой ровностью. — Все, что можно было сделать, мы сделали. Теперь либо он, либо она, — кто «она», я не стал уточнять. — Нам остается смотреть.

Буйство нарастало. Сема выгнулся, ударил затылком в свернутое полотенце, борт ванны отозвался долгим гулом, и следующим рывком он свалил ванну набок. Чугун грохнул об пол, остатки отвара пошли по залу темной волной. Сема вывалился на доски, в лужу, и продолжал биться уже там, на полу, среди травяной гущи.

Я сделал шаг к нему, и Ася повисла у меня на локте.

— Не смей! Он тебя сломает и не заметит!

Она была права. Даже вдвоем мы не удержали бы и его руку. Оставалось то, что она сказала: смотреть. Это была одна из самых длинных минут в обеих моих жизнях.

Сема бился в конвульсиях на полу, в луже, среди рассыпанной травы, и тело его горело изнутри ало-зеленым, уже не сполохами, а ровным светом, будто под кожей у него зажгли лампу.

Хоня, вздыбленный, орал с верхней полки. Ася стояла рядом со мной, вцепившись в мой локоть обеими руками, и губы у нее шевелились: она просто повторяла его имя.

А потом свет начал гаснуть.

Сначала я не поверил и решил, что у меня плывет в глазах. Потом увидел ясно: полосы под кожей тускнели, распадались на пятна, пятна на искры. Рывки становились реже и мельче. Сема еще раз дернулся всем телом, выдохнул, длинно, со стоном, и затих. Грудь его поднялась. Опустилась. Поднялась снова, ровно.

[Милый… Милый, она улеглась! Мана улеглась, я вижу русла! Она течет, как у обычного человека!]

У меня подогнулись колени, и я не сразу понял, что это от облегчения.

Мы подошли к нему вдвоем, по воде. Я присел, нащупал пульс: тяжелый и редкий, но ровный. Оттянул веко: зрачок сжался от света, как положено. Перстень показывал то же, что кричала Лавка: мана лежала в руслах. Усталая, взбаламученная, но на своих местах.

— Все, — сказал я не столько кому-то, сколько просто в пространство. — Схватка кончилась. Он выиграл.

Ася опустилась в лужу рядом с ним, и приложила ухо к его груди. Слушала долго. Потом села и вытерла лицо ладонью, размазав по щеке травяную крошку.

Тащить его наверх нечего было и думать. Мы кое-как, за плечи, понемногу, оттянули его из лужи к сухому месту, я принес с лавок тюфяк и подсунул под него сколько получилось, Ася укрыла его двумя одеялами.

Потом мы прибрали, что смогли. Подняли и отставили ванну, согнали воду тряпками к порогу; травяную гущу Ася собрала в ведро. Работали молча, и обоим было понятно, что никто из нас спать не пойдет.

Остаток ночи мы просидели рядом с ним на полу, привалившись к прилавку, и Лавка каждые полчаса, не дожидаясь вопроса, повторяла нам одно и то же слово: все ровно. Под утро, когда окна начали сереть, Сема вдруг сморщился, пожевал губами. Потом открыл глаза, посмотрел в потолок. Потом на нас.

— Ась, — сказал он сипло. — А поесть есть чего?

Ася подскочила, упала ему на грудь и разревелась в голос, не сдерживаясь и не пытаясь. Сема удивленно поднял тяжелую руку и положил ей на спину.

— Ты чего… Ась. Ты чего. — Он повел глазами по залу, по ванне у стены, по мокрому полу, по мне. — А чего я на полу-то?

— Потом расскажем, — сказал я. — Все потом.

Он попробовал приподняться на локте, не смог и лег обратно, чему, кажется, сам не сильно огорчился.

[Семушка. Семушка, родной, с возвращением!]

— Хозяюшка… — Сема заулыбался, широко, всем своим осунувшимся лицом. — Здравствуй.

Я сидел рядом на полу, смотрел на них обоих, слушал, как ревет в голос Ася, и грудь мою отпускало с каждым выдохом.

Справились.

Сема честно попробовал подняться наверх по лестнице и честно сдался на третьей ступеньке. Остаток лестницы он одолел, повиснув на нас с Асей, и у двери его комнаты взмок не он один. Уложили, подоткнули одеяло.

А дальше Сема ел. Благодаря прошедшей через него магии проблем с желудком не ожидалось, как могло быть после обычной комы. Я носил подносы и уносил пустую посуду, и за четыре часа он убрал в себя кастрюлю щей с половиной каравая и сковороду жареной картошки с салом; следом ушла гречка в количестве, которое никто уже не считал, и банка варенья. В общем и целом килограмма четыре, если считать с хлебом.

