Глава 20

Проснулся я через девять дней магом третьего ранга и в совершенно новой Лавке.

Второй этаж был расширен и перестроен. Появилась столовая; образовалась дополнительная гостевая спальня; добавилась комната отдыха со столом для бильярда, стеллажом с настольными играми и пианино.

Имеющиеся комнаты были заметно расширены и улучшены: каждая спальня получила по отдельной гардеробной; кабинет получил тяжелый дубовый стол и множество шкафов для всего нужного; подсобка стала больше раза в три; сад расширился, беседка обзавелась крышей; кухня оборудовалась профессиональной печью для хлеба и огромной морозильной камерой, в которую влезла бы туша свиньи целиком.

Везде на полы легли мягкие ковры, на стенах появились портреты, в некоторых из которых без труда угадывались мы сами и наши самые близкие знакомые; библиотека выросла вдвое и в ней появилось множество крайне интересных трудов по артефакторике, а еще прямо на втором этаже появилось аж две ванных комнаты, в которые отлично встали те две ванны, что я покупал ради исцеления Семы.

Первый торговый зал стал больше и получил над частью себя стеклянную крышу, а ко второму залу добавился третий. Склад, и так немаленький, был расширен, а еще прямо к нему появился подъезд с улицы; мастерская тоже стала просторнее и обзавелась более тяжелым и профессиональным оборудованием.

А еще у нас появился третий этаж, лестница на который вела из конца коридора второго этажа. Там, правда, была лишь одна комната, и судя по виду с улицы и отсутствию дверей-заглушек других в принципе не планировалось, но зато какая! Самая настоящая астрономическая обсерватория со стеклянной крышей и стоящим прямо посреди комнаты шикарным во всех смыслах телескопом. Это определенно было то, о чем я мог лишь мечтать в своем земном прошлом, даже во времена своих лучших заработков.

К тому же была и еще одна хорошая новость: следующее большое расширение должно было открыть комнату с якорем Лавки, а это означало спасение Лады от потери личности и забвения. Однако нужно было поторопиться. Хотя у нас и оставалось еще около полутора лет, с моего прибытия уже тоже прошло полтора, то есть, если предположить, что крупные расширения будут происходить с равными промежутками времени, времени у нас было в притык.

Впрочем, паниковать пока что тоже было рано. Хотелось верить, что ускорившийся темп торговли и расширение торговых площадей поможет ускорить этот процесс, но тут тоже было не угадать.

Лавка не могла оценить точное количество необходимой ей энергии, а примерные оценки в духе: «Еще примерно в пятнадцать раз больше», были, на самом деле, довольно условными и с реальными объемами продаж коррелировали довольно условно, так как стоимость артефакта и его «питательность» друг от друга зависели далеко не напрямую.

Так что я не пытался загадывать и собирался просто продолжать работать, но, к сожалению, спокойно дождаться Аси с Семой мне было не суждено.

Первой из моих знакомых, кто вошел в обновленную Лавку, были не какие-то постоянные клиенты и даже не Варя, а Азалия. Куда более растрепанная и неряшливая, чем даже обычно, с порванным плечом пиджачка, разбитым стеклышком очков, заплаканными глазами и срывающимся в истерику голосом.

Я вышел из-за прилавка ей навстречу. Вблизи открылось то, чего не было видно от дверей: манжеты блузки в бурых пятнах, а из-под рукавов, на запястьях, выглядывали темные полосы. Порезы, уже подсохшие, поверх широких вдавленных следов от веревки.

— Азалия, что случилось?

— Петр Алексеевич, Льва похитили. Этой ночью, из нашей квартиры. Его увезли, я не знаю куда, и я…

Я подвинул ей стул от прилавка.

— Рассказывать будешь сидя. А я пока займусь твоими руками.

Она посмотрела на собственные запястья с недоумением, будто увидела их впервые, сняла очки с треснувшим стеклышком, сложила их и села. Я принес из мастерской аптечку, налил в миску теплой воды из чайника, поставил рядом чашку крепкого чая и сел напротив.

Хоня выбрался из-за стеллажа, обошел гостью по кругу, обнюхал подол и потерся о ее ногу. Азалия машинально потянулась его погладить, и я перехватил ее ладонь на полпути.

