Глава 14

В кабинете Николая на этот раз было людно. У стола ждал сухой седой человек в полевой куртке, стриженный под ежик. По тому, как он держал руки за спиной, я понял, что это военный. Рядом, на краешке стула, сидел тихий человек лет сорока с лишним, в сатиновых нарукавниках. Николай был в сюртуке, застегнутом на все пуговицы.

— Садитесь, Петр Алексеевич. Ваши упорные попытки не выезжать из города в конце концов сыграли вам на руку. Садитесь и слушайте, потому что произошло то, о чем вы и говорили.

— Я весь внимание, — заявлять внучатому племяннику императрицы: «Ну я же говорил», — было бы очень глупо, хотя, признаюсь, очень хотелось.

— Итак, для вас начну с начала. Активатор Грани Стали держат не во дворце. Он спрятан в тайнике, в часе езды от города. Заряжать его начали двенадцатого июля, в тот день, когда Игнатьев сообщил из Грозова, что клинок будет привезен вместе с человеком, к кому Грань привязана. Зарядка занимает три недели, и срок выходит завтра. А сегодня ночью в тайнике подняли тревогу. Изнутри. Кто-то прошел мимо караула в комнату с активатором, заперся там и обещает уничтожить прибор.

— Кто-то?

— Ваша знакомая американка. Требование у нее одно: матрица, иначе прибора не станет. Заявила, что дает нам шанс схватить ее в момент передачи матрицы, иначе Грань Стали останется ничейной. Это командир моей опергруппы, — сказал Николай, указывая на военного, тот качнул головой в приветствии. — А это Тимофей Русланович, наш артефактор, — Горин привстал и кивнул. — Мы обсуждаем план захвата. От вас, Петр Алексеевич, не требуется ничего конкретного, но если будут какие-то мысли, не стесняйтесь, высказывайте.

На столе перед ним лежал длинный лист с тайником вид сверху: люк, лестница, караульная, коридор насквозь через три комнаты и последняя комната, чуть больше остальных, а посреди комнаты квадрат, заштрихованный красным. Я слушал объяснения командира насчет группы захвата и всего прочего, и смотрел на этот квадрат, видимо, обозначавший активатор.

— Что собой представляет активатор, на вид? — спросил я у него в конце концов.

— Тумба метр на метр, высотой по пояс, в середине паз под клинок: ее строили одновременно с заготовкой, одну под другую.

— И как быстро идет активация?

— Практически мгновенно, если привязка уже готова.

Точно так же вышло когда-то у меня, под Глухим мостом. Вставил перстень в гнездо, подержал, и на этом все кончилось, я даже испугаться не успел. Но вопрос был не поэтому задан.

— И чем она собирается разнести такую тумбу? — спросил я у командира.

— Взрывчаткой. Обмотала по кругу, в три ряда. Мои люди успели разглядеть через дверь, пока она ее не захлопнула. В левой руке у нее коробка, проводов от коробки нет.

— Коробка с с портсигар величиной?

— С одной. — Он нахмурился. — Вы ее видели?

— Две с лишним недели назад похожая схема висела на шее у девушки, которую я выменивал на клинок. Кожаная полоса, в замке заряд, у хозяина коробочка с одной кнопкой. Это работа Савельева, теперь он у нее в помощниках. Насколько я понимаю, нажатие кнопки с вливанием маны отключает устройство, а без маны — детонирует.

— Для захвата это ничего не меняет, — ответил командир, подумав. — Дверь выносим зарядом, входят трое, стрелок бьет по левой руке. Одна там кнопка или десять, она не успеет…

Николай поднял палец. Командир как раз набрал воздуха для следующего слова, да так с открытым ртом и остался.

