Глава 15

Маленькая, сухая, в темном платье с высоким воротом, в очках. Волосы совсем белые, убраны просто, без всякого узла. Руки над спицами в пятнах, каких не скроешь. Лицо у императрицы было такое, какое бывает у очень старых женщин, которые каждое утро встают в шесть и отправляются ходить по парку с палками — сморщенное, но бодрое.

— Подойдите, Петр Алексеевич, — сказала она. — Сейчас лето, но я старая и люблю тепло, потерпите. И вы, Марк Антонович, тоже не стойте.

Жаров сглотнул, вытянулся по стойке смирно, отдал честь, после чего все-таки позволил себе немного расслабиться и вслед за мной двинулся к императрице. Собака при нашем приближении подняла голову, но почти сразу опустила.

На третьем моем шаге перстень нагрелся так, что я чуть не дернул пальцем. Не боль, тяжесть. Та же тяжесть встала в груди, на вдохе, и осталась там. Через перстень я глянул на нее и сразу отвел глаза: смотреть было почти больно. Свет маны заливал все, ровный, полуденный, без границ и без середины.

Сильных магов я встречал, и рядом с каждым воздух чуть гнулся. Здесь же просто не осталось места, которое бы ей не принадлежало. Пожалуй, это был даже не седьмой, а восьмой ранг.

— Садитесь. Спицы вас не смущают? Это хобби, врачи рекомендуют для сохранения пластичности сознания и мелкой моторики. И если что, «Ваше Величество» можно опустить, мне все равно, а вам легче. Просто Елизавета Александровна, — сказала она.

Я сел. Кресло напротив нее было низкое, так что оказался я ниже ее на полголовы. Жаров, подумав, остался стоять.

— Значит, вот вы какой, — сказала она поверх очков. — Мастер из Грозова. Мне про вас писали. Помогли с разоблачением заговора британских сепаратистов, вернули сокровища, украденные Шершнем, создали Око дня княгини Грозовой. И вот теперь Николай пишет, что вы сделали мне Грань.

— Мои достижения преувеличивают, Елизавета Александровна, — Жаров за моей спиной кашлянул. Императрица усмехнулась.

— Они всегда преувеличивают, — кивнула она. — Будете чай? Только наливайте себе сами, у меня руки заняты.

Я налил. Чай был крепкий и очень сладкий. Я такой не пил, но из вежливости не стал никак комментировать или отставлять чашку.

— Зачем вы меня позвали, Ваше Величество?

— Посмотреть. Мне без малого девяносто, Петр Алексеевич, я почти все видела. Но человека, который создал Грань, да к тому же еще и отстоял ее перед нашими заморскими друзьями, не видела никогда. И никто не видел. Мне стало любопытно, какие у него руки. Вы не против?

Она отложила вязание, протянула руку через стол и взяла мою, протянутую навстречу, прямо за пальцы, повернула ладонью вверх. Рука у нее была легкая и очень сухая. Смотрела она на мою ладонь: на мозоль от резца, на порезы, на след от тисков.

— Руки старые, — сказала она. — А лицо молодое.

— В мастерской руки стареют раньше всего остального.

— Я не про следы от работы, — она отпустила и снова взялась за спицы. — Расскажите мне про себя. Не то, что в бумагах, бумаги я читала. Где вы учились артефакторике?

— Дома. Вернее, в своей лавке после того, как стал ее хозяином.

— Но это ведь произошло всего два с половиной года назад.

— Так точно.

Она перебросила петлю.

— Поразительно, конечно. Воронов Петр Алексеевич, по бумагам до двадцати двух лет ни в одной мастерской не работал. Ни учеником, ни подмастерьем. Занимался он совсем другим, и не сказать, чтобы прилежно. Потом вдруг стал хозяином «Лавки Чудес», и через два года князь посылает мне бумаги на кавалера.

— Все так и было.

— И еще через полгода года он выполняет работу, за которую способны взяться от силы человек тридцать по всей стране. А по-хорошему не больше двадцати.

— Мне повезло с книгами. У меня дома лежит библиотека Апостофина.

