Глава 6

К Стрелецким я пошел на следующий день, к трем часам, когда антикварная торговля в самом разгаре и хозяин гарантированно стоит за прилавком своей лавки. Жили они там же, этажом выше, вход со двора.

Екатерина Андреевна Стрелецкая оказалась женщиной ухоженной и усталой одновременно. Тонкая и прямая, в темном платье хорошего сукна, с гладкой прической и первой сединой, которую не спешила закрашивать. Когда-то она была очень хороша собой, и это еще читалось, но жизнь скрасила эту красоту, а не подчеркнула.

Она держала мою визитку двумя пальцами и смотрела вопросительно и чуть настороженно.

— Господин Воронов. Чем обязана? Муж внизу, в торговле, если вы к нему…

— Я именно что не к нему, Екатерина Андреевна, и в этом вся суть моего визита. — Я поклонился. — Дело у меня правда к Владимиру Осиповичу, и дело крупное: подумываю о постоянном сотрудничестве по антикварной части, мне нужен поставщик с глазом и связями. Но у меня правило, старомодное, не спорю: прежде чем подавать человеку руку на годы вперед, я стараюсь узнать, что он за человек. Не от конкурентов и не от досужих языков, а от тех, кто знает его лучше всех на свете. Такой человек у всякого из нас один. Я прошу вас уделить мне час разговора. Без мужа: при нем вы будете говорить то, что положено жене, а мне нужно то, что знаете лично вы.

Она колебалась ровно столько, сколько требуют приличия. Ее годами держали скорее украшением, решать крупное дело ей не предлагал никто. И была в ее согласии еще одна нота, которую я скорее угадал, чем увидел: надежда. Большой честный контракт с приличным домом это как раз то, что уведет мужа от старых троп.

— Хорошо, — сказала она. — Завтра я могла бы. Только час, не больше.

— Часа мне довольно. Есть славное тихое место, я там обедаю, когда дела приводят в ваши края. «Семь ложек», за Роковой, в переулке. В два часа?

— В два часа, — повторила она.

Название ей явно не сказало ничего. Я смотрел на это внимательно.

Назавтра к часу дня я был на месте. Маргариту Захаровну я предупредил накануне, не рассказав о том, кто на самом деле такая Екатерина, и попросив просто рассказать женщине, с которой я приду, их историю.

Она вскинулась было с вопросами, но я попросил довериться и она вопросы убрала. «Что же, расскажу, мне не привыкать».

Клиентов в два часа мы специально попросили не принимать, Люба накрыла стол у окна, дальний от печки. У самой печки, за газетой и остывающим обедом, расположился Жаров: серый партикулярный сюртук, вид командированного чиновника средней руки, скука на лице. Кот попробовал устроиться у него на коленях, и был вежливо, но твердо переставлен на подушку, но кот всё равно смертельно оскорбился.

Я подошел к нему.

— Слышно тебе отсюда?

— Слышно. — Жаров перевернул страницу. — Иди, не топчись.

Она пришла ровно в два, минута в минуту. Отдала Любе накидку, огляделась с вежливым одобрением гостьи, села напротив меня, положив ридикюль на соседний стул. Мы заказали обед, и первые полчаса все шло, как было обещано: я спрашивал о Владимире Осиповиче, она отвечала.

Отвечала она хорошо, тепло и без слащавости.

— Володя вещи чувствует руками, — говорила она, вертя в пальцах чайную ложечку. — Ему подделку подай, он ее по весу узнает. И покупателя он не обманет, можете справиться у кого угодно: он именем дорожит больше выручки, я иной раз даже сержусь.

— Завидное качество. А скажите, откуда у него такой глаз? Школа, учитель?

Она помолчала, и я увидел, как она подходит к этому сама.

— Буду с вами честной, господин Воронов, раз вы за честностью и пришли. В молодости Володя водился с людьми, о которых теперь жалеет. Товар через его руки шел… разный. Но это давно кончено. Теперь все чисто. Если вам кто-то станет рассказывать старое, вы знайте: старое оно старое и есть.

