Глава 22

В МОЛОТе мне выдали стул в приемной, и на нём я просидел до шести, когда Жаров вернулся, обмахиваясь ордером.

— Ну что? — спросил он.

Я рассказал, что сказала Азалия.

— Третий вечер, — повторил он. — Всё, Пётр. Берём. Сегодня же, пока он не кончил и не собрал чемодан.

К галерее мы подъехали, когда рабочий день уже отгорел: залы за высокими окнами гасли один за другим. Пост на парадном проверил жетон и пропустил. Второй пост, уже не охраны галереи, а выставленный стражей, у стальной двери в полуподвале, поднялся нам навстречу.

— Лев Валентинович здесь? — спросил Жаров.

— Здесь, где ж ему быть. С обеда не выходил, работает.

Жаров нажал ручку. Дверь не подалась: заперто изнутри.

Мы переглянулись. Я постучал. Пауза вышла длинной.

— Сейчас! — глухо донеслось из-за стали.

Щелкнул замок, дверь открылась. Лев в рабочем фартуке поверх сорочки посторонился, пропуская нас, и на лице его не дрогнуло ничего, кроме вежливого удивления.

— Петр? Проходите. Что-нибудь случилось? А вы?

— Марк Жаров. МОЛОТ. Мы мимо ехали, — сказал Марк самым мирным своим тоном. — Дай, думаем, глянем, как служится герою.

— Ну, неплохо, наверное. — Лев улыбнулся половиной лица, второй мешал синяк, и вернулся к столу посреди зала. Там под яркой лампой лежало небольшое темное полотно, рядом склянки, ватные тампоны на палочках, лоток. — Вот, привожу голландца в порядок, лак помутнел. Присаживайтесь, если не брезгуете скипидаром.

Ни суеты, ни виноватости: спокойные руки, ровный голос. Но если наша теория была верна, играл он в любом случае превосходно, и ловить его на сдающих нервах было пустой затеей.

Ловить надо было на другом. Я это другое почувствовал еще с порога: три довольно мощных сигнатуры маны в кожаной сумке, брошенной у ножки стеллажа с самым невинным видом.

Я поймал взгляд Жарова и повел глазами на сумку. Он моргнул: понял. А я подошел к столу и встал у Льва над душой.

— И как снимают помутневший лак? По слоям?

— По слоям, тампоном. — Лев обмакнул палочку. — Тут главное не спешить: пожадничаешь, снимешь с лаком живопись.

— И много еще работы над ним?

— К зиме кончу. — Он повернул лоток. — Тут торопиться нельзя.

Что он говорил дальше, я особо не слушал, кивая в нужных местах. За его спиной Жаров присел у стеллажа. Сумка раскрылась без звука.

Лев рассказывал про лак. Я кивал. Где-то наверху, в пустых залах, гулко хлопнула дверь, и он на секунду поднял голову, прислушался, а потом снова обмакнул палочку.

Минуты не прошло.

— Лев Валентинович, — елейно пропел Жаров. — А это у вас что такое?

Лев обернулся. И застыл.

Жаров держал на весу связку: три стрекала, соединенные проводами в общий жгут, на конце жгута деревянная рукоять с кнопкой. К жалу каждого стрекала была аккуратно прикручена малая струбцина.

— Это… — Голос Льва сел, он кашлянул и начал заново, уже ровнее: — Это реставрационное оборудование. Для точечного прогрева. Лак местами приходится…

— Точечного, — согласился Жаров. — Это точно.

Я подошел и забрал у него связку. Проверил. Стрекала были выставлены заранее: доли подобраны, я четко чувствовал их перстнем. Оставалось лишь установить и активировать.

Подойдя к ближнему кейсу, тому самому, у которого четыре дня назад приостанавливался Ланской, трогая латунный номер, я нашел узлы, все три, у ребер граней. Струбцины встали на грани. Я отступил на шаг и нажал кнопку.

Три жала ударили разом. По ребрам короба волной прошли щелчки, крышка дрогнула и поднялась.

