Глава 21

— Спектакль, — кивнул Жаров. — С реквизитом, с репетициями и с бережным обращением с артистами. А раз спектакль, то был и зритель.

— Азалия, — сразу догадался я.

— Азалия. — Он поднял воротник. — Вот только зачем ей это показывали, я пока не понимаю. И что это за картина Ракитина, ради которой городят огород и тратят двенадцать тысяч на одни стрекала. Ладно. Дальше так. Я поднимаю подноготную твоего Льва: кто таков, откуда взялся, есть ли долги и тому подобное. Утром заберу у стражи протокол, чтобы твою Азалию не дергать по второму кругу. И выправляю ордер на Титова: стрекал и книги Бакланова на первый разговор хватит. А ты езжай домой.

— Марк…

— Домой, Петр. — Он уже шагал к пролетке. — Дальше моя часть работы. Твоя была найти нитку, и ты ее нашел. Завтра к вечеру жди вестей.

Домой я пошел пешком, вдоль темнеющего канала. В окнах на том берегу зажигался свет, от пекарни Матвеевых тянуло вечерней сдобой, и день, начавшийся с крови на манжетах, заканчивался почти мирно.

«Как там девочки?»

[Варя пришла с час назад. Сидят на кухне вдвоем, Варя ее расчесывает, а Азалия рассказывает ей про какие-то черепки. По-моему, ей легче.]

«Про Титова и про спектакль пока ничего не говорим».

[Конечно, милый. Ей сегодня и так досталось, а завтра будет видно. Прибавь шагу: ужин остынет.]

«Иду».

Утром я открыл Лавку в девять, как всегда. Варя осталась у нас с ночи, сама решив спать в соседней с Азалией комнате, чтобы дать мне выспаться, если вдруг придется вставать к подруге. С утра мы позавтракали вместе. Сама Азалия не выходила.

— Пусть спит, — сказала Варя, ставя на прилавок кофейник и две чашки. — Я под утро к ней заглядывала. Лицо спокойное. Пусть.

— Пусть, — согласился я.

[Спит крепко, милый. Я слежу.]

Варя разлила кофе и села напротив, подперев щеку.

— Петь, думаешь, у нее это пройдет?

— Пройдет. Она крепче, чем кажется. Ты бы видела ее, как она лезла в неизвестные дыры в подземном заваленном складе.

— Я бы посмотрела. — Варя хмыкнула и недоверчиво покачала головой.

Час спустя дверь распахнулась так, что колокольчик не звякнул, а лязгнул. На пороге качнулся Лев.

Выглядел он скверно. Под левым глазом набух синяк, скула распухла и отливала багровым, сюртук был мят и порван по шву на плече. Правую руку он держал на весу, прижав к груди.

— Азалия, — выговорил он с порога, раньше любого приветствия. — Она у вас? Что с ней?

Первым делом про нее. Запомним.

[Бит по-настоящему, милый. Ребра справа треснули, плечо вывернуто. Это не грим.]

— У нас, — сказал я. — Спит наверху. Цела, только запястья повредила, пока веревки резала. Ее никто не тронул.

Лев закрыл глаза и качнулся еще раз, теперь уже от облегчения. Варя, сбежавшая на знакомый голос, подставила ему стул, и он сел.

Подозрения мои никуда не делись. Но обвинять человека, не дав ему сказать ни слова, я не собирался.

— Лев, — сказал я. — Тебе нужен врач. Но сначала, я думаю, нужна стража: расскажешь все по горячему следу, пока помнишь каждую мелочь. Поедешь со мной?

— Поеду. — Он поднялся, не притронувшись к кофе, который Варя уже наливала. — Прямо сейчас. Только… она ведь не проснется, пока нас нет?

— Проснется, так Варя с ней. Едем.

Вот этой готовностью, без единой заминки он точно вернул себе часть моего доверия. Я ждал уверток, ссылок на слабость. Их не случилось. Тоже запомним.

В участке нас принял следователь, немолодой, с седой щетиной и въевшейся усталостью в голосе.

— Рассказывайте, — велел он. — С момента, как вас взяли.