— Это правда. Однако не вся. — Она опять посмотрела поверх очков, долго. Ни угрозы в этом взгляде не было, ни хитрости, одно любопытство. — Знаете, Петр Алексеевич, я за девяносто лет научилась не спрашивать людей о том, чего они не скажут. Устаешь. Я вас спросила один раз, вы мне ответили, и я больше не буду. Только имейте в виду: я это вижу. Пока не знаю, что, но вижу.

— Я вас понял, Елизавета Александровна.

— Ну и хорошо. Тогда поговорим о чем-нибудь другом. Вы, как мне известно, кроме того, что артефактор, еще и часовщик? — а вот это было неожиданно.

Часами я занимался исключительно в качестве хобби, часто даже не беря за это деньги, но императрице, живущей в двух неделях от Грозова, похоже, было известно почти все.

— Есть грешок.

— Вот эти часы в углу стоят двенадцать лет. Ко мне водили четырех мастеров, они забирали часы, настраивали там что-то, один возился почти две недели, но ни один не смог настроить их нормально, они продолжают спешить. Скажете, что с ними?

Корпус старый, орех, стекло в дверце отполированное. Стержень маятника деревянный, темный. Под грузом регулировочная гайка, и закручена она вниз до самого конца резьбы: дальше удлинять маятник было некуда.

— Сказать точно не скажу, Ваше Величество. Скажу, что думаю. Механизм здоров, это слышно. Но гайка под грузом на пределе, значит, все четверо делали одно и то же: удлиняли маятник. Но дело не в этом. Стержень у маятника деревянный.

— И что с того?

— У вас тут очень натоплено, даже летом. В сухом тепле дерево усыхает, на волос, не больше, но маятнику хватает: он делается короче, и ход ускоряется. В мастерских вряд ли так топили бы, жара — не самая комфортная среда для работы, там стержень набирал влагу обратно, и часы у мастеров шли верно. А потом их опять приносили сюда, и все повторялось.

Она перестала вязать и посмотрела на часы так, будто увидела их впервые.

— То есть виновата я?

— Виновата печь. Проверить просто: выверить их здесь, у вас, не унося, и подождать неделю. Или сменить стержень на стальной с компенсацией, тогда на печь будет все равно, металл при такой температуре не расширится. Если хотите, я могу настроить…

— Не надо. Пусть стоят как стоят. Я к ним привыкла. — Спицы ушли в петлю. — Что же, спрашивайте вы. У вас есть вопрос, я вижу, вы с ним пришли.

— Я хотел спросить насчет Марка, — Жаров за моей спиной снова закашлялся, но уже по другому поводу. — Что с ним будет?

— С ним все будет хорошо, — императрица улыбнулась Жарову. — Но он остается здесь, разумеется. Пройдет тренировочный курс, чтобы стать достойным хозяином Грани, сделаем из него мага.

— Как это возможно? — охнул Жаров, не сумев сдержаться. — Ох! Прошу прощения, Ваше Величество…

— Ничего страшного, мальчик мой, — улыбнулась императрица. — Вот, бери пример с Петра. Моложе тебя, а разговаривает со мной так, будто мы — два старичка дома у камина, — я был готов поклясться, что в этот момент императрица мне подмигнула, но, покопавшись в памяти уже через секунду, я понял, что все время она смотрела четко на Марка. — А по поводу магии… У меня есть люди, которые умеют вытащить из человека то, чего в нем нет. Нужны, конечно, ресурсы, кое-какие артефакты и время, но вообще из любого можно сделать мага. Но только до четвертого ранга. Выше нет, четвертый предел для тех, кто не родился с этим. Но четвертый ранг с Гранью в руке — это уже серьезный аргумент в любом споре, тем более что свойства Грани Стали по рассечению маны работают вне зависимости от силы и мощи цели.

Да, кстати об этом… была у меня одна идея. О двери на втором этаже моего дома, за которой пока что просто пустота. И о Ладе, которая, как выяснилось после общения с Павлом, не продержится до открытия личного кабинета Апостофина.

«Лад?»

[Слышу, милый. Все слышу. Она мне нравится, представляешь.]

«Клинок Марка. Он разрезал нить к заряду. Если он может резать такое, может ли он разрезать то, что держит закрытыми твои комнаты?»