— Не надо… — сказал Лев за моей спиной, тихо и совершенно бессмысленно.

Внутри, в войлочных ячейках, торцы подрамников уже не стояли ровным строем. Три рамы были пусты: холстов уже не было. Еще два полотна, снятые с подрамников, лежали поверх ячеек, свернутые в трубки и перевязанные тесьмой. Похоже, он спрятал их обратно, когда мы постучали.

В хранилище стало очень тихо. Жаров молчал, давая тишине поработать. Лев смотрел в открытый кейс, и лицо его менялось: вежливое удивление сходило на глазах, а под ним проступало что-то жесткое и злое.

Отпираться было нечем, и он это понял раньше, чем мы сказали хоть слово.

— Зачем, Лев? — спросил я. Просто спросил, без жетонов и протоколов.

Он вытер руки о фартук, медленно, палец за пальцем.

— Одиннадцать лет, — сказал он. — Одиннадцать лет я вкалывал без продыху. Три работы, а бывало и четыре: днем здесь, вечером конторские книги, ночью разгрузка на товарной. Маменька изволила играть, царствие ей небесное. По закону я ничего не был должен. Но попробуйте не заплатить тем людям, которым она проиграла. Я платил. В прошлом году отнес последнее. Шел домой и думал: все. Отмучился. Теперь заживу. Займусь тем, что люблю действительно: вот, — он кивнул на голландца под лампой, — искусством. Мне много не надо было, честное слово.

— И что же изменилось? — сказал я.

— Знаете, на самом деле вы поспособствовали, — он усмехнулся, криво, из-за скулы. — Вы и ваш друг Николай. Не напрямую, разумеется. Но вы пригласили меня на те горячие источники. Я сначала подумал: впервые потрачу свои деньги на себя и свою девушку — красота! Но, когда я туда приехал, меня будто переклинило. Я увидел всех тех богатеев, что там отдыхают… Как они живут, что они могут себе позволить: между делом, не глядя, не считая. Апартаменты, лодки, платья своим женщинам. Иные из них ни дня в жизни не работали, Петр Алексеевич. Ни единого дня. А я? Что нажил? Да, работа неплохая, но если оставить ее одну, этого даже близко не хватит на хотя бы комфортную жизнь. И меня взяла такая зависть, что дышать стало нечем. Мне тоже захотелось. Захотелось попробовать, каково это: жить и не считать. Я заслужил этого куда больше, чем… эти! Я почти половину жизни тружусь так, что им и не снилось!

— Как ты вышел на Титова? — Жарова мотивы не особо интересовали, ему важнее были детали самого преступления.

— Я его знал давно. Через тех, кому носил материнские деньги: он у них крутился. — Лев пожал здоровым плечом. — Я принес весь этот план, фактически, на блюдечке. Он лишь нашел спецов, которые сумели настроить стрекала, и других, что помогли мне в столице достать схемы кейсов.

— А Азалия? — спросил я. — Ее тебе не жалко было?

Вот тут его повело. Он отвел глаза, и голос стал глуше.

— Мы бы уехали. Вместе, за границу, когда я закончил бы. Я бы ей все дал: и музеи ее любимые, и архивы, хоть Рим, хоть Вену. Она бы никогда не узнала, откуда деньги, ни в чем бы нуждалась.

— Не думаю, что ее бы такое устроило, — вздохнул я.

— И теперь ты уедешь только за решетку, — сказал Жаров. — На чуть меньший срок, если расскажешь, где Титов и те двое.

Лев не ответил. Он снял фартук, сложил его вдвое и положил на стол, рядом с голландцем, ровно по краю. Руки у него больше не дрожали.

— Идемте, — сказал он.

Жаров вызвал стражника, велел запереть хранилище до утренней описи и никого не впускать.

В участке Лев не запирался. Он давал показания три часа кряду и выложил всю схему от начала до конца, с именами и адресами, от первой встречи с Титовым до последней вчерашней вынесенной картины.

Адрес Титова он назвал в числе первого, и туда ушла группа еще до полуночи. Жаров сам просмотрел каждый лист протокола и сам выправил бумаги в МОЛОТ: теперь дело о галерее не легло бы в ящик при всем желании стражи.

