Глава 5

[Смотри, милый, что получается. Гребень в кармане, а он не помнит, чтобы его туда клал. Все вы, люди, думаете в одну сторону: подбросили. А есть вторая сторона, похуже. Вещь могли применить против него самого.]

«Поясни».

[Артефакты внушения не всесильны, у них есть предел, и предел этот проходит по человеческому «я». Заставить честного человека украсть нельзя: нутро воспротивится, внушение сломается. А вот нейтральное действие, которое само по себе ничего не значит, внушить можно кому угодно. Взять предмет. Положить в карман. Забыть об этом. Для совести тут нет зацепки, совесть молчит, и внушение проходит, как нож в масло. Понимаешь? Ему не подбрасывали. Ему, возможно, дали в руки, и он сам положил гребень себе в пальто, а миг этот у него был стерт.]

«Значит, не докажешь».

[Наоборот, докажешь. Воздействие на сознание оставляет след в энергетике человека. Грубый или тонкий, смотря по силе, но след. И вот что важно: если воспоминание заблокировано, блок этот держит след живым месяцами, потому что блок работает до сих пор, каждый день. Вернуть ему память не обещаю, это как склеить разбитое, не всегда выходит. Но установить сам факт влияния можно. Надень перстень, милый. Ты его не зря сегодня взял.]

Перстень лежал в жилетном кармане, где утром его ощупал дежурный. Я достал его и надел на палец. Степан поднял голову на движение.

Мир сдвинулся привычно и как всегда по-новому: поверх обычного зрения проступило второе, более тонкое, то, что перстень давал мне в любом месте, без монокля и без стен Лавки. Комната опроса в этом зрении все еще была мертва: голый камень без единого контура.

Зато Степан засветился. Всякий живой человек, даже не маг, в этом зрении светится, ровно и негромко. Потоки энергии шли по телу, как вода по руслам.

— Степан Игнатьевич, — сказал я, — посидите минуту неподвижно и позвольте мне на вас посмотреть. Не пугайтесь, это не больно. Я проверяю одну догадку.

— Смотрите, — сказал он покорно. — На меня тут два месяца все смотрят.

Я посмотрел, настолько пристально, насколько смог, и довольно быстро увидел. У головы, чуть выше правого виска, потоки шли неправильно.

Здоровое течение огибало этот участок, а в середине держалось туго стянутое, чужое по рисунку уплотнение. Передо мной была аккуратная, почти инженерная перетяжка.

Нитей в ней было немного, пять или шесть, но каждая уходила концами в здоровую ткань потока. Я видел такие швы на артефактах, когда один мастер грубо правит работу другого. На живом человеке я видел такое впервые, и от этого зрелища у меня по спине прошел холод, не имевший отношения к казенным стенам.

«Вижу. Узел у правого виска».

[Если он не подвергался каким-то еще воздействиям, это то самое. Блок на воспоминании. Милый, это уже не догадка. На этого человека воздействовали. Запомни рисунок как следует.]

«Запомнил. Это можно предъявить?»

[Вполне. След объективен: его увидит любой маг приличного ранга, их для судебных освидетельствований вполне могут привлечь. Пусть адвокат требует экспертизы энергетики. Найдут то же, что нашел ты.]

Я снял перстень и посмотрел на Степана обычными глазами. Он сидел смирно, сложив руки.

— Степан Игнатьевич, у меня две новости. Первая: на вас было совершено воздействие. Магическое, на сознание. След до сих пор при вас, вот здесь, — я коснулся своего виска. — Ваш адвокат сможет заказать экспертизу и когда узел найдут, будет по крайней мере подтверждено, что имело место внушение.

Он смотрел на меня, приоткрыв рот.

— Воздействие… На меня? Когда?

— Этого вы и не можете помнить. Вам, по всей видимости, внушили одно простое действие: взять гребень и положить в карман. А сам этот миг заперли в памяти.

Он медленно поднес ладонь к правому виску, не касаясь, подержал ее так и опустил.