— Руки мне. Обе. И рассказывай с начала. Когда вы вернулись из столицы?

— Вчера вечером. — Она вздохнула и заговорила ровнее. — До дома добрались к полуночи. Вещи решили не разбирать. Лев сделал бутербродов, поели на кухне и легли.

— Дальше.

— Дальше я проснулась от того, что мне зажали рот.

— В котором часу?

— Точно не скажу. Когда они ушли, часы в прихожей пробили три. Значит, началось около двух.

Я промывал порезы, а она рассказывала. Голос у нее почти не менялся: она излагала по порядку, как опись музейного фонда, и только пальцы в моей руке изредка сжимались.

Их было трое. Лица замотаны платками до самых глаз, работали молча и слаженно. Ее выдернули из постели и связали; рот заткнули ее же шейным платком, а саму усадили в угол спальни, на пол. Льва, когда он рванулся, ударили под дых, подняли и привязали к стулу посреди комнаты.

— Голоса? Хоть что-нибудь приметное? — спросил я.

— Говорил только один. Негромко, чисто, без говора. Остальных я вообще не слышала.

— Хорошо. Что он спрашивал?

— Про картину. — Она помолчала. — Про картину Ракитина.

— Ракитина?

— Фамилию я знаю, и только. — Она выговорила ее по слогам, как чужое слово. — Он вроде как из современных, из модных, в столице его, кажется, покупают наперебой. Но я древностями занимаюсь, а не новыми гениями.

— Что именно спрашивали?

— Где она. Просто: где картина.

— И что Лев?

— Сказал, что не понимает, о чем речь. Потом, когда они стали его… — она запнулась в первый раз за весь рассказ, — когда они стали его бить, сказал, что ничего им не скажет. А потом один из них повернулся ко мне. Просто повернулся и сделал шаг в мой угол. И Лев сразу закричал: все, все, не трогайте ее, я расскажу.

— Рассказал?

— Ему не дали. Старший махнул рукой, Льва отвязали от стула, связали заново, туже, рот заткнули, а из прихожей принесли мешок. Большой, холщовый, в такие картины пакуют. — Она сглотнула, но голос удержала. — Его засунули туда целиком, подняли вдвоем и вынесли. От первого шороха до хлопка двери прошло меньше часа.

— Из квартиры что-нибудь взяли?

— Не знаю. Я не смотрела. Я освободилась и сразу побежала.

— Как они вошли, тоже не знаешь?

— Нет. Дверь мы на ночь запирали, это я помню точно, Лев еще проверил щеколду. А проснулась я уже с ладонью на рту.

[Она держится на одном упрямстве, милый. Не мучь ее расспросами больше необходимого.]

Пока она говорила, я поймал себя на том, что четко ощущаю энергию Азалии, и, как и Лавка, понимаю ее напряжение и тревогу. При этом перстня на моем пальце не было и, разумеется, монокля в глазу тоже. Третий ранг давал о себе знать, но разбираться с этим сейчас было некогда.

— Как ты освободилась?

— Веревок на мне было много, но затянули их небрежно. — Она пошевелила пальцами в моей руке. — Я гимнастикой занимаюсь, с института, каждое утро. Выползла на кухню, встала по шкафу. Нож остался на столешнице с вечера, от бутербродов. Дальше я резала веревки и, кажется, резала себя… Простите, что явилась в таком виде.

— Вот об этом не думай вовсе.

Порезов я насчитал семь: четыре на правом запястье, два на левом и один, самый глубокий, поперек левой ладони, там, где она перехватывала лезвие. Все неглубокие, все я по очереди размочил и промыл. Азалия смотрела на эту работу с интересом естествоиспытателя.

— А потом ты пошла сюда. Пешком, через полгорода. Почему не в стражу?

— Потому что я побежала туда, где надежнее всего. — Она сказала это с некоторым смущением. — К вам.

[Веди ее потом обратно, милый. Не сегодня. Из моих стен ее никто не заберет.]

Я закрепил последний бинт, отставил миску и подал ей чашку.

— Пей.

