Глава 3

Кто делал перелив и удержание и где, на листе не значилось. Удержание без стабилизатора было невозможно, а стабилизатор он получил от меня в первый мой год здесь, и с тех пор я о нем не слышал.

— Алмаз, — сказал я. — Чтобы прочитать алмаз Диамантовых, к нему надо подойти. К нему подпускают при дворе. Не гостей.

[Так он из столицы?]

— Он оттуда, где стоит алмаз. Из столицы или из дворца. Отсюда и приглашения на бал Мендосы, и все остальное.

[И стабилизатор. И анализатор.]

— Оба артефакта нужны были для этой схемы: один держит, другой читает. Обе в Грозове мог сделать почти только я, потому что только у меня была Чернильница, которую он мне и предоставил. Круг замыкается.

[Про меня ему было известно раньше, чем он тебе написал. Иначе он выбрал бы кого-то другого. Собственно, он вроде как это и писал.]

— Помню.

Я перевернул второй лист и снова посмотрел на слово «образец».

Образец нужен был полноценный, с хозяином. Алмаз был в столице, за стенами дворца. А в Грозове, в лавке на Тихом канале, уже полтора года живет человек с изумрудом на пальце, с которым он вел переписку задолго до того, как изумруд проснулся. Не получится с алмазом, есть изумруд? Предполагал ли Покровитель, что я, а точнее это тело, окажется наследником Изумруда?

Я поделился этой мыслью с Лавкой.

[Ты у него был запасным. На всякий случай.]

— Возможно.

[Не «возможно». Я его никогда не любила, милый, ты знаешь, но теперь я его не люблю по-настоящему.]

— Возможно, но не стоит отказывать его в жертвенности даже некотором героизме. Он ведь выбросил бумаги за доски, когда его вязали. Он их не отдал.

[Потому что если бы отдал, его бы не увезли. Его бы там и оставили.]

— Тоже правда…

Три пункта оставались пустыми, не отмеченными. Контуры на клинок не были нанесены, к крови он не был не привязан и, наконец, не был активирован. Сейчас этот кортик, если он существовал, был просто острой железякой.

Где матрица для привязки, на листах не было указано. Что за активатор и где он, тоже. Два пункта из трех он либо сам не выяснил, либо держал не на бумаге. Но они в любом случае шли уже следом.

Тем, кто его увез, сейчас нужны были две вещи: эти листы и руки, которые нанесут по ним контуры. Листов у них не было. Рук, судя по тому, что я жив и сижу у себя в кабинете, тоже. Пока что.

Я сложил листы, влил ману, и они сложились обратно в книжку: постепенно сходились по швам в стопку, потом разделились, и стали той самой крошечной книжечкой с колечком и застежкой. Ее я убрал в ящик, в стол, под ключ.

[Ты ему покажешь? Жарову?]

— Покажу. Жаль, кое о чем придется умолчать.

* * *

Жаров пришел в девятом часу. Лавка была закрыта, дверь ему открыла Азалия: она как раз спускалась в зал за оставленными там очками и услышала стук.

— Марк, — сказала она. — Ты к нему или ко мне?

— К нему. Потом к тебе, возможно.

Она тронула лоб, сняла очки и повертела их в руках. Может быть социальные навыки у нее и были на уровне ребенка, но, кажется, ее тело само понимало, как выглядеть для мужчины наиболее соблазнительно.

— Иди. Я подожду, у меня бюллетень.

Марк гулко сглотнул и кивнул, обойдя Азалию и подойдя к прилавку. Я кивнул ему. Пиджак на нем был тот же, с утра, только теперь расстегнут, и под ним было видно ремень артефактного пояса.

В кабинете я выложил книжечку на стол, снова раскрыл в полный формат и развернул верхний лист к нему. Он подошел, не садясь, и стал смотреть: чертеж, потом схему, потом лист с контурами. На контурах задержался дольше всего.

— Что это? — спросил он наконец.

— Вещь, ради которой похищают. Я нашел это на складе, за досками, пока ты был у входа со старшим из стражи.

— А поподробнее?

— Не могу сказать.

Он поднял глаза от листа.

— Не можешь или не хочешь?

— Не могу. Я дал слово.

— Кому?

— Этого тоже не могу сказать.

— Но ты сам знаешь, что это?

— Не могу, Марк.

Жаров отошел к окну, постоял к нему лицом. Достал пачку, покрутил в пальцах, убрал в карман. Вернулся к столу.