— Так вот почему я не помню, — сказал он тихо. — А я думал, с ума схожу. Я ведь, знаете, ночами перебирал тот день по минутам, весь, от подъема. И в одном месте у меня как бельмо: помню, что шел по Скорняжной, помню, что пришел в ресторан, а серединка смазана. Помню, как из банка вышел, квитанцию в бумажник убирал, помню даже, что у скорняка в витрине лисьи шкурки перевешивали. Помню, как к себе пришел и Любе сказал про поставку. А между банком и шкурками кусок смазанный, минут на пять. Я это следователю не говорил. Побоялся: скажет, придумываю.

— Без экспертизы это звучало бы как выдумка или незначительный момент, но вместе с ней может качнуть чаши весов в вашу пользу. Но теперь вторая новость, и она хуже. Сам по себе след вашей невиновности все еще не доказывает. Следствие скажет: воздействие было, а гребень все равно ваш; или скажет: сообщник поработал. Тут нужно что-то еще.

[Спроси про гребень. Пусть опишет подробно, до последнего цветочка. Есть у меня одна мысль, хочу ее проверить.]

«Зачем?»

[Обычные артефакты могут иметь множество вариаций внешнего вида, но запрещенные, особенно те, что воздействуют на разум или жизнь — другое дело. Из-за сложности контуров их внешний вид часто очень конкретен и его нельзя менять, чтобы не испортить свойства. Так что есть немаленький шанс, что я смогу узнать этот гребень просто по описанию.]

— Гребень, — сказал я. — Вы говорили, что видели его, когда стражник вынул его из пальто. И следователь, полагаю, предъявлял вам его на допросах.

— Предъявлял. Четыре раза. Клал на стол и спрашивал: узнаете? Первые два раза в опечатанном мешочке показывал, сквозь стекло, а потом уже так, на столе, в перчатке брал. Я его теперь до смерти не забуду, во сне вижу.

— Опишите. Подробно, как для художника.

Степан прикрыл глаза.

— Деревянный. Дерево темное, вишневое, что ли, от времени почти коричневое, отполированное, как бывает у вещей, которые долго носили при себе. Женский, небольшой, в ладонь. Ручки отдельной нет: цельная пластина, за нее и держат, верх широкий, книзу зубья. Зубьев… — он пошевелил пальцами, считая по памяти, — семнадцать. Я считал, на четвертом допросе, от тоски. И по верху, по хребту, резьба: цветочки мелкие, вроде незабудок, пять лепестков каждый, идут цепочкой, один за другим, семь штук. А посередине цепочки, между четвертым и пятым цветком, зернышко янтаря, маленькое, с просяное зерно. Все вроде.

Лавка молчала секунды три. Для нее это была долгая пауза.

[Семнадцать зубьев, семь незабудок, янтарное зерно посередине. Милый, я знаю эту вещь. Называется «Фатальное обаяние». Работа старая, таких гребней было сделано немного, и слава у них была дурная всегда. Внушение, подталкивание, гипноз, все как в экспертизе. Но есть у этой породы одно свойство, которое в экспертизу не попало и попасть не могло, потому что по контурам его не прочтешь. «Фатальное обаяние» действует только на противоположный пол. В руках мужчины оно берет женщин. В руках женщины мужчин.]

Я сидел очень ровно, чтобы лицом не выдать, что внутри у меня все пришло в движение.

«Уверена?»

[Уверена. Свойство редкое и почти никому не ведомое: эксперты из отдела МОЛОТа читают контуры, честь им и хвала, но испытывать запрещенный артефакт на живых людях они не станут, а по структуре половая избирательность не видна. Знают об этом единицы. Возможно, даже тот, кто этим гребнем пользовался, не знал.]

«Тогда… — я задумался. — Выходит два вывода. Первый: Степану этот гребень без пользы. Расплачивается за столом куда чаще мужчина. Управляющему, который якобы дурманит гостей ради выручки, нужен инструмент против мужчин, а не против женщин. Держать его Степану не просто рискованно, а бессмысленно».

[Первый вывод принят. Косвенный, но присяжным вполне может зайти, если адвокат правильно все обернет. Говори второй.]

«Второй: воздействие на самого Степана. Гребнем на него могла подействовать только женщина».