Она взяла чай двумя забинтованными руками, и только на чашке стало заметно, как дрожат у нее пальцы. Хоня вспрыгнул ей на колени, приводы щелкнули, и он улегся, привалившись боком к ее животу. Азалия сделала глоток, второй, потом отпустила одной рукой чашку и положила ее на механический бок. Плечи у нее опустились на сантиметр.

— Правильно побежали, — сказал я. — Но сейчас вы допьете, и пойдем в стражу: заявление, приметы, все по порядку. А потом вернетесь сюда и останетесь тут, пока это не кончится. Комната для вас найдется, дом теперь больше, чем вы помните.

— Я заметила. — Она подняла голову к стеклянной крыше над залом и надела очки. — Потом расскажете.

Отделение стражи встретило нас казенной прохладой и запахом сургуча. Дежурный офицер, немолодой, с прокуренными усами, выслушал первые две фразы, посадил нас к столу и достал бланк протокола.

Азалия рассказывала так же, как мне: по порядку, без слез. Офицер писал быстро, переспрашивая только по делу.

— Адрес?

— Кленовая, восемь. Второй этаж, квартира четырнадцать, — ровно отвечала Азалия.

— Время?

— Началось около двух. Часы в прихожей пробили три, когда они уже ушли.

— Похищенный где служит?

— В галерее Астахова. Той, что в угловом доме у канала.

— Дверь взломана?

— Не знаю. На ночь запирали, щеколду задвигали. Потом я не смотрела, торопилась уйти.

Место службы офицер подчеркнул, на двери поставил птичку на полях.

— Приметы нападавших?

— Все трое в темном, лица замотаны. Тот, что говорил, ростом пониже меня. Двое других выше и шире.

— Не густо. — Офицер записал и это. — Чем его… допрашивали? Руками?

— Палками. — Азалия свела брови, подбирая слова. — Короткими, черными, с рукоятью. Они не замахивались, а прикладывали, и Лев вздрагивал всем телом.

Перо остановилось.

— Прикладывали. Ожоги, кровь видели?

— Нет. Следов я не видела.

Офицер дописал лист, ушел с ним за перегородку и вернулся с приставом со скрипучим голосом. Тот прочитал протокол стоя, от начала до конца.

— Похищенный при галерее, спрашивали про картину. — Он поднял глаза от листа. — Ценности через него проходят?

— Он служит в запаснике, — сказала Азалия. — Через запасник проходит все.

Пристав кивнул и распорядился при нас: к галерее Астахова наряд и негласное дежурство; сторожа галереи и соседей похищенного по дому опросить сегодня же; на квартиру на Кленовой послать осмотреть дверь и замок; приметы разослать по отделениям.

— Вы, сударыня, поезжайте домой и никуда не отлучайтесь, — закончил он. — Понадобитесь — вызовем. О ходе дела известим.

— Она будет у меня, — сказал я. — Лавка чудес на Тихом канале. Там и ищите.

— Как угодно.

До Лавки мы дошли молча. У дверей я велел Азалии запереться, отдыхать и не открывать никому, кроме меня. А сам я должен был проверить Варю.

[Иди, милый. Мимо меня муха не пролетит.]

Контора Щербатова занимала второй этаж углового дома на Черногрязской: устройство выставок, показов и торжеств по заказу галерей, музеев и мануфактур.

Шел я туда быстро. Варя у Астахова не служила, но весной она делала у него выставку, и эти два факта я не мог расцепить в голове: если кто-то взялся за галерейных людей, то до конторы, которая на галереи работает, тоже могли бы добраться.

В большой комнате конторы пахло клеем и свежей бумагой. За столами считали и чертили, у стены сохли рулоны афиш. Мана пошла ко мне от множества бытовых артефактов, и это снова было далеко не к месту.

Варю я нашел у дальнего окна, над чертежом: она двигала по листу бумажные квадратики и помечала что-то карандашом.

— Петя? — Удивление на ее лице сменилось радостью, а радость, пока она вглядывалась в меня, тревогой. — Ты же писал, что будешь недоступен. Что-то случилось?

— Случилось. Но не с нами. Ты сейчас с галереей Астахова работаешь?

