Глава 12

На Обводную, назначенную нам прибежавшим через полчаса после окончания процесса пареньком, мы приехали в четверть одиннадцатого, впятером, на двух извозчиках. Небо над угольными складами еще не думало темнеть.

Склад был тот же. Ту же петлю с замком Сема вырвал две недели назад, и никто ее с тех пор не вставил обратно. Внутри по-прежнему пахло угольной пылью. Стул, единственный, с обрезанными веревками на ножках, так и торчал посередине.

Восемь человек ждали нас.

Четверо в дальнем конце, поодиночке, у стен, с руками на поясах. Американка посередине, ближе к нам. Человек в сером сюртуке, с портфелем, штатский до последней пуговицы, чуть позади нее. И справа от нее, на костылях, Дмитрий Сергеевич Савельев. Старый знакомый.

Лара была рядом с ним. С волосами, убранными кое-как, и с широкой кожаной полосой на шее. Николай подался вперед. Ася поймала его за рукав.

— Стой, — сказала она. — Спровоцируешь.

— Добрый вечер, Петр, — сказал Савельев. — Как поживаете?

За две недели я успел подумать, кем был тот русский. Его в списке не было. На всякий случай ущепнул себя за руку побольнее. Ася выдала мне новую порцию противосонного колдовства, но мое тело в любом случае было на пределе, так что кто знает.

— Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич. Костыли новые?

— Не особо.

— Вы меня обошли, — сказал я. — Честно. Про Лару я бы не подумал.

Он улыбнулся. Улыбка у него осталась прежняя, вежливая, поверх зубов.

— Мне мало, Петр. Мне этого очень мало. — Он переступил костылями. — Вы знаете, что стало с Кировым, когда поставка Боброву пришла в срок? Киров мне не заплатил. Ни за пари, ни за людей. А люди были не мои, я их брал через опасных людей, которым нужно было платить, когда мне было нечем.

— И вам сломали ноги?

— Обе. Срослись они криво. — Он поднял костыль и опустил. — Это теперь на всю жизнь, Петр. По вашей милости. И по вашей, Николай. Потому и Лара.

Я засмеялся. Не хотел, вышло само. Нервы с недосыпу были ни к черту.

— Петр, — сказала Ася сквозь зубы.

Николай оглянулся, а мне было не остановиться секунды три.

— Простите, — сказал я. — Не я вам ноги ломал, их сломали, потому что вы пытались сжульничать, опять, и поплатились за неудачу. Обвинять меня в этом — это не только глупо и мелочно, но и совершенно бессмысленно.

— Смейтесь. — Улыбка у него не сдвинулась. — Моя новая союзница получит то, за чем пришла, и когда получит, она мне обещала, что вами займутся. Отдельно и без спешки. Она держит слово, Петр.

Американка не шевельнулась: сложенные руки, прямая спина, лицо нормального цвета, ровное, без единой тени под глазами. Недели ей хватило, чтобы восстановиться.

Играть я ничего не стал. Испуг сыграть можно было, но не при Савельеве: он был не только хорошим торговцем, несмотря на мухлеж, но и меня, похоже, изучил досконально. Он прочел бы меня по первой же фальшивой паузе. Так что я просто перестал смеяться.

— Обмен, — сказал я. — Мы за этим. Кинжал у меня, Лара у вас.

— Кинжал первым, — сказал Савельев.

— Лара первой.

— Воронов, вам нечем торговаться.

— У меня за пазухой единственная вещь, за которой вы сюда приехали. Этим и торгуюсь.

Американка сказала что-то Савельеву коротко. Он пожал плечами.

— Она говорит: пусть идет девушка. — Он повернулся к Ларе. — Идите. Медленно.

— Лара, — позвал Николай.

— Иду, — тихо ответила она.

Лара пошла. Сорок шагов через склад, не глядя ни на кого, кроме Николая. Николая не пускала Ася, но на тридцатом ее шаге он вырвался и бросился навстречу. Взял ее в руки бережно, будто она могла рассыпаться, и так и остался с ней посреди склада.