[Только женщина, милый. И заметь: не издали. Такие вещи работают вблизи, на разговоре, глаза в глаза.]

Я открыл глаза на Степана. Он ждал, не торопя меня.

— Степан Игнатьевич. Вернемся в тот день, к смазанной серединке. Вы шли по Скорняжной. Куда и откуда?

— Из банка. Утром я взнос отнес, по ссуде, у нас пятнадцатого числа платеж. Пятнадцатое и было, я потому день так твердо помню. Из банка вышел и пошел к себе, пешком, там ходу двадцать минут.

— По дороге вы с кем-нибудь говорили? Остановился ли кто-нибудь рядом? Меня интересуют женщины. Любая женщина, которая в то утро подошла к вам близко. Знакомая, незнакомая, нищенка, торговка, барыня, все равно.

Он думал, наморщив лоб и шевеля губами, и проходил свою Скорняжную шаг за шагом. Потом лицо его переменилось.

— Была, — сказал он. — Как же я… Да нет, глупость, не может быть. Знакомую я встретил. Школьную еще, Катю Моденскую. Идет навстречу, я ее сто лет не видел, а узнал сразу, она мало переменилась. Постояли минуты три, ну как постояли: здравствуй, сколько лет, как жизнь. Она спросила, все ли я при ресторане, я спросил, как она. Замужем, говорит, поздно вышла, муж по антикварной части. Руки мы друг другу не подавали, на улице мороз был, у нее обе руки в муфте были… — он говорил все медленнее, и я видел, как за его лбом идет работа. — Постойте. Постойте-ка. А ведь это оно и есть. Смазанный кусок. Я помню, как мы поздоровались, помню про мужа-антиквара… а как разошлись, не помню. Хоть режьте. Не помню, как мы попрощались. Дальше сразу шкурки эти лисьи, а потом я уже у себя. — Он поднял на меня глаза, и в них стоял испуг задним числом: он понял, где именно с ним это сделали. — Петр Алексеевич. Вы же не думаете, что Катя…

— Я пока вообще не думаю. А вы, прошу вас, не начинайте ее ни винить, ни выгораживать: и то и другое сейчас помешает вам вспоминать точно. Фамилия ее по мужу?

— Не знаю. Не назвала, а я не спросил, к чему мне. Моденская она для меня, как в классе была.

— Какая школа, какой год выпуска?

— Третье городское училище, что на Покровской. Выпуск… — он посчитал. — Семидесятого года.

Дверь приоткрылась на ширину сивого уса.

— Время, господин консультант.

— Иду. — Я встал, убрал книжечку, куда легли училище, год и девичья фамилия. — Степан Игнатьевич, последнее. Адвокату скажите про экспертизу энергетики, слово в слово: след стороннего воздействия на сознание, освидетельствование лицензированным магом. Про наш с вами разговор о гребне и о знакомой не говорите пока никому, включая адвоката и Маргариту Захаровну.

— Понял. — Он тоже поднялся, и впервые за встречу спина у него разогнулась почти до прежней, дагерротипной стати. — Петр Алексеевич. Я не буду обольщаться, вы не думайте. Но я сегодня первый раз за два месяца буду спать. Спасибо вам за это.

Уличный воздух после карболки показался мне чистым. Я стоял на крыльце следственной и смотрел, как по Валу тянутся ломовые подводы с дровами.

«Женщина встречает одноклассника на улице в то самое утро, когда у него в пальто находят гребень».

[Совпадение? Не думаю!]

«Запомнила? Я на тебя плохо влияю…»

К Жарову я поехал прямо с Вала, пока след разговора был свеж. Изложил ему все по порядку: смазанный кусок памяти, след воздействия у виска, приметы гребня и то, что гребень этой породы зовется «Фатальное обаяние» и работает только при воздействии на противоположный пол. Про Катю Моденскую, третье городское училище на Покровской и выпуск семидесятого года он записал отдельной строкой и подчеркнул.

— Откуда сведения про избирательность? — спросил он, не поднимая головы. — В нашем экспертном заключении этого нет.