Она говорила «все чисто» с нажимом, выдававшим, до чего сильно ей самой нужно в это верить. Люба переменила блюда. Пора было начинать спектакль.

— Екатерина Андреевна, — сказал я, — благодарю вас. Вы рассказали мне о муже все, что я хотел знать, и даже больше. Теперь я обязан быть честным в ответ. Дело, которое привело меня к вам, действительно важное и действительно крупное. Но оно не о вашем муже. Оно о вас.

Она подняла глаза от тарелки. Пока еще только с удивлением.

— Обо мне?

— О пятнадцатом числе минувшего февраля. О деревянном гребне с семью резными незабудками и янтарным зернышком, который в то утро был у вас, потому что мужу шепнули о проверке и держать эту вещь дома было нельзя. И о вашем однокласснике, который встретился вам.

Она сидела очень прямо и очень неподвижно. Кровь ушла у нее от лица, лишь на скулах остались два красных пятна. Пальцы правой руки нашли ридикюль на соседнем стуле и вцепились в него.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — произнесла она ровно. Слишком ровно. — Это какая-то нелепость. Гребень… Вы заманили меня сюда обманом, господин Воронов. Разговор окончен.

Она стала подниматься.

— У Степана Ложкина из памяти стерты пять минут того утра, — сказал я, не двигаясь с места. — Ровно те, в которые вы прощались. Сядьте. Уйти вы успеете: дверь не заперта и не будет заперта. Но сначала я хочу познакомить вас с одним человеком, вы у него, в некотором смысле, в гостях.

Она не села, но и не ушла: осталась стоять у стула, держась за спинку. Я повернулся к буфету.

— Маргарита Захаровна. Подойдите к нам, будьте добры.

Она вышла из-за буфета, вытирая руки полотенцем, села на край стула, как садилась при нас в первый вечер, и посмотрела на гостью без всякой подозрительности, простым открытым взглядом хозяйки. Она не знала. Пока что.

— Расскажите, — попросил я. — Как мне тогда рассказывали.

— Что ж рассказывать, история короткая. — Маргарита Захаровна сложила руки на столе. — Заведение наше семейное, шестьдесят лет вывеске. Дед мужа начинал, Кузьма Ложкин. Потом свекор держал, теперь мы: муж, Степан, управляющим, я при плите. В марте, пятнадцатого числа, Степа мой с утра в банк ходил. А потом, мы еще не открылись, приходят четверо из стражи. Донос на нас поступил, будто мы гостей обсчитываем. Они смотрели книги, и кассу, все чисто. А потом старший снимает с вешалки Степино пальто и вынимает из внутреннего кармана гребень. Деревянный, женский, с цветочками. Вещь, оказалось, запрещенная, дурманная. Степа ее в глаза не видел, сударыня, я это знаю. Но его все равно увели. Два месяца в следственной на Валу он уже отсидел. Адвокат, прошения, а деньги на это знаете какие уходят. Любаша моя, дочка, рисовальные классы бросила, зал держит, я за плитой и по бухгалтерии пытаюсь разбираться, что там у Степы было. Добрые люди уже советуют: продавай дело. Но шестьдесят лет вывеске, а я, выходит, продам.

Екатерина опустилась на стул на середине рассказа. Только что стояла, и вот уже сидела, сжимая ридикюль на коленях обеими руками, и смотрела на Маргариту Захаровну, не отрываясь, как на пожар собственного дома.

— А на той неделе сказали: будет суд, — добавила Маргарита Захаровна после молчания. — Вот и вся наша история, сударыня. Вы уж извините, если за обедом такое, кусок теперь, поди, в горло не пойдет. Это Петр Алексеевич попросил рассказать, а ему я отказать не могу, он один за нас заступился.

В зале стало очень тихо. Кот на подушке вылизывал лапу, и было слышно.

— Я не знала, — сказала Екатерина. Голос у нее сел до шепота. — Я не знала, я думала…

Она осеклась, поняв, что уже ответила. Пятна на скулах стали еще ярче. Маргарита Захаровна переводила взгляд с нее на меня, и я видел, как в ней медленно, страшно начинает проступать догадка.