— Полосу не трогайте, — сказал Савельев. — На ней замок и в замке порох. Открыть могу я, и открою, когда посмотрю на кинжал.

Кинжал я нес за пазухой, в полотне. Вынул, развернул, подал Игнатьеву. Он понес к ним. По дрожащей спине было видно, чего стоит ему каждый шаг. Американка приняла кинжал двумя руками. Игнатьев поспешно вернулся.

Кинжал она не рассматривала. Передала через плечо назад, штатскому. Тот принял его, осмотрел.

Оценщик. Я понял это по поведению раньше, чем он раскрыл портфель. Лупа на шнурке, второе стекло сильнее, тряпочка, книжка. Та самая. Он развернул ее на портфеле вместо столика и начал сверять.

Начал с острия, где сталь тоньше и где ошибка вылезла бы первой. Потом от пяты вверх, потом поперек, потом еще раз по острию. Лупу менял трижды. Один раз задержался долго, разглядывая. Лист, клинок, снова лист, и лупа пошла дальше.

Все это время склад молчал. Игнатьев вернулся к нам и встал за моей спиной, спиной к американке и кинжалу, будто прощался с покойником. Сема дышал мне в ухо. Николай не выпускал Лару.

— Долго он, — прошептал Сема.

— Пусть. Нам прятать нечего.

— Подлинный, — сказал оценщик наконец, американке. — Сталь и работа. Контуры по схеме, без отклонений.

Она кивнула и завернула кинжал в свое полотно.

— Серьезно, Петр? — хмыкнул Савельев. — Без отклонений? Я бы на вашем месте хоть одно оставил.

— Я не на вашем месте.

Савельев достал из кармана коробочку не больше спичечной, с одной кнопкой, и поднял ее повыше, чтобы я видел.

— Ну что же, Воронов. Расстанемся.

Кнопка щелкнула. Полоса на шее у Лары разошлась сзади и упала на бетон. Николай откинул ее сапогом, только тогда я заметил, что колени у него дрожат.

— Все? — спросила Лара.

— Все.

После этих слов она осела у Николая в руках.

Расходились медленно. Они к своим дверям, мы к своим. Савельев на костылях замыкал, и на пороге обернулся.

— До встречи, Петр.

— Вы даже не представляете, — не удержался я.

Домой ехали в одном извозчике, впятером на четырех местах. Лару Николай всю дорогу вез на коленях: иначе было не поместиться, да он бы и не стал иначе.

Она не плакала. Держала спину, отвечала, когда спрашивали, довольно твердо, один раз даже улыбнулась Семе на его жалобу, что его коленям еще хуже. Хотя невозможно было не заметить, насколько тяжело ей дается эта храбрость.

— С тобой… — начал Николай в третий раз и в третий раз не договорил.

— Нормально, — сказала Лара. — Коля, нормально. Меня кормили. Не били. Один раз накричали, когда я попросила посмотреть в окно. И все. Правда.

— А это? — Он тронул ее шею, где полоса стерла кожу до красноты.

— Это не они. Это я. Расстегнуть пыталась.

Варя открыла нам раньше, чем Сема постучал. Первой она обняла Лару, и держала долго. Лара только на третьей секунде обхватила ее в ответ.

Чай Варя заварила крепкий, черный, с сахаром, какого сама не пила, и чашку вложила Ларе прямо в руки. Столовая была полна. Азалия и Зоя явились в халатах, Игнатьев занял угол у буфета, Ася встала у окна. Подошел даже Кряжин, который Лару в принципе не знал. Лара пила, обхватив чашку двумя руками, и с каждым глотком у нее что-то отпускало в плечах.

— Я тебе ванну нагрею, — сказала Зоя. — Потом.

— Потом, — согласилась Лара.

Николай сел рядом с ней, тут же поднялся и сел опять. Я не до конца понимал, чего он мается, пока, наконец, в четвертый раз он не встал перед ней на одно колено.

Стало так тихо, что слышно было чайник Зои, остывающий на буфете.