— Хорошо. Мое дело похищение, не бумаги. Скажи то, что можешь.

— Вещь делается в семь приемов. Четыре сделаны, три нет. Следующий на очереди — контуры. Их надо нанести на заготовку. Работа невероятно сложная, раньше за подобным Покровитель обращался ко мне.

— Ты бы смог?

— Я бы сделал, да.

Жаров перечитал лист с контурами и поднял глаза на меня.

— Но тебя не тронули.

— Пока не тронули, по крайней мере. Но его увезли утром, если не ночью. У них было полдня. Если бы он назвал меня, за мной бы пришли раньше, чем я вернулся со склада. Это явно не простые люди.

— Значит, не назвал.

— Возможно, назвал другое имя. Честно говоря, я сомневаюсь, что Покровитель из тех людей, что легко перенесут избиения, и назвать хоть кого-то было бы с его стороны разумно. Впрочем, может я ошибаюсь и он молчал как рыба.

— В любом случае, если им известна хотя бы последовательность действий, мастера они ищут уже сейчас.

— И им нужен не просто мастер. Им нужен тот, у кого руки заточены под такие контуры. Кто-то, кто работает с крайне точными и сложными структурами, где отклонение в долю миллиметра фатально. Кто в Грозове подходит под описание? Ты знаешь мастеров лучше меня, у меня не было достойных возможности или повода пойти знакомиться со всеми известными артефакторами города.

— Третьяковы, — сказал он сразу. — Первыми приходят на ум. Старая мастерская, тонкая работа по миниатюрным предметам вроде украшений: колец, серег, ожерелий. Над вторым местом надо подумать, но первые Третьяковы.

Имя Третьяковых мне было знакомо. Мастерская нескольких поколений, о которой говорили с уважением и без подробностей, потому что брались там исключительно за крайне сложные и дорогие заказы. Сам я к ним не ходил и они ко мне тоже.

[Милый, а ведь он прав. Если не ты, то они.]

— Тогда так, — сказал я. — Допустим, они пойдут к Третьяковым. Другого исполнителя достаточно высокого класса, по твоим же словам, в Грозове не найти. Похищение Покровителя означает, что они потеряли терпение, а значит действовать будут быстро и без сантиментов. Третьяковы, насколько мне известно, могут месяцами мурыжить клиентов, заставляя дожидаться, когда подойдет очередь, имеют такое право, репутация, но этим людям столько ждать нельзя.

— Значит действовать официально они не станут и скорее всего повторят то же самое, — подхватил Марк. — Похищение. И там их можно будет взять, если повезет. А где они, там твой Покровитель. Если он еще жив.

— Пока бумаг нет у них, он им нужен. Была бы возможность получить чертежи иначе, они бы скорее прибегли к ней. Похищение, думается мне, даже для крайне опасных элементов далеко не самая распространенная практика.

— Правильно думается. Да, если они будут считать, что чертежи без Покровителя не заполучить, они будут его держать в живых, и выбивать информацию, параллельно готовя похищение Третьякова и место для его работы в контролируемых ими условиях, если еще не подготовили.

Жаров сложил руки на груди.

— К Третьяковым я поеду как МОЛОТ. Официально. Повод найду: артефактный след, консультация по контурам, любой. Выясню, не появлялся ли недавно кто-нибудь подозрительный. Ты?

— С тобой.

— Хорошо. Тогда едем.

Он взял напоследок со стола лист со схемой, пробежал семь пунктов, положил обратно.

— «Алмаз Диамантовых», — прочитал он. — Это тоже из того, о чем ты не можешь мне сказать?

— Не могу тебе сказать.

— Ясно, — хмыкнул он.

[Хороший он. Только ему сейчас очень не нравится, что он не знает. Ты ему когда-нибудь скажешь?]

«Не могу сказать».

[Ой, ну тебя.]

* * *

Мастерская Третьяковых располагалась в центре, на одной из площадей Грозова. Небольшая вывеска, узкая дверь, неприметный шрифт с названием «Выставка Творений». Но любой, кто хоть немного разбирался в теме, знал об этом месте. И я, разумеется, тоже знал, просто никогда тут не был.

Марк постучал. Прошло несколько секунд, после чего изнутри послышались неторопливые шаги. Дверь приоткрылась, выглянула седая старушечья голова.

— Вы по записи?

— Никак нет, госпожа, — строго ответил Жаров. — Марк Жаров, следственный отдел МОЛОТа, мне нужно поговорить с вашим мужем или сыном, это касается одного из текущих расследований, дело не терпит отлагательств.