Она ответила не сразу.

[Может. Я думаю, может, милый. Но это все равно что резать по мне живой. Я это выдержу. Один раз. Потом долго не проси, несколько месяцев, а может, и год, я не знаю, чем это кончится, если чаще.]

«Один раз. Больше не попрошу».

[И еще, милый. Если ты про ту дверь, которую я думаю, то клинок действительно сможет разрезать печать, наложенную Сергеем Михайловичем. Но не думаю, что навсегда.]

«Этого достаточно».

— Ваше величество, — сказал я. — У меня к вам просьба.

— Я слушаю.

— Прежде чем забирать Марка для тренировок, отпустите его со мной в Грозов, вместе с Гранью. На две недели, на три максимум. Есть одно дело, которое без него не сделать. Я бы не просил, если бы мог справиться сам, но на этот раз нет.

Она перестала вязать. Жаров закашлялся в третий раз, на этот раз возмущенно, ему явно не понравилось, что я не спросил его сначала. Но спорить при императрице он не стал, и это было его ошибкой.

Спицы легли на колени. Пальцы правой руки медленно прошли по подлокотнику кресла, по самой потертости, до края и обратно, и замерли. Собака на ковре подняла голову.

— Вы понимаете, что просите, Петр Алексеевич? Я только получила Грань Стали, первую и скорее всего единственную искусственную Грань в истории, ее едва не похитили люди КША, и теперь вы хотите увезти ее за полстраны, в город, где ее уже похищали?

— Именно так.

— И не скажете, зачем?

— Я надеюсь, чтобы спасти жизнь маленькой девочки.

Она молчала. Пальцы на подлокотнике так и лежали.

— Хорошо. Он поедет. Но с ним поедет человек Николая. Он будет при Жарове неотлучно, и клинок будет у него. Вопросов он вам задавать не станет, но и запрещать ему что-либо вы не станете. Это условие.

— Принимаю.

— Через месяц он должен быть здесь. Через месяц.

Это было впритык на путь туда, сколько-то дней в Грозове и обратно.

— Будет.

Она подняла спицы, и петля пошла дальше, будто разговор был о носках.

— Не понимаю я вас, — сказала она. — Совсем не понимаю. В хорошем смысле. Спасибо за такой интересный опыт, впервые за много лет. Идите. Николай в коридоре, он вас проводит.

Я поднялся. Жаров еще раз низко поклонился императрице. Я, понимая, что хотя бы раз стоит проявить соответствующие манеры, повторил жест в точности. Елизавета Александровна хихикнула.

Игнатьев провожал нас на вокзале. Постоял под часами, пока мы грузились.

— Я вам напишу, — сказал он мне. — Когда будет что. Меня тут будут еще долго мурыжить после того, как я почти потерял Грань. Но как только я вернусь в Грозов, я сразу привезу вам все, что у меня осталось из записей Маргариты Егоровны. Это меньшее, что я могу за ту помощь, что вы мне оказали.

— Пишите, если что, — кивнул я. — И руку долечите, Павел Кузьмич.

Купе нам дали те же, в четвертом вагоне, только теперь вместо Игнатьева с нами ехал человек Николая. Звали его Осип, было ему лет тридцать пять или около того. За весь путь до Москова он не задал никому ни одного вопроса, зато сам отвечал на все, кроме тех, что касались клинка.

Клинок лежал у него в плоском кожаном футляре, футляр на ремне через плечо, плюс он был пристегнут к его запястью цепью. Сам Осип при этом был магом шестого ранга.

— Он тебя не напрягает? — спросил я Жарова на вторую ночь.

С него Осип глаз не сводил ровно также, как с Грани, и мне на месте Марка быстро стало бы очень неуютно.

— Он делает свою работу. Я делал бы то же. — Марк помолчал. — И придется делать вскоре.

В Москове мы простояли полдня, пересели в экипаж и тронулись. И так этот простой мог обойтись очень дорого. Месяц, отпущенный Марку императрицей, обещал быть очень коротким.

[Милый. От того что ты в десятый раз глядишь на календарь, легче не станет.]

«Знаю».

[Тогда посмотри в окно. Там корова.]