— Лара, — сказал он. — Я не знаю, что было бы, если бы с тобой что-нибудь случилось. Я бы умер, честно. Всю неделю я не спал, не ел, я к тебе в комнату заходил и там ждал. И я понял, что не хочу тебя отпускать никогда. Поэтому выходи за меня. — Он помолчал, потом виновато улыбнулся и пожал плечами. — Прости, это не было запланировано, поэтому кольца нет. Куплю завтра. Любое. Скажи только да.

Лара поставила чашку мимо блюдца, закрыла рот руками.

— Да, — сказала она сквозь слезы. — Да, дурак. Встань.

Он не встал. Он уткнулся лбом ей в колени, она положила руки ему на голову. Тут заплакали все, кто мог: Варя откровенно в голос, Азалия в рукав, Зоя сердито, по-своему.

Ася не плакала. Она перевела глаза с Николая на Сему, и во взгляде ее было столько, что Сема закашлялся и стал смотреть в потолок.

[Милый, у меня туман перед глазами. Это слезы? Я, кажется, тоже плачу.]

«Как знать».

Кряжин довольно, хотя и очень медленно, чтобы не тревожить спину, захлопал в ладоши.

— Браво! Горько! Ребята, это надо обязательно отметить! Петр, у тебя в доме есть что-нибудь, кроме чая?

Что-нибудь нашлось. Варя достала из буфета бутылку, которую я туда не ставил.

Пили немного. Кряжину не полагалось вовсе.

— Полрюмки, — сказал он Зое.

— Нет.

— Тогда рюмку! — заупрямился он.

— Полрюмки, и ты неделю лежишь смирно.

— Согласен.

Игнатьев поднял чашку, не отходя от буфета, и выпил за молодых стоя. Николай не отпускал Ларину руку, даже когда ему надо было налить.

Итого, что мы имели. Лара дома, Игнатьев жив и в безопасности, Грачев в больнице, Кряжин в корсете останется у нас, пока не поправится, Марк в отдельной комнате восстанавливается, Ася проверяла его час назад, дышит ровно, жара нет. Кинжал у них, но пока Марк дышит, они не сделают с ним ничего.

Кряжин попросил вторые полрюмки. Зоя сказала «нет», и на этом ночь кончилась. Я отправился к себе и просто рухнул на кровать. Колдовство-колдовством, но семь часов сна за сто семьдесят часов — это перебор.

* * *

Марк спустился в зал утром сам, держась за перила левой рукой, правая, со сломанными пальцами, была прибинтована к дощечке. Правый глаз он завязал черным платком.

— Юг, — сказал он с лестницы. — Чуть к востоку. Не в городе. Уже не в городе, Петр, они выехали ночью.

— Далеко? — Я чувствовал себя так, будто по мне пробежал табун лошадей, даже при том, что проспал кряду больше двадцати часов, но по крайней мере снова мог думать без прикладывания усилий.

— Не знаю, как это мерить. — Он сел на нижнюю ступеньку. — Дальше, чем был.

— Значит, мы поедем следом. Павел обещал, что свяжется с людьми короны, сообщит им обо всем и выставит нас в лучшем свете, но мне не хочется ждать, когда к нам прибудут суровые ребята с вопросами о том, кто давал нам право на переговоры с иностранными террористами, передачу национальной реликвии в руки врага и самовольное создание привязки новой Грани к человеку, не имеющему к короне прямого отношения.

— Да уж, — вздохнул Жаров. — Нагородили мы дел.

— Я бы не поступил иначе.

— Взаимно.

— Значит надо рассказать об этом людям императрицы. И еще желательно самим вернуть Грань, чтобы хоть как-то компенсировать все нарушения. А то, я слышал, Ее Величество быстра и изобретательна на расправу.

Долгие сборы не потребовались. Мы так и не распаковали вещи, с которыми собирались ехать в Новоград. Люди Жарова забрали Джона. Сема набил дорожный мешок едой на шестерых на четверо суток.

— Мало ли кого подберем, — сказал он.