— Взяли ночью, у меня дома. Угрожали расправой над Азалией, это моя девушка, — начал Лев. — Потом мешок на голову, руки скрутили, кинули в повозку. Везли, я думаю, с полчаса. Мешок сняли уже внутри: увидел склад, заброшенный, кирпичный, большой. Окна забиты, под потолком рельса и крючья. Это где-то у товарной станции, я запомнил дорогу, когда бежал. Покажу.

— Покажете, — следователь писал, не поднимая головы. — Дальше.

— Привязали к стулу. Их было трое, лица замотаны платками. Спрашивали про галерею: посты, обходы, сигнальные контуры, пароли к хранилищу. Угрожали вернуться за Азалией, если я буду молчать. — Лев сглотнул. — Я все рассказал. Схемы постов, все пароли, какие знал. Простите.

— Тут прощения не спрашивают. Дальше.

— Ночью они ушли. Меня оставили привязанным. Я долго крутил запястья, час, наверное. Веревка подалась, я вывернул кисть, вот так, — он приподнял правую руку и поморщился, — и высвободился. И побежал.

— Приметы, — сказал следователь. — Лица, голоса, руки. Что запомнили?

— Лица замотаны платками до самых глаз, свет был от одного фонаря — при всём желании больше не рассмотреть. Говорил все время один, вполголоса, слова цедил. Двое других за всю ночь ни звука не издали. Один пониже, другие роста среднего, одеты просто. Я, простите, перепугался, не особо всматривался.

Следователь дописал строку, отложил перо и впервые посмотрел на Льва прямо.

— Веревки, — сказал он. — Барышня ваша тоже из веревок вылезла. Я вам так скажу: узлы вязать эти налетчики не умеют. Мотают горой, а тянут кое-как. — Он захлопнул папку. — Вы пока свободны, Лев Валентинович. К вашей квартире приставим пост, галерею уже усилили нашими людьми. Поймаем, известим.

На обратной дороге Лев молчал, глядя в окно пролетки. История его была складной. Она объясняла и синяки, и побег, она сходилась с веревками Азалии. Складнее некуда. Именно это мне и не нравилось.

В Лавку мы вернулись к полудню. Плечо Льву вправил фельдшер при участке, и руку он теперь нес на косынке.

Азалия была уже внизу. Она услышала колокольчик, обернулась от прилавка, и чашка, которую она держала, со звоном ушла в блюдце.

— Лева!

Она сорвалась к нему через весь зал. Очки слетели со лба, повисли на одном ухе, она их сорвала, не глядя сунула мимо кармана, и очки поймала Варя, шедшая следом.

Азалия обняла Льва и наткнулась на косынку. Охнула, отстранилась. Потом оглядела его лицо и заплакала, колотя его кулаком по здоровому плечу.

— Живой… Я же видела, как тебя в мешок… Я думала все, понимаешь, все! А ты живой!

Варя у прилавка улыбалась во весь рот и вытирала глаза рукавом. Радость ее была самая искренняя, и мне от этого делалось только тяжелее.

Потому что из головы у меня не шел вчерашний вечер. Лавка Бакланова, книга учета. Слово «спектакль», которое нам с Жаровым обоим пришло на ум. И побег Льва в этот спектакль ложился без малейших противоречий, просто следующим актом.

Но говорить об этом сейчас, глядя на плачущую от счастья Азалию, я не собирался. Сначала нужен был вердикт Жарова.

«Молчим», — сказал я про себя.

[Молчим, милый. Пусть радуется. Если ты прав, горя ей еще отсыплет полной мерой, так хоть сегодня пусть будет счастливая.]

— Живой, — подтвердил Лев, обнимая ее здоровой рукой. — Тише, тише. Все кончилось.

— Так, — Варя первой пришла в себя. — Обниматься будете за столом. Лев со вчерашнего дня не ел. Азалия, идем, поможешь: в леднике холодная телятина.

После обеда за ними пришла пролетка. Азалия собрала свои вещи в четверть часа, половину забыв, и Варя догнала их уже на крыльце.

— Твои очки. Ты забыла

— Ой. — Азалия надела очки на голову. — Спасибо. Вам обоим спасибо, за все. Мы придем. Мы обязательно придем вместе, вот только Лева поправится.

У квартиры Льва, как я знал от следователя, уже должен был стоять пост.

— Вот и хорошо, — сказала Варя, глядя вслед пролетке.