— Один вопрос, — сказал Николай. — Я об этом не задумывался, пока Петр Алексеевич не сакцентировал внимание. Каким образом она протащила такую гору взрывчатки через все эти кордоны? — он указал на комнаты перед последней, на лестницу, караульную? Вы предполагали некий артефакт, возможно колдовской амулет, но я сильно сомневаюсь, что нечто подобное возможно не только для человека, но еще и для кучи пороха.

Командир закрыл рот. Потом сел, чего до сих пор себе не позволял. Потер лицо ладонью.

— Никак, — сказал он наконец. — Люк отпирают два раза в сутки, на смену. Людей пропускают по списку, по одному. С таким грузом мимо них не протиснуться, хоть невидимой, хоть какой. Она вошла не через люк. Значит, туда есть еще ход.

— О котором мы ничего не знаем, — нахмурился Николай. — Поднимите мне все, что есть по этому месту.

Хранитель архива явился через сорок минут, с папкой, перевязанной тесьмой, и с пылью на рукавах.

— Тайник строил не комитет, ваше высочество, — сказал он. — Это бывшее убежище архимага Апостофина. Выбрали его за стены. В них вложена собственная защита Апостофина, снаружи их не повредить ничем. Но у меня нет записей о каких-либо дополнительных ходах или чем-то подобном.

— Тогда вам нужен Павел Кузьмич, — сказал я. — Игнатьев. Его двоюродная бабка полжизни прожила в доме, который строил Апостофин, и оставила бумаги. Он их читал.

Игнатьева привезли через полчаса. Он выслушал вопрос, сел и закрыл глаза.

— Да, что-то такое я припоминаю. Маргарита Егоровна писала, что Апостофин был крайне мнительным после службы короне. Ни в одном своем убежище он не оставлял единственного входа, о чем рассказывал ей даже с гордостью.

— Есть шанс, что вы рассказали об этом американке?

— Есть, — немного помолчав, признался Павел. — Но я не уверен, боль застилала глаза. Простите, я к такому…

— Вас не обвиняют, — строго, но без злости оборвал его Николай.

— Как его искать? Вход? — спросил командир.

— Тут не помогу, извините.

— Пошлите людей осмотреть все вокруг тайника, — сказал я. — Только не поле, в поле он ход выводить бы не стал. Овраги, большие камни, старые деревья.

— Вокруг все голое, — ответил командир. — Люк сверху от кочки не отличишь, потому-то караул и сидит внутри. Ближайшее укрытие одно, лесок, метров шестьсот к северу.

— С него и начните, — сказал Николай.

Ждали мы три часа. В четвертом часу дня связист внес в кабинет портативный магограф, по сути рацию: ящик в брезентовом чехле, величиной с две буханки хлеба, на широком ремне через плечо. Ремень врезался ему в мундир, весила эта штука килограммов пять минимум. Сбоку на витом шнуре висел эбонитовый раструб. Связист прижал рычаг, сказал в раструб «кабинет слушает» и отпустил, и тогда из раструба сквозь треск ответили.

— Нашли. Северная опушка, валун в рост человека. Знак на теневой стороне, под мхом. Три дуги и точка. По архивам сходится: это один из фирменных знаков Апостофина.

— Едем, — сказал Николай. — Горин, Воронов, со мной.

Лесок оказался редким сосняком на песчаном бугре. Поле с него просматривалось до самого горизонта, ровное, без единого куста. Валун лежал в ложбине. Замок я через перстень нашел с первого взгляда: четыре узла в толще камня, связанные старой нотацией, той самой, по которой я разбирал книги Апостофина.

Работали мы с Тимофеем, кстати, получается, тезкой Карпова, вдвоем, его инструментом, он молча и очень чисто, без единого лишнего касания, я — то и дело поправляя и называя ключевые узлы.

На четвертом десятке узлов камень вздохнул, и плита у его подножия, до того вообще не выглядящая как что-то, не являющееся частью камня, ушла в песок. Открылись ступени вниз. Из проема потянуло сухим холодом. Следы в пыли на ступенях были совсем свежие.