— С Астаховым? Нет, давно не работаю. У меня промышленный показ для мануфактур, вон, всю неделю развеску черчу. А что?

Я выдохнул. Страх, с которым я шел от набережной, оказался пустым.

Рассказал я коротко, без красок, но и без пропусков. Варя слушала, прижав карандаш к губам, и на мешке ахнула так, что от соседнего стола обернулись.

— Кошмар! Азалия… Как она? — участливо спросила Варя.

— Держится. Она у меня в лавке осталась, под присмотром, собственно, Лавки. Стража работает: наряд у галереи, опросы, приметы по отделениям. Все, что положено, делается.

— Я к вам вечером зайду. — Варя сказала это не спрашивая, тоном решенного. — Привезу ей что-нибудь из одежды и посижу с ней.

— Спасибо.

— Не за что, разумеется. А мы? — Варя отложила карандаш. — Мы с тобой можем что-то сделать?

— Варь, это не моя епархия. Похищение человека, стража в деле. Куда мне туда влезать и, главное, с чем?

Спорить она не стала, давить тоже. Но, помолчав, переспросила негромко:

— Точно ничего? Лев мне так понравился, и тебе, по-моему, тоже. И Азалия его, кажется, любит, хоть еще не призналась. Если с ним что-то случится, она будет вне себя от горя.

Я открыл рот ответить, что сделать ничего нельзя, и не ответил. В голове, зацепившись за слово из протокола, всплыло: палки.

Короткие, черные. Не замахивались, а прикладывали. Я знал артефакт, который подходил под это описание точь-в-точь: стрекало. Палка в локоть длиной, медный оголовок, внутри накопитель; при касании дает разряд маны, короткий укол изнутри, без ожога и следа.

В хозяйстве им почти не пользовались: вещь штучная и дорогая, скотину дешевле учить кнутом или просто стеком с гвоздиком. Против людей его не применяют даже стража с МОЛОТом: силу укола надо мерить точно, а ошибка калечит. Так что единственные места, где их применяют активно — в цирках да на больших ярмарках, где зверя нужно уколоть ровно настолько, чтобы послушался и не испортился. А таких мест в Грозове не то, чтобы много.

— Петя? — Варя заметила мою задумчивость.

— Есть одна ниточка. Может, и пустая. — Я взял ее руку и коротко сжал. — Обещаю попытаться. Вечером и расскажу, что успел.

— Что за ниточка?

— Вечером, Варь. Не хочу говорить, пока не проверил.

— Тогда до вечера. — Она поцеловала меня в щеку. — Иди. Работай, артефактор.

Уже с лестницы я услышал, как за спиной снова зашуршали по листу бумажные квадратики.

В Лавке было тихо. Азалия сидела на стуле у окна с книгой из моей библиотеки, Хоня лежал у ее ног и на мой приход только повел ухом. Рядом на подоконнике остывала нетронутая чашка чая.

— Узнал что-нибудь? — спросила она вместо приветствия.

— Нет, куда там. Но у меня есть вопрос к тебе. — Я сел напротив. — Те палки. — Я развел ладони, показывая длину. — Вот такие? С рукоятью, на конце медное утолщение?

— Да. — Она отложила книгу. — Именно такие. У всех троих, на поясе, как дубинки у стражи. Лев на них вздрагивал. Весь, одним движением. Шипел сквозь зубы. Один раз выругался.

— Кричал?

— Нет. Не кричал.

— Сколько раз прикладывали?

— Раз шесть. Может, семь. — Она посчитала, шевеля губами. — Семь. Два раза к плечу, остальные к боку.

— И после седьмого он еще говорил?

— Говорил. Зло, сквозь зубы. — Она перевела взгляд со стены на меня. — А почему вы спрашиваете так подробно?

[Милый, я поняла, почему ты переспросил. От стрекал по идее даже на слабой настройке человек должен выгибаться дугой. Либо силу прикрутили к самому дну, либо…]

Либо бить было и не нужно. Окончание я додумал сам, но вслух его произносить не стал.

— Проверяю одну мысль, — сказал я. — Пока сырую. Отдыхай, читай; обед в леднике, разогреете. Я вернусь к вечеру.