Ремизова приехала в одиннадцатом часу, в той же черной кирасе, на экипаже с гербом «Черного льва» на дверце и с кучером фирмы.

— Николай Дмитриевич велел передать: экипаж ваш, пока не вернетесь, — сказала она. — Вернее, наш. Я еду с вами. Спрашивать, зачем, он мне велел не раньше столицы.

Я кивнул.

— Мы расскажем пораньше, не переживайте, Анна.

Игнатьев вышел с одним саквояжем и с рукой на перевязи.

Варя на крыльцо не вышла. Она проводила меня до порога и там остановилась, положив руку на косяк.

— Не буду смотреть, как вы уезжаете, — сказала она.

— Ты ведь понимаешь, что иначе никак?

— Конечно. — Она поправила мне воротник, хотя воротник был в порядке. — Возвращайтесь целыми. Мы присмотрим за Лавкой, не волнуйся.

Кряжин смотрел из окна второго этажа. Постучал в стекло костяшками, пока я не поднял голову. Тогда он показал мне кулак, что, вероятно, значило «держись».

Мы разместились внутри: Марк у окна, еще бледный и с густой щетиной; Игнатьев напротив, с саквояжем на коленях, Ася и Сема рядом, я с Анной. Дверца хлопнула.

Мой город был четвертым по размеру в стране. Мы были в Новограде — третьем, полгода назад были в Москове — втором. А теперь ехали в крупнейший и самый главный город страны, Екатеринград.

За американкой, Савельевым, Гранью и, кто знал, возможно, наказанием от самой императрицы.

* * *

Поезд оказался длиннее платформы. Последние два вагона висели над насыпью, и пассажиров туда подсаживал проводник с приставной лесенкой. Вагонов я насчитал восемь, темно-зеленых, с медными поручнями.

Впереди стоял тягач без трубы и без окон, борта у него закрывали решетчатые щиты накопителей. Дыма он, похоже, не давал вообще. Зато гудел низко, как большой трансформатор, и у меня от этого гула сразу заныли зубы.

За веревкой на краю платформы толпилось человек двести. Ехать эти люди никуда не собирались, а пришли просто посмотреть. На всю державу такой состав ходил один, а по миру их, если верить Игнатьеву, набралось бы штук десять. Билеты достал он же.

В прошлой жизни я наездил поездами столько, что давно перестал смотреть в окно. Здесь же Сема встал перед тягачом, задрал голову и простоял так, пока Ася не увела его за рукав.

Нам достались два купе в середине четвертого вагона, четырехместное и двухместное. Внутри все было из темного дерева и зеленого бархата, на окнах висели шторки с кистями, а диваны на ночь раскладывались в постели. Над каждым диваном горела лампа на собственном накопителе, за узкой дверцей прятался умывальник с горячей водой.

Ася с Ремизовой ушли в двухместное. Сема попробовал верхнюю полку в нашем. Ноги его от середины икр остались в проходе. За уже почти год, прошедший с удара энергией Истока, он, будто вернувшись в подростковый возраст, подрос сантиметров на семь, превысив двухметровую планку.

— Петр Алексеевич, я лучше на полу, — сказал он сверху. — Корзины только подвиньте.

Корзин было четыре, еды он набрал, мягко говоря, многовато, тем более с учетом наличия вагона-ресторана.

Жарова мы уложили на нижний диван у окна. Он лег лицом к стене, прижал к груди руку с дощечкой и уснул раньше, чем состав тронулся. За время нашего переезда до Москова он неплохо восстановился, но все еще был постоянно сонный и ел почти с Семой наравне.

Попутчики нашлись к вечеру, в салон-вагоне. Горный инженер Дорофеев возвращался из Грозова с женой, сухонькой дамой в очках на цепочке. А из Новограда ехал рыжий кельт по имени Кормак, торговец шерстью, говоривший по-русски неожиданно быстро и чисто.

Инженер представился первым, выяснил, что я мастер по артефактам, и полчаса расспрашивал меня про накопители тягача. Кормак зацепился языками с Семой на почве новоградских деликатесов. После ужина жена инженера достала складную доску.