Мне очень хотелось, чтобы она оказалась права.

Жаров пришел вечером, уже когда я переворачивал табличку на «закрыто». Мы поднялись в кабинет.

— Про побег мне доложили еще утром, — сказал он, усаживаясь. — Где сейчас голубки?

— Уехали к нему.

— Понятно. — Жаров вытянул ноги. — Теперь слушай, что я нарыл. Лев Валентинович Сурин, двадцать семь лет. По бумагам чист: галерея им довольна, жалованье скромное, живет по средствам, не пьет, не играет. — Он выдержал паузу. — Зато играла его покойная матушка.

— Неожиданный поворот. Карты?

— Карты. Умерла, когда ему было шестнадцать. Несовершеннолетний, по закону от материнских долгов он был свободен. Официально.

— А неофициально долги наследуются вместе с фамилией, — вздохнул я.

— Вот именно. Только с тех пор одиннадцать лет прошло. Сказать, что ему вдруг сегодня понадобились деньги из-за тех долгов, я не рискну: старая история, быльем поросла. По логике копать тут нечего.

— Но ты будешь копать дальше.

— Буду, — кивнул Жаров. — Бумаги у него чистые, но, видимо, как и тебе, это дело меня не отпускает. И знаешь, что мне кажется странным? — Жаров подался вперед. — Если пытки при Азалии были представлением, зачем вообще покупать стрекала? Двенадцать тысяч, Петр. По четыре за штуку. Да даже если купили, допустим. Для представления хватило бы одного, а напугать можно и каленым прутом, он дешевле. И зачем битый час пытать Бакланова о настройках? Я к нему сегодня заехал еще раз. Титов расспрашивал не только про малые доли. Про высокие настройки, с которых человек просто отъедет на секунду, тоже. Зачем это человеку, который ставит спектакль с бережным обращением с артистами?

— Может, для убедительности? — сказал я и сам не особо поверил. — Чтобы Азалия увидела жало в деле.

— Азалия, прости меня ее наука, в артефактах не смыслит. Ей что каленый прут, что жало: страшно одинаково. Нет, Петр. Тут что-то другое.

Я нахмурился. Странность действительно была настоящая, выпирающая. Я повертел ее так и этак, и она вдруг встала другой стороной.

— А если мы смотрим не с того конца? — сказал я. — Мы решили: стрекала купили для пыток, настоящих или фальшивых. А если стрекала купили для другого? В спектакле их пустили в ход заодно: реквизит уже под рукой, отчего не пустить.

— Для чего другого?

— Не знаю. Но узнавать это надо, я думаю, там, где служит Лев.

Жаров вынул часы, прикинул.

— Галерея закрывается в восемь. Успеваем, если сейчас и без ужина.

Мы собрались в две минуты. Для меня это дело уже стало глубоко личным: если Лев подлец и обманщик, я выведу его на чистую воду, чего бы это ни стоило. Ради Азалии.

Городская галерея помещалась на Соборной, в двухэтажном здании с колоннами. Швейцар уже гремел засовом, но Жаров показал жетон в щель.

— МОЛОТ. К директору.

— Так закрываемся, господа.

— Уже открываетесь.

Этого оказалось вполне достаточно. Нас провели через гаснущую анфиладу залов наверх, в директорский кабинет.

Директор, Иван Андреевич Ланской, седой и сухонький, встретил нас стоя, в бархатной домашней тужурке поверх сорочки.

— Господа, если вы по делу о похищении нашего сотрудника, то заверяю: выводы сделаны. Охрана удвоена, все пароли заменены, сигнальные контуры перенастроены, у загашника стоят люди из стражи. Мышь не проскочит.

— Мы не за этим, Иван Андреевич, — сказал я. — Расскажите, как у вас хранятся картины. Не в залах. В хранилище, там, где работает Лев.

— О, тут вы можете быть совершенно спокойны. — Ланской приосанился. — Кейсы столичного производства. Сталь, непробиваемая и негорючая, а замок настроен на личный отпечаток маны. Мой и моего заместителя. Больше ничей во всем свете.

— А сотрудники? — спросил Жаров. — Реставраторы ваши как работают, если замок никого не пускает?

— По описи, господин детектив. Утром я лично выдаю полотна в работу, вечером лично принимаю обратно и запираю.

