Глава 2

Три строки я прочитал еще раз, сложил лист по старому сгибу и убрал его в нагрудный карман, рядом с портсигаром.

[Это он, милый. Рука его.]

«Я тоже узнал».

Зал после клиента с пером опустел: полдень, солнце в верхних окнах. Варя за соседним прилавком сложила ярлыки в ящик и оставила его открытым.

— От кого? — спросила она.

— От Покровителя. Помнишь, я рассказывал?

— Помню. Это заказ?

— Нет. Ему нужна помощь.

— Какая?

— Не написал. Написал адрес и «как можно скорее».

Варя перевела взгляд с моего кармана на меня.

— И ты поедешь?

— Поеду.

[Милый, а если это ловушка? Я обязана спросить. Три письма, и во всех трех он был вежливый и ужасно занудный, а тут вот это. Я не знаю, что думать.]

Об этом я думал тоже. Но человек, приславший мне две работы, выполнимые в Грозове только моими руками, и оба раза заплативший тем, чего нельзя купить, был осведомлен обо мне лучше любого за пределами этих стен. Захоти он мне зла, ему хватило бы одного письма в МОЛОТ.

Ловушку я не исключал. Но считал ее маловероятной, а «как можно скорее» стояло в письме черным по кремовому.

— Один? — спросила Варя.

— С Асей и Семой.

— Хорошо, — сказала она и закрыла наконец ящик. — Тогда я спокойна. Зал на мне.

[Ася в саду, Сема на складе. Позвать?]

— Позови.

Ася пришла из сада с землей на пальцах и с ножницами в руке, Сема со склада, в фартуке. Письмо я дал Асе. Сема прочитал через ее плечо.

— Обводная, четырнадцать, — сказала Ася. — Это за угольными складами.

— Когда ехать? — спросил Сема.

— Сейчас. Что там, я не знаю, так что готовьтесь к худшему.

— Огонь всегда со мной, — сказала Ася и раскрыла ладонь. Сине-зеленый огонек над ней вспыхнул и погас.

Сема проверил кругляш на шнурке под рубахой, Ася тронула брошь на вороте. Портсигар с мотыльком уже был в кармане, на всякий случай.

Извозчика взяли на углу набережной. Ехали через весь город: за последними каменными домами улицы пошли ниже, потом пошли заборы, потом угольные склады, черные горы за дощатыми стенами, серая пыль на листьях, воз с углем навстречу. Обводная начиналась там, где кончалась мостовая.

Перстень я надел в дороге, вынув из жилетного кармана.

Ехать одному, как, наверное, хотел бы он, я не собирался. Человеку в беде деликатность ни к чему. Ему пригодятся руки Семы и огонь Аси.

При этом спасти его мы были обязаны. Если его убьют, вместе с ним может уйти то, чего мне никто больше не скажет. Не про Грани, не про Чернильницу: про то, чего я про собственный дом до сих пор не знаю.

Номер четырнадцать был последним на улице: низкий длинный склад с просевшим коньком, серые доски крыши, ворота во двор на одной петле, за ними колея и крапива по обе стороны. Извозчик остановился, не въезжая.

— Ждать? — спросил он.

— Ждать. За время заплачу.

Дверь склада была одна, широкая, на висячем замке. Сема взялся за дужку и подергал: замок не поддался.

— Колдовать? — спросила Ася. — Я снаружи могу, тихо.

— Не надо. Сема.

Сема взялся второй раз, уже двумя руками, и потянул на себя. Петля вышла из дерева вместе с шурупами. Замок повис на дужке у него в кулаке. Он оглядел его и положил у порога.

Внутри было темно. Окна заколочены, свет только полосами из щелей, запах угля и сырой соломы, под ногами доски. Ася зажгла огонь над ладонью и подняла руку; синий свет прошел по стенам до задней стены и не дошел до углов.

Перстень показывал пустоту.

— Пусто, — сказал я. — Живых нет.

— Мертвых?

— Тоже, вроде.

Разошлись: Сема вдоль левой стены, Ася с огнем посередине, я справа. Пустые полки, бочка без дна, гнилая солома, лестница на чердак без половины ступенек.

Стул нашла Ася: один, посреди задней части, лицом к двери, веревки на ножках и на спинке. Она поднесла огонь ближе.

Веревки были обрезаны, не развязаны. Концы свежие, ворс не успел слежаться. Там, где они терлись о дерево, оно было вытерто до светлого. На полу перед стулом, чуть правее, темнели капли. Немного, десятка полтора, и одна полоса, где кто-то наступил.

— Держали связанного, — сказала Ася. — И не час. Возможно, били и пытали.