Тракт от Москова до Грозова я проезжал уже в четвертый раз. Постоялые дворы те же, кучер другой, дожди — признак надвигающейся осени. Ася спала чуть ли не полдороги, Сема съел все, что вез, и закупался на постоялых дворах снова и снова.

Складывалось ощущение, во-первых, что у него бездонный желудок, во-вторых, что с каждым месяцем он есть все больше и больше, хотя удивительным образом время его приемов пищи ненамного превышало мое или асино, и в-третьих, что рано или поздно я разорюсь на его перекусах.

Хотя Сема оставался довольно экономным в вопросах стоимости еды и никогда не позволял себе покупать что-либо, что считал слишком дорогим, о том, что деньги на продукты ему даю я, он, кажется, напрочь забыл и тратил на еду куда больше своей зарплаты.

Мне, конечно, было ни капли не жалко, с учетом того, какую силу вся эта еда питала и сколько уже раз эта сила помогала в наших приключениях или спасала меня лично. Но меня, скажем так, пугали перспективы. Благо, торговля в Лавке шла довольно неплохо и, несмотря на подсознательные опасения, в реальности банкротство из-за обжорства Семы нам, конечно, не грозило.

Заставу Грозова мы проехали двадцать первого, в шестом часу вечера. Ремизова слезла с козел у самого крыльца и открыла мне дверцу сама.

— Довезла, — сказала она с довольной улыбкой. — Хотя по сути я так ничего и не сделала, только в тюрьме посидела.

— Да, на этот раз приключение вышло каким-то скучным, мягко говоря, — вздохнула Ася. — Только ты и Марк сумели повеселиться.

— Это была операция государственной важности, в ходе которой Марк мог погибнуть, а страна — остаться без бесценной реликвии, — ответил я.

— Ну, а я о чем?

* * *

Дверь Лавки открылась раньше, чем я поднялся на крыльцо. На пороге никого не было. Дверь просто открылась.

[Милый. Милый, милый, милый! Заходи! Заходи скорее! Месяц тебя не видела, больше!]

Я вошел, и стены сомкнулись за спиной, как вода. Первый зал был тот же: две лампы над прилавком, полки, портрет Лизы у стены, даже пыль на прилавке та же. Пахло воском и, откуда-то с кухни, жареным луком.

Варя ждала у прилавка, но, когда я появился, подошла медленно, крепко обняла, молча поцеловала.

— Лада мне все рассказала, — прошептала она мне на ухо. — Она не виновата, я ее убедила. Прости. Ты как?

— Я в порядке, — улыбнулся я. — Если ты про тюрьму, то там я был меньше, чем потом помогал короне, так что это вообще не в счет.

Марк вошел вторым.

Она подошла и обняла его тоже, чего я за ней не помнил.

— Здравствуйте, — сказал Осип от двери.

Все обернулись. Он застыл на пороге с футляром через плечо и разглядывал полки.

— Это Осип, — сказал я. — Он из столицы, при Марке. Он будет здесь, сколько будет Марк.

— Приятно, — подтвердил Осип. — Где я могу разместиться?

Сверху, чуть покряхтывая и еще опираясь на трость, но уже вполне уверенно, спустился Кряжин. Обниматься он не стал, при том что его явно тянуло, видимо девочки за месяц с лишним нашего отсутствия успели вбить ему немного здравого смысла, но поприветствовал нас очень громко.

— Ребята! Я не знаю каким образом Варя узнавала, какие у вас там дела творятся, но я за вашими похождениями следил как за лучшей театральной постановкой, даром что ни в жизни не был в театрах! Но я точно буду не против услышать все от тебя еще раз!

За ужином я рассказал все. Про поезд и про допрос коротко, про Николая подробнее, про императрицу как сумел: тепло, вязание, собака. Варя слушала, положив подбородок на руки.

— И она тебя отпустила, — сказала она.

— Меня она и не держала. Марка отпустила.

— И через месяц обратно, — сказала Азалия, тяжело глядя на Жарова.

Она заняла дальний конец стола, рядом с Зоей, за весь ужин это было ее первое слово. Марк ел, не поднимая головы и не глядя на нее, кажется, что-то старательно обдумывая.