На крыльце участка я сказал:

— Теперь к Азалии.

— Ночь на дворе, Петр.

— Она не спит. Она ждет его и будет ждать до утра, волнуется. И узнать о том, что произошло на самом деле, она должна от нас, а не от дежурного с бумажкой.

— Так поезжай, кто мешает. Я-то там зачем?

— Затем, что одному мне не хочется ей это говорить, — честно признался я. — И еще затем, что, хотя все махнули на это дело рукой, ты, как и я, копал дальше, потому что иначе не умеешь. Пусть она увидит человека, который довел дело до правды. Ей сейчас очень нужно понять, что в мире есть действительно хорошие люди.

Жаров посмотрел на меня долго, вздохнул и пошел к пролетке.

Дверь Азалия открыла на второй стук: ждала. Ждала, конечно, Льва, и, увидев нас двоих, разом побледнела.

— Петр Алексеевич… Что с Левой? Опять?..

— Все немного сложнее, — сказал я. — Позвольте, мы войдем.

Она посторонилась, пропуская меня, и я, шагнув через порог, оглянулся на Жарова.

Марк стоял на площадке, не двигаясь, и смотрел на Азалию во все глаза. Тут только я сообразил, что Марк видел ее в последний раз больше полугода назад, когда мы расследовали дело Брюханова — купца и торговца подделками, обвинившего Азалию в клевете.

Но тогда была зима, холодный склад и теплая одежда, скрывавшая и скрадывавшая все изгибы фигуры, да и капюшон на голове не особо помогал впечатлиться внешностью.

А теперь на ней был лишь тонкий домашний халат, наверняка тоже выбор Льва, и волосы, на ночь распущенные, лежали по плечам, и… ох, что и говорить. Он явно был сражен наповал.

— Марк? — окликнул я.

Жаров отмер. Он кашлянул и шагнул через порог. Поклонился, глядя куда-то в дверной косяк:

— Прошу прощения. Марк Жаров, детектив МОЛОТа. Мы с Петром… по одному делу.

— Азалия, — сказала Азалия и смутилась в ответ, хотя момент явно был неподходящий. — Очень приятно. То есть… проходите, пожалуйста. У меня чайник горячий, я Леву жду.

Разговор нам предстоял тяжелый, и откладывать его я не собирался. Но, ведя их обоих в комнату, я поймал себя на неуместной усмешке. Что-то мне подсказывало, что пережить предательство Льва Азалии будет далеко не так трудно, как я боялся.

Четверг выдался очень продуктивным. К полудню через первый зал прошло десятка два покупателей, и я поймал себя на том, что перестал запоминать лица.

После расширения торговля пошла так, что старая кассовая книга годилась разве что на растопку. Сорок, а то и пятьдесят покупателей в день. Три зала работали более чем удачно.

В первом остались прилавок и ходовой товар, во второй я собрал защитное и охранное, в третий бытовое и лечебное. Покупатель, которому раньше приходилось выспрашивать у меня каждую полку, теперь шел вдоль табличек и находил нужное сам.

[Сорок два, милый. Это со вчерашней барышней: она вернулась за вторым грелочным камнем, я ее сразу узнала.]

«К субботе пробьем полсотни».

[Пробьем. Я в нас верю.]

Ася отпускала товар у прилавка, Сема носил со склада ящики с пополнением для полок. Я вышел на крыльцо проводить заказчика с крупным свертком и задержался, развернувшись обратно к Лавке.

Фасад светился свежей краской, вывеска блестела новым лаком. Лавка подновила себя сама в рамках расширения, хотя я и не заметил этого сразу.

Цены я оставил прежними. Савельев в свое время накрутил свои под «высококлассное место», и чем это для него кончилось, я помнил хорошо. Пусть ко мне ходят за товаром, а не за вывеской.