— Вы без записи, — с недовольством произнесла старушка, явно проигнорировав весь монолог.

— Госпожа, это дело чрезвычайной важности, возможно, касающееся безопасности вас и вашей семьи, — все еще вежливо, но уже с ноткой раздражения ответил Марк. — Пожалуйста, я должен поговорить с кем-то из действующих мастеров Третьяковых.

— Запишитесь и сможете войти! — она тоже явно была не лыком шита.

— Уважаемая, — начал Жаров снова, уже с очевидной злобой, его такие люди явно крайне раздражали. Я поднял руку, останавливая его уже начинающуюся очередную тираду.

— Здравствуйте, меня зовут Петр Воронов. На какое ближайшее время мы можем записаться?

Седая голова исчезла, дверь захлопнулась, но ненадолго. Прошло всего минуты полторы, прежде чем она появилась вновь.

— На девять тридцать, третьего июля.

— Сейчас третье июля, девять двадцать пять, — прорычал Жаров.

— Отлично, — улыбнулся я, проигнорировав закипающего Марка. — Запишите нас пожалуйста. Воронов и Жаров. На девять тридцать.

Голова снова пропала, через полторы минуты появилась снова.

— Записала. Буду ждать вас в девять тридцать, — дверь захлопнулась в очередной раз.

— Может вынести эту дверь с ноги? — проворчал Марк. — Я, кажется, слышал, как кто-то внутри зовет на помощь. Может быть похитители Покровителя уже внутри?

— Расслабься, — улыбнулся я. — Если бы ты всю жизнь провел, делая одно и то же, в ее возрасте тебе бы тоже было очень сложно перестроиться. Если сломать ее систему, ты ничего от них не получишь, только врага наживешь.

— М-да. Ладно, подождем три минуты, что поделаешь.

Ровно в девять тридцать я постучал еще раз.

— Вы по записи?

— Да мы же только что…

— Марк, выдохни. Да, госпожа, мы по записи. На девять тридцать, Воронов и Жаров.

Голова пропала, полторы минуты, появилась снова.

— Проходите.

Внутри мастерская, вернее ее приемная, оказалась обставлена очень скромно и на самом деле без какого-либо намека на вкус. Скорее тут царствовал рационализм. Никаких украшений, никаких изящных линий, никаких декоративных элементов, только прямые углы, четкие прямые, острые грани. Только функциональность и строгость, отработанные за многие годы до абсолюта.

Минималистам Земли бы понравилось и я, признаться, тоже ощущал некоторую ностальгию. Местным, в частности Жарову, такое, однако, было явно непонятно и скорее даже чуждо, он косился по сторонам так, будто попал в клинику, а то и вовсе в морг.

— Подождите здесь, — попросила нас старушка.

Не из-за двери она оказалась неожиданно высокой, выше меня, сухой, чуть сгорбленной, но не лишенной некоего благородства и стати. В молодости она наверняка была дивной красавицей, но годы никого не щадят, и к ее уже, думаю, минимум восьмидесяти пяти, некоторые проблемы с головой явно были не единственными ее болячками, потому что она подволакивала одну ногу, а широкие ногти говорили о серьезных недугах сердца.

Мы с Жаровым сели в кресла, крайне неудобные несмотря на их мягкость, и принялись ждать, а старушка тем временем исчезла во внутренних помещениях мастерской. Минут через пять она вернулась вместе с двумя мужчинами.

Одному было уже под девяносто. Полноватый, с болезненно-желтыми глазами и полностью лысым черепом, был нынешним мастером Третьяковым, Сергей.

Насколько мне было известно, и насколько я сейчас мог видеть, подагра убила в нем артефактора-практика, его пальцы практически перестали сжиматься, но как артефактор-теоретик он был определенно лучшим в Грозове, а в своей узкой специализации, вероятно, одним из нескольких лучших во всем мире.

Тот, что помоложе, хотя это было относительно, поскольку ему было уже хорошо за пятьдесят, явно пошедший в мать ростом, сухостью и безэмоциональным невыразительным лицом, был Дмитрием, тем, кто последние годы и создавал все шедевры мастерской «Выставки Творений», хотя официально до сих пор считался подмастерьем. Ох уж эти семейные предприятия, земной принц Уильям не даст соврать.

Они поздоровались и сели напротив нас в точно такие же кресла.

— Что угодно господам из МОЛОТа? — поинтересовался Дмитрий с явным недовольством.