— Из источника, которому я верю больше, чем экспертному заключению. Старые артефакты это его ремесло. Проверить просто: пусть твои спецы возьмут гребень и подействуют им на мужчину. Хоть друг на друга. Результат скажет сам за себя.

— На людях мы запрещенные вещи не испытываем, таков порядок. — Он подумал. — Но для суда сгодится и обратное испытание, на замерах: подать через гребень импульс на мужской образец ауры и на женский, сравнить отклик. Это наши умеют. Ладно. След воздействия, избирательность, одноклассница. Дай мне пару дней.

Пришел он через три, вечером, к закрытию, и по тому, как он снял шапку еще на пороге и пригладил ладонью стриженый затылок, я понял, что улов есть.

— Значит, докладываю. Первое: ты прав насчет гребня. Замеры сделали вчера, отклик на мужской образец нулевой, на женский полный. Эксперт наш, старик Пахомов, ходит потрясенный: о половой настройке не слышал ни разу в жизни. Заключение уже подшито к делу, копия у адвоката Ложкина, и адвокат твоего Ложкина с утра подал прошение об изменении меры: улика, которой обвиняемый не мог пользоваться нормально по назначению, плюс требование экспертизы энергетики. Скворцов кряхтит, но крыть ему нечем, думаю, через неделю твой ресторанщик выйдет под залог. Это хорошая новость. Дальше интереснее.

— Екатерина, — догадался я.

— Екатерина. Нашли по училищу, там архив в порядке. Моденская Екатерина Андреевна, выпуск тысяча триста семидесятого, все сходится. Замуж вышла восемь лет назад. Фамилия по мужу Стрелецкая. А теперь держись за прилавок: муж ее, Владимир Стрелецкий, антиквар с лавкой на Гончарной, у нашей конторы старый знакомый. Двенадцать лет назад проходил по делу о сбыте запрещенных артефактов. До суда не дошло, свидетель уехал, товар не нашли, но из наших списков он с тех пор не выходил. По таким спискам мы ходим с плановыми проверками: поисковые артефакты, обыск, все чин чином. Мощную запрещенку они чуют хорошо, она энергии жрет больше бытовой, не спрячешь.

— И проверка была в тот день, когда Екатерина встретила Ложкина.

— Ты схватываешь на лету. В тот самый день. Плановый обход по старому списку, четыре адреса, Стрелецкий в том числе. У него не нашли ничего. Чисто, как в аптеке.

— Адреса проверок держатся в тайне?

— До последнего часа. Чтобы не готовились. Но Стрелецкий вполне мог заручиться связями, в МОЛОТе все-таки тоже люди служат. Кто-то вполне мог шепнуть. — Он побарабанил пальцами по прилавку. — Теперь смотри, как складывается. Утром пятнадцатого Стрелецкому сообщают: сегодня придут. Дома у него гребень, за один этот гребень ему при его прошлом обвинении впаяют по верхней планке. Вынести надо немедленно, самому нельзя: за ним могут уже смотреть. Он дает вещь жене. Унеси, спрячь, выброси, что угодно, только чтобы духу в доме не было. Жена идет с гребнем, ни жива ни мертва. И навстречу ей выходит Степан Ложкин.

— Одноклассник.

— Не просто одноклассник. Мой человек разыскал их классную даму, она жива, на покое, но память ясная. Говорит: Катенька Моденская все семь лет по Ложкину сохла. А Ложкин, добрая душа, не замечал в упор, а после училища почти сразу посватался к Маргарите, нынешней жене. На свадьбу он звал всех одноклассников, но Моденская на свадьбу не пришла, и из города потом почти сразу уехала. Вернулась восемь лет назад и почти сразу вышла за Стрельцова, вроде как они в Белоречье познакомились, когда он там по своим делам был.

Лавка у меня над головой еле слышно скрипнула балкой.

[Обиду затаила, похоже, и, получив возможность, решила отомстить.]