Температура его спала очень быстро, по его заверениям ничего не болело. Лишь руки дрожали: слабость оставалась во всем теле, хотя питаться это ему не мешало.

— Петр Алексеевич, — виновато сказал он, когда я принес третий поднос. — А хлеба еще можно?

— Конечно, можно, — улыбнулся я.

[Пусть ест, милый, пусть ест! Я на него насмотреться не могу!]

Но долго продолжаться такое тихое и комфортное умиление не могло. В четверть третьего дверь Лавки распахнулась и в лавку ворвалась Марфа Ильинична. За ней, пригнувшись в проеме, шагнул Григорий Петрович с дорожным мешком на плече.

— Где Семен? — сказала Марфа Ильинична с порога, вместо здравствуйте, но я ее за это не осудил.

— Наверху, в своей комнате. Жив, в сознании, идет на поправку.

Она уже исчезла. Григорий Петрович опустил мешок у прилавка, посмотрел на меня секунду, кивнул и пошел следом.

Вскоре сверху ударил голос Марфы Ильиничны, сначала одно только «Сема!», потом причитание без разбора слов, потом сквозь него пробились два голоса потише, Семин и Асин. Скрипнула кровать. Что-то упало и покатилось, кажется, ложка.

Я остался внизу. Мне было там не место. Я взял тряпку и принялся протирать прилавок, который в этом не нуждался.

[Милый. Не грызи себя.]

«Он поехал со мной. Этого достаточно.»

[Он поехал с тобой, потому что хотел. Но ладно. Молчу. Третья доска слева, там пятно старое.]

Спустились они где-то через час. Марфа Ильинична первой, с сухими уже глазами, и села на стул у прилавка. Григорий Петрович встал у нее за плечом.

— Рассказывайте, Петр Алексеевич, — сказал он. — Что там было. Все как есть.

Я рассказал. Без прикрас, но и без умалчивания деталей. Марфа Ильинична ахала на каждом повороте, прижимая ладонь к груди, а на словах про яд закрыла ладонью рот и так дослушала до конца. Григорий Петрович не издал ни звука.

— Он нас спас, Марфа Ильинична. Как минимум одного из тех, кто там был, но, возможно, пострадали бы мы все.

— Значит, так. — Марфа Ильинична опустила руку и выпрямилась на стуле. — Спасибо вам, Петр Алексеевич, что выходили. От матери спасибо. Но я больше не хочу, чтобы он у вас работал. Мы заберем его домой, как только он поправится.

Григорий Петрович молчал и смотрел на меня поверх ее головы. Ни слова упрека мне так и не сказали, но от этого было будто бы только хуже.

— Я Сему не держу, — сказал я. — Не держал и держать не собирался. И скажу честно: может, после такого ему и правда лучше домой, в Новоград. Отъестся, отоспится…

— Никуда я не поеду.

Дверь второго этажа стукнула, и на площадку лестницы, держась одной рукой за перила, а другой за плечо Аси, вышел Сема. В исподней рубахе, осунувшийся, с серым еще лицом, но на ногах.

— Семен! Ты почему встал! — Марфа Ильинична поднялась со стула. — Ляг сейчас же!

— Мам. Погоди. — Он сказал это негромко, но она замолчала. — Я все слышал. Никуда я не поеду. Я остаюсь тут, работать с Петром Алексеевичем.

— Сема, сыночка, да ты же чуть…

— Мам. — Он перехватил перила покрепче. — Работать сюда я пошел сам. Меня никто не звал и не тянул. Значит, и все, что со мной на этой работе случается, моя ответственность. Не Петра Алексеевича. Моя.

Он перевел дыхание.

— Ты пойми. Лавка эта, работа здесь, это самое чудесное, что со мной в жизни было. Кроме Аси. А Аси у меня без Лавки и без Петра Алексеевича тоже бы не было. Все, что у меня сейчас есть, вся моя жизнь, какая она есть, она отсюда и здесь. И если завтра опять придется выбирать, им погибать или мне, я опять выберу то же самое. Не задумаюсь ни на миг. А вам с батей придется с этим смириться. Простите меня, но придется.

Марфа Ильинична набрала воздуху, и тут ей на плечо легла рука Григория Петровича.

— Марфа. — Он сказал это ровно, как гвоздь вбил. — Он решил. Не отбирай у парня его решение.

У нее задрожали губы. Она обвела зал глазами, ища, за кого ухватиться, и ухватилась за Асю.

— Асенька… Ну хоть ты ему скажи. Тебя он послушает. Ты же за него боишься, я же вижу.

Ася медленно развела руками и опустила их.

— Боюсь, Марфа Ильинична. Очень боюсь. И я бы тоже хотела, чтобы он больше никогда не рисковал. Но я выбрала его вот такого. Значит, принимаю и его решения. Все, какие есть.