От печки, сложив газету, поднялся Жаров. Он подошел неспешно, встал у нашего стола и заговорил тем голосом, которого я у него прежде не слышал: без нажима, почти мягко.

— Екатерина Андреевна Стрелецкая? Марк Жаров, детектив Межведомственного Отдела Ликвидации Опасных Товаров. — Он положил на скатерть служебную бляху, а рядом гладкий темный цилиндрик. — Это «Эхо», протокольный артефакт. Я включаю его открыто и при вас, с этой секунды разговор пишется. Вы можете молчать, это ваше право, и можете уйти, дверь, как верно сказано, не заперта. Но прежде чем вы решите, я обязан изложить вам ваше положение, и я прошу выслушать меня внимательно, потому что говорить это дважды закон мне не позволит. Артефакт, найденный у Степана Ложкина, по моему предположению, принадлежал вашему мужу. При его прошлом деле его осудят по всей строгости, но он это заслужил, в отличие от Степана Ложкина. Если вы сейчас, добровольно, до предъявления вам чего бы то ни было, расскажете, как вещь попала от вашего мужа к Ложкину, закон позволит мне провести вас как невольную участницу, действовавшую по принуждению обстоятельств. Обвинение вам предъявлено не будет. Если же вы промолчите… — он сделал паузу ровно той длины, какая нужна, чтобы услышать тишину, — невиновный человек, вполне возможно, сядет. А его дом, в котором вы обедаете, пойдет с молотка. И все это будет держаться на пяти минутах вашей минутной слабости и желания отомстить за юношескую обиду. Решайте.

Она сидела, глядя на цилиндрик «Эха», и ридикюль у нее на коленях мелко дрожал. Потом она заговорила:

— Володя разбудил меня в седьмом часу. Белый был весь. Сказал: сегодня придут с проверкой, верные люди шепнули. Сунул мне его в руки, гребень этот, я его и раньше видела, он в шкатулке лежал, в кабинете, я думала, памятная вещь. Сказал: унеси из дома, куда хочешь, в прорубь, в печь, только чтобы духу не было. Я оделась и пошла. Несла в муфте и всю дорогу думала, что сейчас меня остановят. Дошла до Скорняжной, там прорубь на канале была я помнила, к ней и шла…

Она запнулась.

— И тут вы встретили Степана, — помог ей Жаров.

— Да. Он. Степа. — Она произнесла имя, и что-то в ней сдвинулось. — Идет, красивый, довольный. Узнал сразу. Заулыбался: Катя, сколько лет! И стоит, и говорит со мной так легко, так ласково, как будто ничего не было. Как будто не было семи лет, когда я в классе на него смотрела с обожанием, а он сквозь меня. Как будто не было их свадьбы, на которую меня звали, как ни в чем не бывало. Тридцать лет прошло, я взрослая женщина, я жена, я забыла все давно, честное слово, забыла. А тут стоит, улыбается, а у меня эта гадость, и мне страшно, и… — она поискала слово и нашла самое честное: — … и обидно стало так. За всю жизнь разом. За то, что у него все хорошо, а мне приходится заниматься вот таким…

— Опишите в подробностях, что именно вы сделали.

— Володя мне когда-то показывал, как она работает, еще когда я не знала, что это запрещенная вещь. Держишь при себе, слегка перебираешь зубцы, смотришь человеку в глаза и говоришь, что сделать. Я даже будто не решала ничего. Оно само сказалось. Я вынула руку с гребнем, подала ему, посмотрела в глаза и говорю: возьми, Степа, положи во внутренний карман и забудь. Он взял. Положил. Лицо на секунду стало пустое, потом опять заулыбался, попрощался и пошел. А я стояла и думала: вот и все, пусть теперь он поносит, пусть найдет, пусть ему будет хоть какая-то сложность, а не мне… — Она подняла глаза на Маргариту Захаровну и договорила уже ей, только ей: — Я думала, он ее выбросит. Богом клянусь, я про обыск у вас знать не знала, я про все это только сейчас услышала. Я хотела просто доставить ему немного проблем. Просто сделать неудобно, понимаете? А сделала… вот это.