— Отлично, — сказал командир. — Шестерых завожу отсюда немедленно. Через четверть часа они будут у нее за спиной.

— Нельзя, — покачал я головой. — Если вы не заметили потайную дверь, значит есть фальшь-панель, и пока она будет открываться, американка услышит и подорвет активатор. Готов спорить, ее не остановит перспектива смерти. Погибнет сама и прибор заберет с собой.

Командир молчал с минуту. Смотрел он при этом не на меня, а в проем.

— Вы правы, — сказал он. — Тогда ставим в тайном коридоре кордон, позволяем забрать матрицу и активировать Грань, а потом, когда она будет убегать через потайной коридор, откроем огонь на поражение.

— Она скорее всего уничтожит активатор перед отходом, — нахмурился Николай.

— У меня есть предложение. Но один пункт в нем вам не понравится: идти этим ходом должен Марк.

Николай посмотрел на темные ступени, потом на меня.

— Говорите.

* * *

Штаб устроили под брезентовым навесом, в тридцати шагах от валуна. Складной стол, рация на столе, фонарь с прикрученным фитилем. Николай заложил руки за спину и так застыл. Тимофей сидел на ящике и держал на коленях пустую шкатулку из-под матрицы.

Солнце село. Поле за соснами лежало серое и пустое.

Рация затрещала.

— Штаб, я первый. Матрица у двери. Она согласна открыть для одного человека. Жду слова.

— Ждем пока, — сказал Николай в раструб.

Я отошел к крайней сосне и смотрел на поле. Лица моего в эти минуты никому видеть не стоило.

[Он идет, милый. Темно, хоть глаз… ой. Прости. Просто темно. Левой рукой ведет по стене, правую бережет.]

Ход узкий. Плечи задевают камень с обеих сторон. Под ногой сухо, потом ступени, он считает их шепотом, двенадцать вниз. Воздух неподвижный. Поворот влево, и стена под ладонью делается гладкой, как стекло.

Впереди тупик. Нет, не тупик: щель, и в ней свет, желтый, с волос толщиной. Панель. Он встает в шаге от нее, ставит на пол рацию, ждет. Проходит минут семь. По рации передают, что американка начинает терять терпение.

— Он ведь уже должен был добраться? — спросил меня Николай.

— Да, должен, — кивнул я.

— Начинаем!.

Вскоре рация снова ожила, теперь голос командира шел шепотом, с долгими перерывами.

— Курьер вошел. Она у тумбы, клинок в правой, коробка в левой. Курьер идет по дуге, вдоль стены. Молчит, как и планировалось. Она держит расстояние, отходит. Еще отходит. Угрожает подрывом…

Тимофей на своем ящике перестал дышать. Николай не шевелился вовсе.

— Она у стены, — прошелестела рация. — Курьер ставит ларец с матрицей на активатор. Она подходит, смотрит. поддевает крышку Гранью…

— Сигнал!

Где-то в конце тоннеля рация Марка издала тихое шипение, которое должно было означать начало операции.

[Марк дергает рычаг! Панель уходит вбок. Свет, комната, тумба посреди комнаты, и он в прыжке! Кинжал у нее в руке, она оборачивается!]

Марк не собирался выбивать клинок или пытаться отобрать его, это слишком долго. Вместо этого он схватил ее руку прямо с кинжалом, накрыл ладонью навершие, чтобы иметь какой-то физический контакт с Гранью, воспользовавшись импульсом и своим весом протянул руку американки к активатору и вонзил ее в паз.

Я ничего не почувствовал. Сосны шумели по-прежнему, рация трещала, перстень на пальце даже не потеплел.

[Белое! Все белое, я ничего не… вижу, вижу! Клинок торчит в тумбе. На рукояти теперь только рука Марка, ее обожгло выбросом маны! Он выдергивает клинок! Кнопка! Она нажала, нажала кнопку!]

Я успел перевести глаза на поле. Но там ничего не поменялось.