— Петр Алексеевич… — Марфа Ильинична повернулась ко мне, и в голосе ее осталась одна мольба. — Ну хоть вы. Вас он слушает сейчас, кажется, больше отца родного. Откажите ему от места, и делу конец.

Проще всего было бы соврать ей что-нибудь мягкое. Я не стал.

— Не откажу, Марфа Ильинична. Простите. Это его выбор, и я его уважаю. Одно обещаю: беречь его буду как себя. Лучше, чем себя.

Она обвела глазами нас троих. Потом лицо ее сломалось, она всхлипнула в голос, развернулась и пошла к двери, вслепую, задев бедром угол прилавка.

— Мам!..

Сема дернулся за ней, всем телом разом, и площадка лестницы ушла у него из-под ног.

То, что было дальше, я сам не до конца понял. Сема пролетел через весь зал, метров пять по воздуху, крутанувшись через голову и врезался в стену над входной дверью вверх ногами, под самым потолком. Посыпалась штукатурка. Оттуда он обрушился вниз, головой прямо на ступени у порога.

— СЕМА!!!

Марфа Ильинична бросилась к нему с воплем и осеклась. Сема уже поднимался со ступеней сам. Просто встал, повел шеей, поднял руки и осмотрел их с обеих сторон. На стене над дверью остался вмятый след.

В зале стало очень тихо. Марфа Ильинична застыла с протянутыми руками. Григорий Петрович шагнул было вперед и остановился на полушаге, Ася наверху вцепилась в перила.

— Это чего сейчас было? — спросил Сема у всех разом.

Ответ нашелся быстро и был, по сути, довольно логичен. Исток жизни использовали в качестве чего-то вроде лечебно-стимулирующего препарата. Он исцелял больные ткани и укреплял здоровые.

С Семой произошло именно это. Вот только ровно из-за того, из-за чего лечебный эффект едва не отправил его на тот свет — из-за слишком высокой концентрации жизненной силы, накопившейся в истоке, оказанное на него воздействие получилось аномально большим.

Если бы его организм был хоть немного слабее, жизненная сила его бы убила. Но, выдержав ее, впитав в себя и успокоив, он получил весь возможный от нее эффект разом.

Проверки проводились под пристальным вниманием Марфы Ильиничны и Григория Петровича, в саду Лавки, где было меньше всего шансов сломать что-то не то.

Из-за общего истощения Сема пока что сам плохо это контролировал, но, похоже, теперь это было частью его, естественной и неотъемлемой, так что никаких сверхнапряжений не требовалось. Лишь сосредоточение и некий психологический толчок.

Когда он понял принцип, то смог повторять «активацию» жизненной силы уже без всякого труда. И результаты тестов были, мягко говоря, впечатляющими.

Свернутые в трубочку сковороды, сложенные вчетверо монеты, поднятая над головой чугунная ванна весом в полтора центнера со мной и Асей внутри. Поднятая одной рукой.

Ровно также жизненная сила при намеренной активации усиливала его прыжки, ускоряла движения, повышала скорость реакции и рефлексы. Пиком проверки было то, что он под визг Марфы Ильиничны поймал выпушенный из артефактного арбалета болт, летевший, по моим прикидкам, на скорости около ста пятидесяти метров в секунду (разумеется, целился я не в него, а рядом).

Правда, все это работало лишь при осознанной активации жизненной энергии. Без нее Сема оставался в целом более-менее обычным Семой, хотя и в таком «пассивном режиме» по его личной оценке, его сила возросла где-то раза в полтора.

Все то же самое распространялось и на прочность тканей. Без активации все было как обычно, но после активации его кожа становилась настолько прочна, что ее с большим трудом смог порезать даже самый острый кухонный нож.

А Григорий Петрович, войдя во вкус и явно ощущая редкий для себя азарт от всех этих испытаний, погнул об сына чугунную кочергу, засветив ей по плечу Семы с такой силой, что обычного человека скорее всего банально убил бы. У Семы после этого остался лишь небольшой синяк, и куда больше пострадал явно сам Григорий Петрович, получивший дикий нагоняй от жены.

Логичным итогом всех этих проверок, которыми мы все занялись явно с бо́льшим, чем нужно, энтузиазмом, скорее всего чтобы выпустить пар от напряжения последних дней, стали слова Семы:

— Мам, надеюсь теперь ты не будешь так волноваться, если я продолжу работать у Петра Алексеевича?

Марфа Ильинична несколько секунд искала, что сказать, но в итоге не выдержала и рассмеялась. Легко и искренне, тоже, видимо, выпуская весь накопившийся за время поездки до Грозова стресс.