— Можно взглянуть?

Жарову можно было все.

Хранилище занимало полуподвал: стальная дверь, пост у двери, за дверью длинный сводчатый зал. Вдоль стен рядами шли стальные короба, крашенные серым, каждый метра два в длину и в пол роста человека; на торцах блестели латунные номера.

— Внутри десять ячеек, — рассказывал Ланской, ведя нас вдоль ряда. — Каждое полотно в своей, не касаясь соседних. Влезает все до среднего размера.

У одного короба он приостановился и тронул латунный номер.

— В этом, к слову, Ракитин. Вроде бы Льва похитили из-за него. «Тихая вода», жемчужина собрания.

— А крупные картины?

— Крупные в кейс, конечно, не помещаются, — чуть смущенно развел руками Ланской. — Но крупные, господин детектив, и не крадут: их не вынести незаметно. Для них чехлы с контуром попроще.

— Откройте один кейс, — попросил я. — Любой.

Ланской приложил ладонь к латунной пластине на торце. По ребрам короба волной прошли щелчки, крышка дрогнула и чуть приподнялась. Ланской поднял ее до конца. Внутри, в войлочных ячейках, показались торцы подрамников.

Я надел перстень и повел ладонью вдоль граней.

Работа была хороша. Плетение контуров плотное, узор замка вился без единого обрыва. Взломать такое в лоб не вышло бы даже у меня с Лунной Чернильницей.

Но у всякого плетения были узлы, где нити сходились пучком. Здесь их было три, по одному на трех разных гранях, у ребер. Мастер убрал их поглубже, но кто знал, где искать, тот находил.

Я прикинул в уме. Выходило, что три одновременных импульса маны в эти три точки, ровно рассчитанной доли, просто выбьют защитную систему и откроют крышку. А сигнального контура внутри я не нашел вовсе: строители считали замок невскрываемым, а такому тревога ни к чему.

Поблагодарив Ланского, я отошел с Жаровым к дальнему коробу и вполголоса пересказал.

— Три точки, — повторил Жаров. — Три стрекала.

— Если приставить их к трем точкам одновременно и дать заряд правильной силы, то короб откроется. Вот тебе и вопросы про настройки: Титову нужна была не боль, ему нужно было понимание того, с какой силой может ударить стрекало. Понятно, что это все еще придется подстраивать, но как минимум рабочий диапазон они таким образом вполне могли бы определить.

— Да, ложится. — Жаров потер подбородок. — Только, к сожалению, все это пока лишь подозрение. А подозрение не обвинение: с ним ни ордера, ни ареста.

— Знаю, — вздохнул я.

Ланскому на прощание я сказал одно:

— Иван Андреевич, охрану не снимайте. Ни через неделю, ни через две, что бы вам ни говорили и как бы спокойно ни стало. Обещаете?

— Помилуйте, да кто же ее снимет.

— Вы, Иван Андреевич. Когда придут счета за жалованье охраны.

Он пообещал, прижав ладонь к тужурке, и мы вышли в темнеющий город.

Прошло два дня, и не случилось ничего.

Из галереи не сообщали ни о какой попытке проникновения. Пост у квартиры Льва скучал. А на третий день Жаров принес вердикт официального следствия: побег Азалии и усиление охраны спугнули грабителей, налет был сорван и злоумышленники залегли на дно. Охрану с галереи и с квартиры пока не снимали, но дело явно перевели в вялое производство.

Копать дальше остались только мы двое.

Под вечер четвертого после похищения дня мы сидели у меня в кабинете за чаем, и Жаров вертел ложечку, глядя в стакан.

— У тебя заварка другая, — сказал он вдруг.

— Цейлонская. Подарок одного клиента.

— Передай клиенту, что он подрывает мою веру в казенный чай.

[Для Марка у меня отложена еще жестянка. За то, что он хороший.]

Передавать похвалу я не стал: не сумел бы объяснить, от кого она. Мы что-то еще говорили, перекатывая мысли и идеи туда-сюда, пока Марк, наконец, не задал вопрос, который, возможно, стоило задать самым первым.

— Слушай. А зачем вообще было похищать Льва?

— В смысле? — переспросил я.