Марк рубит. Сверху вниз, наискось, по пустому месту между коробкой и тумбой, где нет ни провода, ни шнура, вообще ничего нет. Клинок проходит сквозь воздух и останавливается у самого пола.

[Милый, уже все! Марк ударил Гранью по воздуху между коробкой и тумбой, и взрыв не произошел!]

«Таково свойство этой Грани, Лад».

— Штаб, я первый. Операция успешна. Женщина взята, живая, только правая рука обожжена до локтя. Прибор цел, заряд цел, мои его уже снимают. Клинок у Жарова. Отдавать он его не хочет.

— И не надо, — сказал Николай. — Это его клинок. Хозяин у Грани Стали теперь есть, первый и пока единственный.

Тимофей закрыл пустую шкатулку и долго возился с замочком. Николай повернулся ко мне. Смотрел он на меня, по-моему, уже давно, с той минуты, как я выдохнул на несколько секунд раньше сигнала рации.

[Марк стоит посреди комнаты и смотрит на кинжал. Вокруг бегают, кричат, а он стоит. Милый, он ему улыбается.]

Навес сворачивали уже при фонарях. Американку увезли в закрытом фургоне, я видел только, как фургон уходил по полю без огней. Марка увезли в другом экипаже, с Тимофеем и с конвоем в шесть человек, но конвой этот охранял уже не арестанта. Мы с Николаем задержались, он хотел услышать отчет опергруппы.

— Остался Савельев, — сказал я. — Его надо найти.

— Попадется, возьмем, — кивнул Николай, хотя было заметно, что ему на Савельева особо наплевать после возвращения Грани, обретения ее полноправного хозяина и поимки преступницы и шпионки.

— Он надел на девушку ошейник с порохом, — нахмурился я.

— Я помню. Но этим пусть занимается стража или МОЛОТ. При всем уважении, Петр Алексеевич, это не дело особого комитета короны. И своих людей под него я не дам.

— Значит, найду сам.

Хотя я понимал, что сейчас Савельев скорее всего уже далеко. Он кивнул: другого ответа он, похоже, и не ждал. Потом снял фуражку и сунул ее под мышку.

— Спасибо вам. За то, что не уехали, хотя я трижды велел.

— Это может сойти за исполнение услуги? — хмыкнул я.

— Нет, — безапелляционно ответил он. — Но вы определенно заслужили вознаграждение за помощь, так что не волнуйтесь, старались вы не зря.

Спорить я не стал.

— Марка я увижу?

— Завтра или на днях. В ближайшее время его будут осматривать наши специалисты, и я бы им не мешал. Но, как я и говорил, теперь он останется в столице.

— Что же, тогда мы можем ехать?

— Погодите, — покачал Николай головой. — Мне известно, что прошлой осенью в Грозове за одним столом сидели владельцы жемчуга, топаза и изумруда. Мне об этом ужине докладывали, и, хотя мы не стали влезать в ваши с Устюговым и Навским разборки, я в курсе если не всех, то значительной части перипетий, что вы из-за них испытали.

[Он знает про тот ужин, милый! Откуда⁈]

— Ужин и правда вышел неудачный, — сказал я.

— Знаю. Но, возможно, скоро в столице состоится другая встреча. Изумруд, сталь и бриллиант. Может быть эта встреча будет более продуктивной?

Бриллиант? Диамантовы? Но хозяином Грани Бриллианта ведь является глава рода Романовых, то есть…

* * *

Три дня после операции не происходило ничего.

Угол серой стены здания комитета так и торчал в моем окне. За три дня из его ворот к нам никто не вышел. Ася с Семой ходили по городу уже без дела, просто чтобы не сидеть. Ремизова скрупулезно чистила кирасу. Игнатьев уходил по своим делам в комитете и приходил серый. Кажется, его до сих пор мурыжили за то, что он профукал Грань и попал в плен к врагу.