Маргарита Захаровна сидела неподвижно, стиснув полотенце. Она задышала чаще, пальцы смяли полотенце в жгут, и на шее у нее проступило красное пятно:

— Из-за того, что он вам улыбнулся. Два месяца в тюрьме сидит.

— Да, — сказала Екатерина Андреевна. Она не заплакала, хотя была в шаге, я видел. Она сделала то, что труднее слез: выпрямилась и осталась сидеть прямо. — Мне не будет прощения, я знаю. Господин детектив, я подтверждаю, что все, что сказала, чистая правда, сказанная в трезвом уме и памяти без малейшего принуждения. Едемте, куда положено. Только можно я сперва… — она повернулась к Маргарите Захаровне и медленно, трудно, наклонила голову. — Простите меня.

Маргарита Захаровна смотрела на нее долго. Полотенце в ее руках разгладилось.

— Сейчас не прощу, — сказала она наконец. — Мне сперва мужа домой вернуть надо. Вот вернется, за один стол вас не посажу, перед ним извинитесь, и если он согласится, то и я зла держать не стану.

Жаров убрал «Эхо» и бляху, подал Екатерине накидку. Я остался сидеть за столом, напротив пустого стула, на котором лежал забытый ридикюль. Люба молча взяла его, подумала и вынесла на крыльцо, вслед.

[Ты как, милый?]

«Не знаю, Лада. Мы выиграли, очевидно, но на душе паршиво».

Жаров явился ко мне на следующий день.

— Оформили, — сказал он. — Признание запротоколировали, она все еще раз подтвердила. Держится, между прочим, достойно, без истерик. По Стрелецкому сегодня же выйдет постановление, возьмем к вечеру. С его прошлым и с ее показаниями срок он получит серьезный. Ложкина, думаю, освободят на этой неделе: с признанием дело против него рассыпается. Твоя работа закончена, Петр. Дальше моя канцелярия, тебе там делать нечего.

— Я и не лезу, свои дела есть. — Я подал ему руку. — Спасибо, Марк.

— Тебе спасибо, за наводку и участливость. — Он пожал руку крепко и коротко.

Степан Игнатьевич пришел в Лавку через две недели, ближе к вечеру. Я не сразу узнал его в вошедшем: колокольчик звякнул, и от двери шагнул прямой, гладко выбритый и аккуратно постриженный человек в свежей рубахе и уже без мешков под глазами, хотя худоба еще не ушла до конца. В руках он держал большую корзину, накрытую полотенцем, из-под которого пахло так, что у меня сами собой выступили слюнки.

— Освободили, — сказал он с порога вместо приветствия, первым и главным докладом. — Третьего дня. Дело прекращено, Петр Алексеевич.

— С возвращением, Степан Игнатьевич. — Я вышел из-за прилавка. — Как дома дела?

— Дома… — он поставил корзину на прилавок и постоял секунду. — Дома хорошо. Насколько я понял, тот детектив, Марк Жаров, подсуетился и нам выплатили компенсацию за судебную ошибку. Полностью всех затрат она не покрыла, но ресторан больше не под угрозой закрытия, что уже счастье. Рита третий день печет, как перед последним праздником в жизни, остановиться не может. Люба в свои рисовальные классы вернулась. Кот меня, стервец, два дня обнюхивал, признавать не хотел, тюрьмой, видно, пахло. Вчера признал, спал на мне. — Он широко улыбнулся, а потом сдернул с корзины полотенце. — Вот. Это не плата, не думайте, как отплатить вам я даже не знаю. Это Рита собрала: расстегаи, варенье то самое, утка. Она уже холодная, конечно, но с ней ничего не сделается, только вкуснее становится. И вот еще что. Мы с Ритой решили, и это не обсуждается: кормить вас с Варварой Дмитриевной мы будем бесплатно. Всю жизнь. Хоть каждый день ходите.

— Вот это отменяем сразу, — сказал я. — Бесплатно не надо, Степан Игнатьевич, и слушать не стану. Зачем нам вас объедать? Да и мне неловко будет есть шикарные блюда вашей супруги за бесплатно. Ну а если совесть требует непременно что-то с этим сделать… — я подумал, — хорошо. Пускай будет скидка.