— Итого, — Жаров загнул палец, — вещь, влияющая на разум, оказывается у женщины. Навстречу человек, из-за которого у нее полжизни наперекосяк, и который улыбается ей, как ни в чем не бывало. Порыв. Пять минут, стертых у него из памяти. У нее дома пусто, проверка проходит гладко, муж чист. А по совпадению на ресторан в этот день бытовая кляуза, таких по трактирам десяток в месяц пишут, к Ложкину приходит стража и находит гребень. Этого она предвидеть не могла. Никто не мог.

— Теория закрывает все, — сказал я. — Каждую деталь. Вот только…

— Ага. Стоит ноль. — Жаров откинулся на стуле и азарт в его лице потух до рабочей злости. — На гребне чужих следов нет, два месяца прошло, он через десяток рук и хранилище прошел. Классная дама дает мотив тридцатилетней давности, суд на такое пожмет плечами. Свидетелей встречи на Скорняжной не найдешь, разумеется. Стрелецкий на допросе будет улыбаться и сочувствовать: какой гребень, господа? Остается одно.

— Признание.

— Признание Екатерины Стрелецкой. Добровольное, запротоколированное. Нам нужна реальная улика. — Он посмотрел на меня. — И вот тут, Петя, кончается моя епархия и начинается наша общая. Давить на нее по-казенному бесполезно: вызову на допрос, она замкнется, муж наймет адвоката, и все. Думать надо иначе.

Мы перебрались в кабинет. Я зажег вторую лампу, поставил чайник на плитку, и Жаров, оглядев верстак, устроился напротив, положив перед собой чистый лист и карандаш.

— Стрелецкого отставляем сразу, — сказал он. — Я его допросный лист двенадцатилетней давности перечитал. Тертый калач. Такого не расколешь, такого можно только поймать за руку. Идти надо через нее.

— И начинать с простого вопроса: что она сейчас знает? — Я налил ему чаю, себе тоже. — Дело Ложкина в газеты не попало, мелкое для них. Круги общения у них разные, общих знакомых, скорее всего, нет. Она отдала гребень и, я почти уверен, в тот же вечер постаралась об этом забыть. Для нее это выглядит так: избавилась от опасной вещи, всучила старому знакомому, тот повертит, выбросит, делу конец. Даже если она предполагает у него какие-то проблемы, раз уж артефакт запрещенный, о том, что его из-за него могли посадить, она вряд ли задумывалась. И тем более не знает о том, что он два месяца в камере и что семья его идет ко дну.

— Согласен. И что нам это дает?

— Дает рычаг давления. Либо она узнает и, тем не менее, останется спокойной, тогда перед нами дрянь, и работать с ней надо как с дрянью, в долгую, через мужа и улики. Либо она узнает, и ее возьмет стыд. Месть-местью, но порыв это не расчет. Человек, способный на злой порыв, вполне может быть способен и на раскаяние, это две стороны одной монеты. Она не готовилась, не выбирала жертву, не заметала следы. Она сделала гадость за три минуты и убежала от нее.

— Значит, совесть. — Жаров повертел карандаш. — Но совесть — материя не процессуальная. К протоколу ее не подошьешь. Чтобы совесть заговорила, ей мало узнать. Ей надо увидеть. Живого человека, которому она сломала жизнь…

— … надо посадить напротив, — договорил я, и мы посмотрели друг на друга. — Ресторан.

— Ресторан, — кивнул он. — Ее привести туда. Хозяйку усадить за стол. Это жестоко, конечно…

— Жестоко. Но жестокость сама по себе тоже ничего не даст. Загнанный в угол человек не кается, а огрызается. — Ей нужен выход. Дверь, в которую можно выйти, признавшись.

— Это я могу обеспечить. Артефакт принадлежал Стрелецкому, если все-таки принадлежал. Она вещь не покупала, не хранила в понимании закона, она ее переносила по приказу мужа. Если она дает добровольное признание до того, как ей будет предъявлено хоть что-нибудь, я вправе провести ее по делу как невольную участницу и свидетельницу. Обвинение будет мужу, ей нет.

— А если она признается, а ты потом не сможешь удержать это обещание?

— Смогу, — сказал он лениво. — Это моя епархия, и я в ней хозяин.

— Тогда собираем сцену. — Я отодвинул чашку. — Первое: как она там окажется…