В третьем зале, у дальнего стеллажа, Азалия с очень серьзеным лицом выписывала таблички с ценами для новых товаров. После истории со Львом мы снова позвали ее к нам, и она не стала спорить. Говорила она мало, глаз от работы почти не поднимала и выглядела очень загруженной.

— Жаров сегодня опять заходил, — вполголоса сообщила Ася, когда я вернулся за прилавок. — Третий раз за неделю. Они полчаса говорили, причем говорила не только Азалия, Марк тоже активно что-то ей рассказывал, кажется, про свои дела.

Я улыбнулся и кивнул. Похоже, хандра Азалии действительно обещала отступить куда быстрее, чем было положено.

К вечеру, сводя кассу, я всерьез вернулся к мысли, которую гонял уже неделю: заморозить частную практику. Торговля кормила отлично, покоя в ней было не в пример больше, и каждый спокойный месяц активно приближал день, когда я соберу достаточно артефактов для открытия комнаты якоря.

Никаких дел до весны, уже почти решил я. Одна торговля.

Колокольчик над дверью ударил ровно на этой мысли. На пороге, стряхивая с плаща сентябрьскую морось, стоял граф Залесский, непривычно собранный, и я как-то подсознательно понял, что покой мой кончился, не начавшись.

Сильвестр Аркадьевич поднялся за мной в кабинет и сел на край кресла.

— У меня новость, Петр. Дурная или нет, судите сами. В Грозов приехали носители Граней. Топаз и жемчуг. Нынешние главы родов.

Я отложил перо.

Главы родов — именно те, кем хотели стать старейшины Изумруда, приезжавшие тогда ко мне. Выше них уже никого нет.

И эти двое хотят встретиться с наследником зелёной грани.

— Оба разом?

— Оба разом. Егор Навский, Грань топаза. Роман Устюгов, Грань жемчуга.

— Навский и Устюгов, — повторил я. — А куда делись Хрисолитовы с Перловыми?

— Туда же, куда Смарагдовы. Прямые ветви угасли, родовые фамилии никто не носит уже много поколений.

— Зачем они приехали?

— Посмотреть на вас.

— Так и сказали?

— Так и сказали: посмотреть.

Слово мне не понравилось.

— Они сняли этаж в лучшей гостинице города, — продолжил он, — и ждут вас нынче же. Я взялся передать.

— Нет.

Он прикрыл глаза, как от зубной боли.

— Вы не понимаете, о ком речь. Я двенадцатый год веду Грозовскую Грань. Хотя официально они — главы баронских семей, по сути из-за статуса глав родов Граней их власть и влияние сравнимы, а то и превышают княжеские. Им не перечат, Петр.

А значит, отказать им при таком влиянии практически равняется самоубийству.

— Я вас слышу, Сильвестр Аркадьевич.

— Не слышите. — Он подался еще ближе. — Будут последствия, если вы не сделаете, как они хотят. Серьезные последствия. В том числе и для меня.

— Вы говорите о носителе собственной Грани так, будто он вам чужой.

— Он мне и есть чужой. — Залесский развел руками. — Я видел Романа Устюгова дважды в жизни, оба раза по должности, и после обоих разов долго приходил в себя. Своя ветвь, чужая… для таких, как мы с вами, разницы нет.

— И все-таки, я не поеду. — Я поднялся из-за стола. — Если я сегодня поеду к ним по вызову, я так и буду ездить по вызову всю оставшуюся жизнь. А я все-таки наследник, вроде как. Наследник, который является в гостиницу по первому свистку, главой рода не станет никогда: род такого не выберет. Пусть приезжают ко мне сами.

Залесский молчал долго. Потом спросил, тише прежнего:

— А если они попросту не приедут?

— Тогда им не на что будет смотреть. Передайте: я жду их завтра вечером на званый ужин. Лавка чудес, после закрытия.

Он поднялся тяжело, всем весом, одернул сюртук.

— Передам. Слово в слово. — У двери он обернулся. — Знаете, что хуже всего, Петр? Что вы, пожалуй, правы. Оттого мне и не по себе.

Дверь за ним закрылась.

Своих я собрал, не откладывая.