— Господин Третьяков, — начал Жаров, явно рассчитывая на большее понимание. — До нас дошли сведения, что мастерской Третьяковых, вами и вашим отцом, но в первую очередь именно вами, так как именно вы сейчас заняты практической частью работы, могли заинтересоваться крайне опасные люди. Нам, к сожалению, прямо сейчас неизвестно, кто они и каковы их истинные мотивы, но информация получена из крайне надежного источника, в котором лично я ни капли не сомневаюсь. Поэтому я бы хотел задать вам несколько вопросов, если вы не против.

— Давайте, — подумав, кивнул Дмитрий.

Марк аж просиял.

— Замечали ли вы в последние дни или возможно недели подозрительных личностей рядом с вашей мастерской или необычных, настороживших вас клиентов?

— Нет.

— Видели ли вы что-то необычное в последнее время, что угодно?

— Нет.

— Обращались ли к вам за созданием необычных артефактов, не вписывающихся в ваш стандартный профиль, в частности чего-то наподобие кинжалов?

— Нет.

Нет, нет, нет… Дмитрий был словно машина. Я вообще не мог прочитать его эмоции, и мне оставалось лишь догадываться, говорил ли он правду, но хотелось верить, что да.

С другой стороны, лучше от этого не становилось. То, что похитители Покровителя пока никак не коснулись Третьяковых лично, ничего по сути не значило. Возможно, они выбрали целью другого мастера, возможно действовали более аккуратно, оставаясь незамеченными, а возможно пока еще просто не успели приступить к слежке и похищению.

Любой из вариантов был возможен, и каждый означал иную реакцию для нас с Марком. Признаться, мне стало бы куда спокойнее, скажи Дмитрий хотя бы раз «Да», потому что это означало бы хоть какое-то понимание ситуации, но он продолжал повторять одно и то же, как заведенный болванчик.

В конце концов вопросы у Марка кончились. Он взглянул на Дмитрия с выражением признания достойного соперника, записал что-то в своем блокнотике.

— В таком случае прошу прощения за беспокойство. Я рад, что злоумышленники никак себя не проявляли, но это не значит, что они не сделают этого в будущем, — Марк мыслил в том же ключе, что и я, — так что, прошу, не теряйте бдительности. В ближайшее время я пришлю к вам пару оперативников из МОЛОТа для организации круглосуточной охраны мастерской, если вы не против.

— Против, — кратко бросил Дмитрий.

— Господин Третьяков, — снова нахмурился Жаров. — Прошу, не отказывайтесь от охраны. Это ничего не будет вам стоить, но это может обеспечить безопасность вам и вашим пожилым родителям. То, что мои подозрения не подтвердились не повод расслабляться.

— Я против, — снова повторил Дмитрий. — Если вы пришлете кого-либо, не предоставив предварительно доказательств того, что угроза реальна, я буду жаловаться вашему начальству.

А он, оказывается, умел говорить сложными предложениями. Ничего себе.

— Я вас понял, — вздохнул Марк, поднимаясь с кресла. Я встал следом. К сожалению, в этой словесной дуэли я мало чем мог помочь Жарову. — Тогда всего доброго, я постараюсь отыскать доказательства как можно скорее и предоставить их вам. Пожалуйста, будьте бдительны и в случае чего немедленно сообщайте в МОЛОТ, просите детектива Марка Жарова, я отвечу на вызов в любое время дня и ночи.

— До свидания, детектив.

— До свидания.

— До свидания, господа, — кивнул я мужчинам, хотя старик старший Третьяков за все время не произнес ни слова и, кажется, вообще в какой-то момент заснул.

Мы с Жаровым вышли на улицу.

— Давно я таких людей не встречал, — поежился Марк. — Самый мой нелюбимый тип. Что дальше делаем, Петр?

Мы отошли к центру площади, взяли у уличного торговца по пирожку с мясом и сели на лавочку под раскидистым дубом.

— Честно говоря, я не знаю, — вздохнул я. — Логично, думаю, посетить следующего мастера, к которому те люди могли бы пойти, но что-то мне подсказывает, что для такого сложного и важного дела они выбрали бы только лучших, а это Третьяковы.

— Согласен, — кивнул Жаров. — Я не все понял из той книжечки, но то, что они хотят создать, кажется, буквально бесценно.

— В каком-то смысле.

Мы оба тяжело выдохнули, синхронно откусили по большому куску пирожков…

А потом в доме, откуда мы вышли пятнадцать минут назад, прогремел взрыв.