— Почему не час?

— Дерево. Он ерзал долго, стул не новый, но такую полосу за час не натрешь.

— Кровь свежая, — сказал Сема. — Вчерашняя бы почернела.

Он присел у капель на корточки, не касаясь их. Ася светила ему сверху. Я обошел стул кругом. Развязывать не стали: торопились. Стул после себя не убрали: возвращаться сюда не собирались.

По крови выходило несколько часов, не сутки. Пока мы читали письмо и ехали, он еще был здесь, или его выводили за дверь.

Воздух вокруг стула нес ману. Редкую, уже расходящуюся, ее хватило бы на час, а потом ее не нашел бы никто. Чья, я не разобрал.

— Ася. Здесь мана. Слабая. Посмотри своим.

Ася повела ладонью над стулом, не касаясь.

— Есть, — сказала она. — Не наше. Что-то было включено рядом.

Сема поднял голову от капель.

— Или его пытали артефактом.

Вышли во двор. Я пошел от двери к воротам по колее. Две узкие колеи, к выезду глубже: отсюда карета уходила уже с грузом. В пыли под перекладиной отпечаток обода с трещиной.

[Колея узкая, городская. Ушла отсюда, не пришла: у ворот след глубже, чем у двери.]

«Ага».

— Он знал, что его сюда привезут, — сказала Ася. — Раз написал адрес.

— Письмо опоздало. Мы тоже.

— Искать карету? — спросил Сема.

— Да какой там. И я не сыщик и не герой. Карету найдет стража.

Сема провел взглядом по колее до дороги и обратно.

Ася обернулась от ворот.

— Стража? Ты зовешь стражу туда, куда тебя позвали с «никому ни слова»?

— Зову.

— Он же просил.

— Он просил меня. Стража будет искать карету, а не его письмо. Про письмо им незачем знать.

— Они спросят, зачем мы сюда пришли.

— Ответим.

Ася подошла и встала передо мной.

— Ты понимаешь, что если его увезли те, кто может увезти такого, как он, то стража может оказаться с ними заодно?

— Понимаю. Поэтому стража получит стул и кровь, а Жаров получит письмо.

Она отошла, кивнув.

Ася была права: стража могла быть в доле. Но наряд, который ищет карету по заявлению кавалера, оставляет бумаги. Если его увезли и это почему-то важно, кому-то, возможно, придется вычеркивать мое заявление из протокола, и это уже след. Да и в целом лучше не одна голова и не три, а тридцать три.

Адрес заранее был известен двоим: ему и тем, кто его вез. Написал письмо он. Значит, о месте он узнал раньше, чем его сюда привезли, и успел написать, и успел отдать. Люди, которые дают связанному человеку время на письмо, либо очень уверены в себе, либо этого письма не видели.

Жетон Жарова я достал из жилетного кармана и сжал в кулаке до щелчка.

— Сема. Давай за стражей.

Сема ушел бегом, пригнув голову под воротами.

Ждали во дворе. Ася села на бревно у забора, в тени от склада, Сема, вернувшись, встал у ворот лицом к улице. Извозчик задремал на козлах за воротами.

— Замок, — сказал Сема, не оборачиваясь. — Они посмотрят на петлю и увидят, что ее вырвали.

— Мы подошли, дверь настежь, замок в крапиве. Повтори.

— Подошли, дверь настежь, замок в крапиве.

— А что мы здесь делали? — спросила Ася с бревна.

— Гуляли.

— Втроем. За угольными складами?

— Мы свободные люди, гуляем где хотим.

— А зачем зашли?

— Пустой склад, дверь настежь. Любой бы зашел.

— Любой бы не зашел, — сказал Сема.

— Значит, я не любой.

Наряд пришел пешком, со стороны складов: старший, немолодой, с книжкой на ремешке через плечо, и двое рядовых с лампой. Он остановился в воротах, оглядел двор, бревно, извозчика, меня.

— Кто вызывал?

— Я. Воронов, Лавка чудес, Тихий канал.

— Кавалер Воронов?

— Он самый.

Старший убрал руку с ремешка книжки и снял фуражку. Потом надел обратно.

— Что здесь?

— Шли мимо. Дверь настежь, замок валяется. Зашли. В глубине стул, на нем веревки, на полу кровь.

— Шли мимо куда?

— Гуляли.

— Здесь?

— Здесь тихо.

Он раскрыл книжку и записал.

— Внутрь заходили?

— Заходили. Ничего не трогали.

— Смотрели зачем?

— Привычка. Я занимаюсь частной практикой особого рода.

— Кто еще заходил на склад?

— Только я и мои люди. Ася, Семен.