— Ну если он жертва, то да, все просто. Выбить коды и схемы, потом стрекалами вскрыть кейсы, забрать картины, уйти.

— Если жертва. Но мы оба в это не верим.

— Не верим. Даже если он им не ровня и не партнер, он был в курсе: похищение и пытки при Азалии разыграны. Но тогда я не понимаю, зачем в этой пьесе он сам. Коды можно передать запиской. Что дает похищение?

Жаров отложил ложечку. Помолчал. Он явно еще думал. А я уже понял.

— Доверие, — сказал я почти восторженно. — Смотри. Коды он выдал под пыткой: тут к нему спроса нет, под таким заговорит кто угодно. Но вот сам факт, что его похитили и мучили, означает для всех одно: он ни при чем. Совершенно, безупречно ни при чем. Он пострадавший. Герой, сбежавший от злодеев. Теперь поймай его хоть в дверях галереи с картиной под мышкой, он скажет, что взял ее домой на денек полюбоваться, и его отпустят с извинениями.

— Утрируешь.

— Утрирую. Но не сильно.

— И пост стоит снаружи, — подхватил Марк. — А Лев работает внутри, по долгу службы, каждый день. От кого его охраняют? От него самого?

Он был прав, и от этой правоты хотелось скрипеть зубами: мы сами уговорили Ланского держать охрану, которая охраняла вора.

Жаров встал и прошелся по кабинету.

— И тогда все встает на места. Никакого налета не будет. Налет им и не нужен был никогда: налет это шум, погоня, скупщики. Лев будет выносить картины из кейсов по одной, тихо, месяцами, возможно, пока сможет. А когда станет горячо, исчезнет. И Ракитин, кстати, туда же. Зуб даю, налетчики просто назвали самое громкое имя в собрании, чтобы Азалия запомнила. Все смотрят на дверь и ждут громил. А вор уже внутри.

Он остановился у окна.

— Складно выходит, — сказал я. — Настолько складно, что я себе не верю. Это теория, Марк. Ее надо проверить.

— Надо. Если он уже носит, он должен оставаться в хранилище один, вероятно после закрытия. У кого можно об этом спросить, не вызвав шума?

— Азалия.

— Я в МОЛОТ, получу ордер на досмотр личных вещей Льва, чтобы все было законно. Съездишь к ней, спросишь?

— Съезжу.

В музее естественной истории меня знали и пропустили без расспросов. Запасник пах пылью и оберточной бумагой. Азалию я нашел в дальнем проходе между стеллажами, с ящиком свежепривезенных черепков на коленях: очки на лбу, карандаш за ухом.

— Петр! — Она просияла и чуть не опрокинула ящик, вставая. — Вы посмотрите, что нам прислали из Белоречья! Вот, глядите, венчик с двойным клеймом, это же самое начало четвертого века, а Полонский пишет пятый. Ну какой пятый, когда обжиг двухслойный! Вы поглядите на излом.

— Так скажи ему это, — улыбнулся я. — Он на моей памяти тебе еще ни разу не отказал.

— Потому что я права, — просто объяснила она.

Я выслушал про обжиг положенные пять минут и вручил сверток от Вари.

— Пастила? Яблочная? — Азалия приняла сверток обеими руками. — Передайте Варе, что она лучший человек в этом городе. После Левы. — Она тут же смутилась собственной бухгалтерии. — То есть они оба лучшие.

Я присел на край стеллажа.

— Как вы тут?

— Потихоньку. — Она вздохнула и села рядом, ящик на колени. — Я, знаете, теперь просыпаюсь по ночам от каждого звука. Но это пройдет, я знаю, что пройдет.

— А Лев как?

— Работает. — Второй вздох вышел длиннее. — Он теперь допоздна в галерее, третий вечер подряд. Я думаю, он за коллекцию переживает: после всего этого… Я ему ужин оставляю, а он приходит, когда я уже сплю.

— И сегодня задержится?

— И сегодня. Он утром предупредил, чтобы не ждала. А я все равно ждать буду: вдруг освободится раньше.

У меня заныло под ложечкой. Я поднялся и сослался на дела.

— В воскресенье приходите к нам оба. Варя пироги затевает.

На улице я вздохнул.

«Третий вечер подряд».

[Он уже начал. Езжай к Марку.]