— Девяносто процентов!

— Двадцать.

— Восемьдесят!

— Давайте в таком случае сразу сойдемся на пятидесяти и закроем вопрос.

— Идет, — он улыбнулся.

Мы ударили по рукам. Еще пару минут шел просто разговор на бытовые темы, а потом он начал собираться. Дел в ресторане явно еще было немало. У двери он обернулся:

— Рита велела передать: в четверг будут самые вкусные щи. Приходите.

Я кивнул.

Дожди свалились на Грозов на третьей неделе мая и зарядили без передышки. Набережная потемнела, вода в Тихом канале поднялась и шла у горбатого моста бурая, с крутящимся сором. Сема с утра сгонял скребком воду со ступенек, но к полудню махнул рукой: сверху лило быстрее, и всякий входящий все равно нес лужу в дом на сапогах.

Николай пришел ближе к вечеру. Колокольчик звякнул, он вошел, придержав дверь плечом, в дорожном пальто, забрызганном грязью до колен, и первым делом долго, тщательно вытирал сапоги о половик.

— Петр. Найдется полчаса?

— Для тебя найдется и час. Проходи, — ответил я.

Николай повесил пальто у двери, сел напротив меня, но не откинулся, а остался на краю стула.

— Дело такое. «Черный Лев» сливается с новогорадскими «Перевозками Кирова». Барон Роман Данилович Киров, слышали, может быть: возит товары на юг и в столицу. По обороту его фирма схожа с нашей, маршруты почти не пересекаются, так что от слияния все выиграют очень значительно и он первый предложил объединиться.

— Разумно. В чем тогда вопрос?

— В том, кто первый. Две конторы, два хозяина, а голова у дела должна быть одна. Я предлагал делить по направлениям, но Киров ответил, что двухголовой лошади им не нужно. — Николай помолчал. — Он азартный человек. Игрок. Он предложил пари. Кто победил — тот и у руля.

[Пари? На перевозочную империю. Широко живет барон.]

— Какое пари?

— Две недели сроку. Кто за это время приведет в общее дело контракт выгоднее, тот и первый. Второй входит младшим партнером, без обид и без пересмотра. Я согласился, потому что, если честно, даже младшим партнером быть куда выгоднее, но, разумеется, я тоже хочу быть главным.

— Еще раз, в чем вопрос?

— У тебя круг знакомств уже побольше моего будет. Может, знаешь, кому сейчас нужен перевозчик? Я не милостыню прошу, не подумай. Мне нужен заказчик, все по-честному.

Я думал недолго.

— Есть человек, — сказал я. — Маркиз Бобров, из Белоречья. Я у него закупаю артефакты для Лавки, но он и в целом занимается покупкой и продажей артефактов, в том числе импортом-экспортом, так что контракт с ним, даже частичный, скорее всего даст тебе победу.

Николай подался вперед.

— Ты сможешь меня представить?

— Могу даже больше. Сегодня же отпишу ему: отрекомендую и поручусь. Но учти: хотя Бобров человек свойский, обнимет и на «ты» перейдет через минуту, в деле у него нет друзей, и полагаться он будет не на мои теплые слова. Так что с тебя деловое предложение и его исполнение в лучшем виде.

— Предложение будет завтра. — Он поднялся, одернул сюртук и коротко наклонил голову. — Спасибо, Петр. Я такого не забуду.

— Ну, не чужие люди, — я улыбнулся. — К тому же пока что ничего не решено.

— Я верю в успех, — улыбнулся Николай в ответ. — Иначе бы просто позволил Кирову выиграть. Доброго дня. Пойду наводить справки и заниматься договором.

— Удачи, — кивнул я.

Колокольчик отзвенел. За окном Николай отвязал коня, заскочил в седло и пошел рысью по мокрой набережной, разбрызгивая лужи.

[Думаешь, у него все получится?]

«В Николае я не сомневаюсь, — ответил я. — Но я не могу не думать о том, что азартный игрок, ставящий на кон дело своей жизни, может оказаться не готовым к тому, чтобы играть честно».