— Завтра вечером у нас ужин. Придут двое очень важных гостей, оба, по словам Залесского, люди сложные. Нужен стол, за который не стыдно.

Сема разом подобрался.

— Стол будет, Петр Алексеевич. — Он прикинул что-то, шевеля губами. — Будет такой стол, что они языки проглотят.

— Мы, что, будем кормить людей, которые приехали нас пугать? — уточнила Ася.

— Зачем они приехали, нас волновать не должно, — покачал я головой. — Важнее должно быть, с какой мыслью мы их встречаем.

На следующий день с утра кухня заработала, как цех: к четырем по второму этажу поплыл дух утки в яблоках, к шести Сема вынес первый противень расстегаев.

Я остался заниматься залом, а Ася тем временем обряжала столовую. Белая скатерть, начищенное серебро; свечи она выставила в два ряда вдоль стола, чуть ли не по линейке.

[Красиво у нас?]

«Красиво».

[Пусть попробуют сказать что-то иное!]

Азалии я тоже предложил присоединиться к ужину, но она покачала головой и ушла к себе с книгой. Оно и к лучшему.

Сам я надел свой смокинг-халат глубокого зеленого цвета, повязал аккуратную бабочку. В восемь Ася перевернула табличку на двери, и ждать нам почти не пришлось: через четверть часа у крыльца встала лакированная карета, кучер в ливрее откинул подножку.

Гостей я почувствовал раньше, чем открыл им дверь. Сила двух магов аж шестого ранга надавила на кожу уже с крыльца.

Первый был рослый и крепкий, но сквозь крепость проступала полнота. Под глазами набрякли мешки, пальцы правой руки безостановочно мяли перчатку. Одет он был по последней столичной моде: сюртук цвета давленой клюквы с рукавами до середины предплечья, и смотрелось это дорого и нелепо разом.

— Ну и городок у вас, — сообщил он вместо приветствия, оглядывая зал. — Час от гостиницы, и ни одного дома, на который не было бы больно смотреть. — Взгляд его добрался до меня. — Ты, значит, и есть новый изумруд. Забавно. Я думал, будешь посолиднее. А так… очечки еще эти…

На груди, под сорочкой, светился топазовый кулон, а от запястий до подошв тянулись гроздья артефактных контуров. Я насчитал два десятка и бросил считать. Топаз. Стало быть, это Егор Навский.

[Милый, на нем навешано столько, что он будто новогодняя елка. Очищающие, лечебные, бодрящие, снотворные… это ужас какой-то! Если они все ему реально нужны… его тело в тридцать должно быть как у столетнего старика!]

Второй вошел следом. Худой, бледный. Костюм на нем был классический, серый, перчаток он не снял. Цвета были подобраны чуть мимо: галстук спорил с жилетом. На лацкане блестела булавка с крупной жемчужиной. Устюгов.

Он обвел зал взглядом, провел пальцем перчатки по стеклянной крыше и слегка поднял брови.

— Чисто, хотя и убого, — уронил он, ни к кому не обращаясь. Потом посмотрел на меня. — Зеленый? — он, похоже, имел в виду мой смокинг. Пауза вышла длинной. — Смелое решение. Скажи, тебе его навязал портной или ты носишь ЭТО по собственной воле?

[Ох, милый. Я передумала их кормить. Давай просто выставим?.. Ладно, ладно. Терплю. Но недолго.]

— Добрый вечер, господа, — ровно сказал я. — Петр Алексеевич Воронов. Рад, что нашли время. Стол накрыт наверху, прошу за мной.

— Надеюсь, вина у тебя достаточно, — бросил Навский и двинулся к лестнице первым.

— Если что, я пью только розовые вина, полусладкие. Готовясь встречать столь важных гостей, ты ведь этот вопрос изучил и учел? — Устюгов двинулся следом. — Да, кстати, — он остановился на полпути к лестнице. — Если ты нам не понравишься, мы будем не против сами подыскать нового наследника Изумруда. Это так, к слову.

Я пропустил их вперед и на секунду задержался у прилавка.

Вечер обещал быть долгим.