Потом мы все вместе пошли ужинать. Использование жизненной силы имело очевидный побочный эффект: приводило к тому, что Сема превращался в ненасытного поглотителя продуктов, но Марфа Ильинична была только рада готовить для сына, и то, что он теперь мог съесть столько, что хватило бы на целую футбольную команду, ее явно ни капли не смущало, а наоборот, подстегивало.

За столом еще чувствовались остатки напряжения, на меня семины родители смотрели все еще с некоторым недовольством. Но чувствовалось также, что весь этот неожиданный поворот со сверхсилами действительно во многом успокоил их тревоги, чему я, признаться, был несказанно рад.

Праведный гнев родителей, ребенок которых был в смертельной опасности, я прекрасно понимал. И также понимал, что никакие слова не могли бы его унять, если бы ситуация повернулась иначе.

На ночь Марфе Ильиничне и Григорию Петровичу мы постелили в свободной комнате. Азалия съехала от нас ко Льву еще недели три назад, и сейчас они были в путешествии в столицу: Лев ехал по работе, Азалия за компанию и заодно чтобы передать в столичный исторический музей свои наработки за полгода работы в Грозове.

А после того как родители Семы пробыли у нас два дня, я решил, что не буду откладывать и отправлю Сему с Асей с ними в Новоград прямо сейчас. Я ведь обещал им совсем недавно, когда мы были у них с Ильей, и не было смысла с этим затягивать, раз уж они приехали к нам, и раз уж повод был настолько сложным.

До конца лета оставался еще август, и я сказал, что они могут не возвращаться до сентября. У меня был Илья на подхвате, пока не отправится в Новоград на стажировку, у меня была Лавка, и после дела Гельса я совершенно точно не собирался какое-то время брать частные заказы, намереваясь полностью погрузиться в торговлю, а с этим я мог справиться и без Аси с Семой.

Они не были против. Так что еще через день в Лавке, впервые, кажется, за все полтора года с моего тут появления, стало совершенно тихо, лишь Хоня щелкал своими приводами, бродя между стеллажей.

Как и собирался, я погрузился в торговлю. Ходил по аукционам, оформлял закупки у Боброва, торговал в розницу, а также в опт, сбывая товары Зое Громовой, братьям Пироговым, МОЛОТу, Карпову с Грачевым и еще множеству покупателей даже не только в Грозове.

Пригодился открытый Лавкой склад, сейчас и он начал заполняться товарами, а не только полки в главном зале.

Раскрытый Лавкой телекинез тоже пришелся как нельзя кстати, мне теперь было не нужно даже таскать ящики или расставлять товары на полках.

Я стал куда чаще приглашать в Лавку Варю, и несколько раз она уже оставалась у меня на ночь. Она была прекрасна, и становилась прекраснее с каждым днем, что я проводил с ней рядом.

Сема с Асей писали мне магограммы, и обещали вернуться к тридцать первому августа. Я их не торопил, наоборот, писал, что они могут погостить у семиных родителей подольше.

Это не был отдых в том смысле, в каком отдыхом была поездка на грязи, но этот месяц дал моим мозгам передышку. Я ничего не чинил, ничего не мастерил, ничего не изучал и не изобретал. Если что-то и читал, то обычную прозу, часто Лавке, Варе или им обеим вслух. Можно было сказать, что это была своеобразная перезагрузка.

Причем очень выгодная. Конечно, единичные частные заказы оплачивались очень и очень щедро. Тот же Гельс за вскрытие святилища и спасение жизни заплатил мне столько, что хватило на заполнение всего склада.

Но стабильную и грамотную торговлю по всем наработанным мной за полтора года выполнения всех этих частных заказов связям и контактам тоже никак нельзя было недооценивать. Не скажу, конечно, что я прямо-таки резко разбогател или что вывел Лавку Чудес на новый уровень. Нет, разумеется.

Но, сконцентрировавшись на, по сути, своих прямых обязанностях, разобравшись в куче накопившихся долгов, как тех, что должен был я, так и тех, что должны были мне (первых, благо, было куда меньше, чем вторых). Отопление в оранжерею колдуну тоже сделал, как и обещал.

И подбив итоги, я за один-единственный месяц сделал больше выручки, чем за предыдущие полгода.

Конечно, такой темп было невозможно поддерживать вечно и, по сути, я уже исчерпал все крупные возможности еще в двадцатых числах августа. Но сам факт был все равно поразительным и приятным.

И не менее приятным стало проведенное Лавкой первое большое расширение, что мы запланировали на первую неделю сентября, затронувшее не только ее, но и меня. Семе с Асей я прямым текстом написал пока не возвращаться, Варю предупредил, что буду недоступен, поговорил со всеми соседями по улице, а потом поднялся в свою комнату, лег на кровать, попрощался с Лавкой и заснул.