— Петр Алексеевич. — Она положила ладонь на голову Хони, и тот заурчал приводами. — Его ведь найдут?

— Найдут. Стража ищет, и я ищу. А ты пока нужна мне здесь, целая и отдохнувшая.

— Тогда я буду тут.

Я кивнул и пошел к дверям.

— Петр Алексеевич. — Она поймала меня на выходе. — Это ведь важно было, про палки. У вас лицо изменилось.

— Может быть, важно. Узнаю точно, скажу.

Она кивнула и вернулась к книге.

В отделении стражи меня выслушали без особого энтузиазма. Передо мной мещанин в поддевке требовал искать украденную с веревки шубу, за мной переминалась старушка с клеткой, и дежурный, уже другой, молодой, писал не поднимая головы, забирая жалобы одну за другой в растущую стопку слева от локтя. Слушал он меня ровно до слова «стрекало».

— Это что же, палка такая?

— Артефакт. Редкий и дорогой. Это след, по которому можно выйти на похитителей.

— Гражданин. — Дежурный отложил перо. — Версии по делу строит следствие. Купил кто-то палки, не купил… Нам-то это чем поможет? Идите, мы сами разберемся.

— Я по этому делу проходил свидетелем сегодня утром, протокол у пристава. Речь о похищении человека. Проверка одной торговой книги, час работы…

— Час работы, — повторил дежурный. — Нет у меня часа! Сказано: разберемся. Следующий!

— Передайте хотя бы приставу. На словах, две строки.

— Все передадим.

Он потянул к себе следующий лист из стопки, и старушка с клеткой шагнула к стойке, оттеснив меня плечом.

По тому, как дежурный кивал ей, глядя в бумагу, было ясно, куда отправится мое стрекало. Я вышел, не тратя слов. Адрес, где меня выслушают всерьез, у меня был.

Жаров сидел у себя.

— О. Живой. — Он отодвинул папку. — Говорят, ты полторы недели не открывался. Я уж думал зайти проверить, не съел ли тебя твой кот.

— Личные дела. Марк, у меня к тебе дело. Не мое, но почти мое.

— Садись и рассказывай.

Я рассказал все с начала. Про то, кто такой Лев, он спросил сам, и я объяснил: работник галереи Астахова, служит в запаснике, молодой человек Азалии, полтора месяца как живут вместе.

Жаров слушал не перебивая, глядя в стол, и только на стрекалах поднял глаза. Потом достал блокнот.

— Так. Не совсем мой профиль, конечно, но справки наведу. Теперь про сами палки: с чего ты взял, что это именно стрекала, а не что-то самодельное?

— Короткие, черные, с рукоятью и утолщением на конце. Слишком подходит описание.

— Принято. Свидетельница твоя как, в порядке?

— Порезалась, пока веревки резала, в шоке. В остальном в порядке.

— Крепкая. — Жаров черкнул еще строку. — В страже был?

— Был. Послали.

— Не послали, а перенаправили к профильному специалисту. Учись формулировать. — Он побарабанил пальцами по столу. — Стрекала, значит. Знаю такие. Штука действительно редкая. Не считая перекупов, в Грозове ими торгует одна-единственная точка: Бакланов, дрессировочный и цирковой припас, на Конной. Я у него как-то изымал ошейник, который из цирка уплыл вместе с медведем, так что мы знакомы.

— И как он, Бакланов?

— Мужик нормальный. Очень сомневаюсь, что как-то замешан.

— Значит, берешься? Формально это дело стражи.

— Формально да. — Жаров запер ящик стола. — Но дело касается твоих людей, а у меня сейчас на столе пусто. Поехали, поговорим.

Торговля Бакланова помещалась на Конной, между шорной мастерской и весовой, под стеклянной вывеской. Колокольчик над дверью отозвался басом, а следом из угла хрипло сказали:

— Але-оп.

В клетке у окна сидел старый облезлый ворон и смотрел на нас, склонив голову. Пахло кожей и опилками. По стенам висели поводки, в углу теснились клетки, одна в рост человека, а над прилавком, на полке, скалились намордники на любую пасть, от болонки до медведя.