— Варя уже спрашивает, когда назад, — сказал Сема на третий вечер, доедая. — Мне Хозяюшка передает. Я говорю: Петр Алексеевич сам не знает. Они говорят: пусть узнает.

— Узнаю, — ответил я. — Только у кого?

Через час после этого вопроса, будто ответ пришел от самой вселенной, явился Николай, лично, без мундира, в сером сюртуке, какие носили его люди. Из-за плеча у него выглядывал коридорный с ключами, которому он, по лицу судя, ничего не объяснял.

— Завтра в одиннадцать за вами придет экипаж, — сказал он с порога. — Оденьтесь подобающе. Вас хотят видеть во дворце.

— Кто?

— Не делайте вид, что вы не поняли, Петр Алексеевич. Государыня. Одного.

Сема перестал жевать.

* * *

Экипаж был закрытый, с гербом на дверце. Ехали мы с Николаем сорок минут через весь город, по пути подобрав Жарова от портного, уже в строгом представительном сюртуке, потом еще четверть часа катили по одной прямой аллее через территории дворцового комплекса.

Аллея кончилась воротами. Створки в них были кованые, в три человеческих роста. В узоре решетки, если приглядеться, повторялся один и тот же знак: щит, а на щите камень с пятью гранями.

Створки открылись без человека. Через перстень за узором проступил контур, по всей высоте, такой плотности, что глаза заболели раньше, чем я успел его прочесть.

[Ой. Милый, я это тоже вижу. Через тебя. Оно во всю стену, и не кончается.]

За воротами был внутренний двор, но мы все равно ехали по нему еще пять минут. Слева и справа тянулись флигели в три этажа, одинаковые, с одинаковыми рядами окон. По брусчатке через равные промежутки стояли караульные в белом, попарно; ни один не повернул головы.

Дворец открылся в конце двора. Четыре этажа белого камня, а над серединой еще два, под зеленым куполом, и по всему фасаду в два ряда окна, огромные, высотой метров по пять. Полдень висел над куполом, белое резало глаза.

— Тридцать лет здесь работаю, — сказал Николай. — Тридцать лет въезжаю в эти ворота, а мне все еще неловко.

У подъезда нас ждали двое в белом. Николай сошел первым, я за ним. Мрамор ступеней под ногами был стерт посередине в широкую заметную ложбину. По этой ложбине я и поднимался.

Наверху, когда мы вошли через огромные даже не двери, а настоящие ворота, начались залы.

Они открывались один за другим, через распахнутые двустворчатые двери. Паркет наборный, из четырех сортов дерева, с узором, который повторялся только раз в двадцать шагов. Потолки расписаны, только роспись я разглядеть не пытался: для этого надо было останавливаться, а Николай не останавливался. В третьем зале вдоль стен стояли часовые с алебардами. Из окон четвертого зала, высоких, от пола, открывался парк и пруд с лебедями, хотя из следующего зала уже было видно то, что и должно было быть: подъездную дорогу.

[Милый, сколько же людей это все моет?]

В седьмом зале Николай свернул. Дверь здесь была уже обычной, в рост человека, без золота, за ней коридор с ковром. Ковер заглушил шаги. В конце коридора еще одна дверь, белая, а у нее никого.

Николай остановился, поправил Марку ворот тем же движением, каким Варя поправляла его мне в Грозове, взглянул на меня, кивнул. Постучал костяшкой один раз.

— Я здесь не нужен, — сказал он. — Я подожду в коридоре. Входите.

Он открыл дверь и остался снаружи.

Комната была маленькая, с одним окном. Тяжелые шторы, кресла с потертыми подлокотниками, ковер, на ковре собака, старая, седая по морде. У окна стол, на столе чай на троих. В углу напольные часы в резном корпусе; еще с порога я услышал, что они стоят.

Она сидела в кресле у окна, спиной к свету, и вязала. Ее Императорское Величество Елизавета Четвертая Романова.