Он записал и это, не поднимая глаз на Асю и Сему.

— Ждите здесь. Внутрь пока не ходить.

Рядовые вошли. Через минуту изнутри донеслось короткое ругательство и «старшой, тут точно кровь».

Внутрь ушел и старший. Через дверь доносились его шаги и вопрос второму, где лампа. В книжку, пока он писал, я успел заглянуть: три слова, кавалер, гуляли, стул. Остальное ему предстояло додумывать самому, и охоты к этому у него не было.

Оснований возиться с моим заявлением у стражи было немного: пустой склад, стул, кровь без тела, кавалер, который гулял. Заниматься им предстояло все равно. Кавалер в протоколе остается кавалером, и на пьяных такое заявление не спишешь.

Жаров приехал на извозчике, один, в штатском, и сошел раньше, чем тот остановился. Пиджак застегнут на все пуговицы. Вопросов он не задал. Оглядел двор и пошел к двери склада, откуда как раз выходил старший с книжкой.

— Жаров, МОЛОТ. Вы старший?

— Я.

— Мне сообщили об артефактном следе. Дело беру под кураторство МОЛОТа. Господин Воронов при мне консультант, осмотр внутри по моему ведомству. Свет есть?

— Одна лампа.

— Мало. Найдите еще. Хотя бы у соседей.

Спорить он не стал. Послал второго рядового к складам за лампами и вернулся к своей книжке.

За кавалером был МОЛОТ, а МОЛОТ для городской стражи весил больше князя: с князем они не встречались, а с МОЛОТом предпочитали не ссориться. Старший записал бы и лужу во дворе, укажи я на нее.

Мы с Жаровым отошли к воротам. Сема отодвинулся, давая место, Ася осталась на бревне.

Я достал письмо и отдал ему. Он прочитал, не разворачивая до конца, потом развернул, перечитал. Я в двух словах рассказал о том, кто такой Покровитель.

— Сколько он тебе заплатил?

— Он платил не деньгами, а тем, что знал о Лавке. И, уверен, он знает еще.

— Что знает?

— То, что мне очень нужно. Если его убьют, я этого не узнаю никогда. Так что я хочу его найти.

— Без доказательств, что здесь применяли артефакт, я в это дело напрямую не войду. Это не мое ведомство, и стража меня вежливо попросит, когда разберется, что к чему. Но наблюдателем, куратором, могу остаться.

— Мне хватит.

— Не зарекайся. Но пока так. Что за след маны?

— У стула. Слабый совсем. Через час его не будет.

— Получится взять след твоим мотыльком?

— Нет, это просто пятно маны, оно никуда не ведет. Не будешь против, если я там похожу осмотрюсь?

— Конечно, ты ведь консультант. Только ничего не трогай просто так и не зли стражу без повода.

Ламп нашлось три. Одну поставили на бочку у стула, две на полки по стенам, и склад стал виден плюс-минус весь: доски пола в пятнах, солома по углам, кровь при свете, что была темнее, чем при огне Аси.

Жаров встал в дверях рядом со старшим и его книжкой; рядовые еще возились вокруг стула. Ася и Сема ждали во дворе.

Я отдал ману. Она пошла из груди в ладони и дальше, за пальцы, на полметра вокруг, и в этих полуметрах Лавка была как дома.

[Ой. Грязь какая. Пойдем, милый, я поведу. Давай сначала к стулу.]

Я подошел к стулу и положил руку на спинку.

[Резали одним ножом. Три раза, быстро, снизу вверх. Нож короткий.]

— Еще что-то? — сказал я тихо.

[Кровь одна, одного человека. И мана его… Милый, это обычный человек, но на нем обычно висело очень много артефактов. Почти как на Навском, хотя я и не уверена в их назначении.]

Пошли по стенам. Полки, бочка, солома, лестница; Лавка вела меня от предмета к предмету, каждый изучала и на каждом говорила «нет».

У задней стены, перед грудой строительного мусора, кирпич, доски, два мешка с окаменевшей известью, я остановился почти в последнюю очередь, и неожиданно понял, что отсюда четко видно стул, хотя лампы до сюда особо не добивали, и стража сюда пока явно не заглядывала.

[Стой. Стой, милый. Там, за досками. Маленькое. Теплое. Артефакт, и очень необычный.]

Я оглянулся на вход. Старший писал, Жаров читал у него из-за спины, рядовые начали осматривать двор, где Сема о чем-то говорил с извозчиком.

Я потянул. Из щели между кирпичом и доской вышло что-то легкое и пошло по воздуху ко мне. Я поймал его в ладонь.