Хозяин, плотный, лысоватый, в суконном жилете с петлей для карандаша, вышел навстречу.

— Марк! — чуть прищурившись, чтобы рассмотреть лицо, радостно воскликнул мужчина.

— Здравствуй, Семен. У меня к тебе вопрос по делу. Стрекалами торгуешь ведь?

— Торгую, как не торговать. — Бакланов ответил охотно, без заминки. — Товар законный, учет веду. Что стряслось-то?

— Книгу учета покажешь?

Книга легла на прилавок. Запись нашлась быстро, трехдневной давности: три стрекала, по четыре тысячи рублей штука, наличными. Против суммы, в графе покупателя, чернел прочерк.

— За наличность имя не спрашиваю, не обязан, — сказал Бакланов, упреждая вопрос. — Но человека, кстати, этого я помню. И помню хорошо.

— Почему так уверен?

— А потому, господа, что чудной был покупатель. Обычно как: пришел, сказал, для какого зверя, я подобрал силу импульса, продал, до свидания. А этот меня битый час пытал. Какая доля для какого веса. Сколько уколов подряд можно. Через какое время повторять. С какой доли увечье, а с какой одна только боль. Я ему говорю: сударь, вы кого дрессировать собрались, слона? А он улыбается и спрашивает дальше.

— Один был?

— Один. Пришел перед самым закрытием, расплатился не торгуясь. Извозчик его у входа ждал.

— Опиши его.

— Лет сорока, сухой, ростом невысок, мне по глаза. Волос медно-рыжий, на прямой пробор, волосок к волоску уложен. Брит гладко, до синевы. Говорит медленно, окает, по-северному. И перстень еще: на левой руке, с зеленым камнем. Все время им о прилавок постукивал, пока спрашивал, вот сюда. — Бакланов ткнул пальцем в стекло. — Я боялся, расколет. И, да, еще родинка. Маленькая такая, на скуле, вот тут, — он показал.

Жаров медленно выпрямился.

— Рыжий, на пробор, окает, родинка, перстень… — Он повернулся ко мне. — Это же Титов!

— Кто такой Титов?

— Аферист. По художественной части. — Жаров говорил, не отрывая взгляда от записи в книге. — Подделки, подмены, липовые атрибуции, продажа одной картины трем покупателям разом и все такое. В узких кругах фигура известная, у нас на него полторы папки материала, и все без ходу: скользкий тип. Но вот что важно, Петр. — Он постучал пальцем по прилавку, там же, где постукивал перстнем покупатель. — Титов не грабитель. Тем более он в чужие дома с веревками не ходит, он вообще руками не работает: он работает языком и бумагами. Похищение человека не его жанр.

— Однако стрекала покупал он.

— Угу… — Жаров развернул книгу к себе и переписал запись в блокнот, слово в слово, с прочерком вместе. — Раньше он у тебя бывал, Семен?

— Не уверен на все сто, но вроде как впервые видел.

— Хорошо. — Жаров закрыл книгу и кивнул хозяину: — Благодарю. Понадобишься для протокола, вызовем. А о разговоре нашем никому.

— Обижаешь. — Бакланов прижал ладонь к жилету. — Я законопослушный гражданин.

— Але-оп, — сказал нам в спину ворон.

На улице вечерело. Мы отошли от витрины, и Жаров остановился у коновязи.

— Ну, выкладывай.

— Есть еще одна странность. — И я рассказал про то, как Лев отзывался на стрекало: вздрагивал, шипел сквозь зубы, а говорил ровно и зло. — Марк, я эти разряды понимаю. От стрекала не может быть такой реакции.

— Слишком слабо, да? — понимающе кивнул Жаров. — Понимаю, к чему ты. Это, значит, раз. — Он загнул палец. — Веревок на твоей Азалии намотали гору, а затянули кое-как: не вязали, а обозначали. — Второй палец. — Покупатель наш битый час выяснял, как бить, чтобы не покалечить. — Третий. — И покупатель этот Титов, который людей не крадет, зато всю жизнь ставит представления. Складываешь?

— Сложил уже, — криво хмыкнул я. — Это не налет. Это спектакль.