— В «Переправу» играете? — спросила она меня. — Нет? Тогда садитесь, нам как раз нужен четвертый. Вот река, она делит доску пополам. У каждого по пять возов и по горсти медяков, медяки у нас за ману. Возы надо перевезти на тот берег. Бродов три, и на каждом помещается один воз.

— А если брод занят?

— Ждете. Или платите медяк и напускаете на чужой воз туман, тогда он стоит ход, а вы едете. Кто первым переправит три воза, забирает со стола все медяки.

Больше всего это походило на нарды, в которые подмешали «Монополию».

Я, не собираясь особо стараться и играя чисто ради интереса, проиграл две партии подряд. Первую взяла сама Дорофеева. Вторую взяла Ася, севшая за доску вместо Кормака: она трижды напустила туман на мой единственный воз у брода и ни разу при этом на меня не посмотрела. Дорофеева к концу вечера называла ее душенькой и звала играть завтра.

Утром я проснулся от запаха чесночной колбасы. Жаров устроился за столиком, выбритый, хотя и весь помятый, и ел из Семиной корзины левой рукой. Брился он, по всему, тоже левой: на скуле остался порез. Ел он быстро, много, не отрываясь, и серого в лице у него стало поменьше.

— Который час? — спросил он с набитым ртом. — И где тут дают газеты?

Сема молча подвинул ему вторую корзину. Игнатьев поверх саквояжа разглядывал Жарова с сомнением и настороженностью.

На следующую ночь я вышел в коридор. За окном тянулся лес, черный, без единого огня. Колеса стучали на стыках редко и тяжело.

Я прикинул скорость по столбам вдоль полотна. Получалось немногим быстрее хорошей рыси, зато без остановок, днем и ночью. Марк говорил, что чувствует кинжал стабильно впереди нас на примерно одной и той же дистанции, то есть американка и, возможно, Савельев, тоже ехали на поезде, отправившись на день или около того раньше.

На пятый день лес кончился.

Потянулись огороды и дачи, за ними склады, за складами заводские корпуса с трубами, и я все ждал, что вот-вот откроется город. Вместо города снова пошли склады, потом слободы в три улицы, потом опять корпуса. Так продолжалось сорок минут. Грозов наш поезд проехал бы насквозь минут за десять, даже не разогнавшись.

— Два миллиона душ, — сказал Игнатьев, не отрываясь от окна. — И это без слобод, слободы никто толком не считал.

Потом состав выкатился на высокую насыпь над рекой, и город, наконец, показался. Он лежал в чаше между холмами и забирался по склонам вверх, до самых гребней. На ближнем холме белел кремль.

А между холмами, прямо посреди кварталов, темнел кусок нетронутого леса. Дома обступили его со всех сторон, но внутрь не залез ни один. Опушку обегала ограда из столбов, и даже с насыпи я разглядел, что на каждом вырезано лицо.

— Священная роща, — сказал Игнатьев. — Она тут росла раньше города, и императорский род решил ее сохранить.

[Милый, он же не кончается! Я думала, это Грозов большой. Поверни голову левее, там мост в два яруса!]

Я повернул голову левее. По нижнему ярусу моста катились экипажи, а по верхнему гуляла публика.

Вокзал накрывала стеклянная крыша на чугунных ребрах. И вот уже под ней уместился бы весь наш состав в длину вместе с тягачом, и еще осталось бы место для одного такого же.

Носильщики бежали вдоль вагонов с тележками. Жаров сошел на платформу сам, без чужой помощи, он уже почти полностью пришел в себя, оглядел толпу единственным глазом слева направо и кивнул мне на ближнюю колонну.

Трое от колонны уже направлялись к нам. Серые сюртуки одного покроя, одинаковые шляпы, у старшего под мышкой тонкая папка. Он остановился в двух шагах и приподнял шляпу.

— Кавалер Воронов? Особый комитет. С прибытием. Вас и ваших спутников просят проехать с нами, экипажи ждут у бокового выхода. По распоряжению руководства.

— Какого?

— Высшего из возможных.