Записная книжка. Крошечная, с брелок для ключей, в кожаном переплете с застежкой, на колечке. Такие в моем прошлом мире продавали в лавках на вокзале за копейки, чтобы носить на связке с ключами.

В полуметре Лавки вещь была для меня прозрачна и без раскрытия. Артефакт, и не дешевый. Страниц в ней было больше, чем казалось: насколько больше, я не сосчитал, счет уходил за сотню и дальше.

Каждый лист было тоньше папиросной бумаги, но на разрыв держал крепче холста. Листы соединял не шов ниткой, а шов из контуров, и по нему вещь можно было развернуть, если знать как.

В карман. Если внутри пусто, отдам следствию через Жарова, и никто не спросит, когда я ее нашел.

Если внутри то, из-за чего пишут «жизни и смерти», то это оно и есть: человек, которого вяжут к стулу, выбрасывает за доски то, что нельзя отдавать тем, кто вяжет.

Я дошел до конца стены, вернулся к стулу с другой стороны, заглянул под лестницу. Ничего. Лавка молчала, потом сказала «все».

— Все, — сказал я, вернувшись к Жарову. — След у стула есть, улик нет. А через час не будет и следа.

— Зафиксировано, — сказал он. — Со слов консультанта.

Старший записал.

— Я еду в Лавку, — сказал я. — Ася и Сема со мной.

— Езжай.

— Когда закончишь, приезжай в гости.

— Что? — он вздрогнул, посмотрел на меня.

— В гости.

— Хорошо. Вечером, — кивнул Жаров.

* * *

Дома я поднялся в кабинет, закрыл дверь и положил книжку на стол. Ася и Сема остались внизу с Варей: рассказывать про стул было кому.

[Ну! Давай. Давай, милый, я с самого склада жду, у меня все полки чешутся. Что это?]

— Сейчас узнаем.

Я расстегнул застежку. Внутри книжка выглядела обычной книжкой, разве что листочки будто бы не заканчивались, исписанные какими-то непонятными линиями и каракулями. Я взял ее двумя пальцами за корешок и посмотрел на шов.

Контуры сидели в самом переплете, мелкие, один в другом, и от них по кромке каждого листа шел след, как от иглы. Я тронул шов маной, легко, и почувствовал, где он подается.

— Лада. Видишь, где он открывается?

[Вижу. Но ты не тяни, милый, слишком сильно, дай ему самому.]

Я подал ману в шов и аккуратно разложил книжечку напополам со стороны корешка. Потом еще раз. И еще. И еще…

Когда движение кончилось, передо мной лежало несколько больших, почти альбомных листов, и под ними ничего не осталось от книжки, кроме колечка с застежкой.

Из любопытства я взял край одного из листов, согнул, разогнул, потянул в стороны, попытался надорвать: лист не порвался и даже не помялся.

Как это было сделано, я не разобрал, но это было сейчас не так важно.

Первый лист был чертежом. Короткий кортик, в трех проекциях: клинок, рукоять, гарда без украшений, длина лезвия по масштабу чуть больше ладони.

Второй лист был схемой: семь пунктов сверху вниз, у каждого поле справа, четыре поля с пометками, три пустых.

— Заготовка, — прочитал я. — Чтение образца. Перелив. Удержание. Контуры на оправу. Привязка. Активация.

Против второго пункта, под словом «образец», значилось: алмаз Диамантовых. Я перечитал строку.

[Диамантовых. Милый. Это которых?]

— Которые Романовы. Вот только никто, кроме членов Ложи, их так уже давным-давно не называет.

[Это значит…]

— Да. Покровитель не только связан с Лавкой, но и с Ложей, и с императорской семьей.

Третий, четвертый и пятый листы были схемами контуров. Сотни мелких контуров, разложенных по клинку и по рукояти, с нумерацией и со сносками, в довольно архаичной нотации. Мне удавалось читать без проблем только потому, что я читал работы Апостофина. Я проследил один контур от гарды до острия: работа была невероятно тонкой и изящной, и неуловимо что-то мне напоминала…

[Милый. Это Грань. Я знаю, как ты на меня посмотришь, но это Грань, я вижу по контурам. Только не в камне. В железе.]

— Грань нельзя сделать.

[По этой бумаге делают. И уже сделали наполовину. Смотри на второй лист, там же отмечено.]

Я вернулся ко второму листу. Заготовку кто-то нашел или добыл, а живую Грань прочитали по ней как образец. Дальше перелив и удержание, оба с пометкой о готовности.

Если эти записи не были просто бреднями, в чем я сильно сомневался, Покровитель участвовал в проекте по созданию искусственной Грани.