* * *

В одиннадцатом часу, уже когда все поели и разошлись по комнатам, начинать такое важное дело я хотел все-таки на свежую голову, как свою так и Жарова, тем более что на последней трети пути нам повезло с погодой и мы смогли выгадать почти день. Я вышел из комнаты, чтобы выпить перед сном чашечку чая.

И судя по тому, что Лавка меня не предупредила, ей самой хотелось, чтобы я стал свидетелем этого разговора. На кухне было двое. Азалия мыла чашки. Марк за столом, спиной ко мне, держал перед собой одну.

— Я тебя не про то спросил, — сказал он. — Меня оставляют в столице на год, может, больше.

— За столом это все слышали.

— Там дом. Казенный, при дворце. И жалованье такое, какого у меня не бывало.

Она поставила чашку на полку и не обернулась.

— Ты мне это зачем рассказываешь, Марк?

— Затем, что я тебя зову с собой.

Вода в тазу перестала плескать. Азалия вытерла руки, медленно, полотенцем, каждый палец. Только после этого повернулась.

— Как кого? — спросила она.

— Как «как кого»?

— Как компаньонку? Как экономку в казенный дом? Как кого?

За уже полтора года общения с нами социальные навыки Азалии, похоже, успели подтянуться, по крайней мере в межличностых вопросах.

Марк отставил чашку.

— Как свою пару. Прости, я думал, это понятно, — ответил я.

— Из того, что ты сказал, ничего не было понятно. Ты сказал про дом и жалованье.

— Потому что про остальное я сказать не умею. Лия. Ты извини, я не могу прямо сейчас предложить тебе чего-то большего. Мне предстоит очень тяжелое обучение, я не знаю, как надолго и чем это закончится, честно говоря даже не знаю, останусь ли цел или лишусь еще каких частей. Если бы не это, я бы даже не раздумывал, но с моей стороны было бы несправедливо идти на особо серьезные шаги сейчас. С этим я прошу тебя подождать до того дня, как мое обучение при императорском дворце закончится. Но во всем остальном в отношении нас я полностью уверен, хотя мы вместе совсем недолго.

— И в чем ты уверен?

— В том, что ни за что не хочу расставаться с тобой на этот год. В том, что ты — самая удивительная девушка, какую я встречал в жизни. И в том, что невероятно тебя люблю, хотя до сих пор и не решался в этом признаться. Но, знаешь, все произошедшее было… отрезвляюще.

Она помолчала.

— Я… я поеду, Марк. Именно так, как ты и сказал. И я… я тебя тоже люблю.

Я ушел из дверей раньше, чем кто-нибудь из них повернул голову. Воды я так и не выпил.

[Милый, ты это… он!.. она!.. Я сейчас!.. нет, не буду. Ох! Как же это чудесно!]

* * *

С Марком на следующее утро мы уселись у меня в кабинете. Осип, спасибо ему и дававшему ему инструкции Николаю, настолько опекающим не был и позволял Жарову уединяться.

— У меня в доме есть дверь, которая не открывается. Ни ключом, ни силой, никак. За ней комната, до которой мне очень нужно добраться. Грань Стали должна с этим справиться.

— Ты думаешь или знаешь? — уточнил он.

— Думаю. Знать буду, когда ты попробуешь.

— А если за дверью ничего не окажется?

— Тогда я ошибся, и выпрошенный у императрицы месяц прошел зря. Или, возможно, не совсем зря? — я не удержался и хитро ему подмигнул.

Марк явно понял намек и выдержал его стоически. Кивнул, вышел из кабинета. Осип ждал снаружи.

— Мне нужен клинок, — сказал ему Марк. — На четверть часа. Здесь, в этом доме, в моих руках. Вы будете стоять рядом.

Осип, опять же, спасибо за отсутствие расспросов, расстегнул футляр, вынул клинок за рукоять и подал Марку рукоятью вперед. Ни слова он при этом не сказал. По лицу его нельзя было понять, входит ли это в приказ или он его сейчас нарушает.

Дверь была на своем месте. Простая, темного дерева, с латунной скважиной. Дверь в никуда. Текущее расширение уже не предполагало новых комнат, однако запертая дверь-пустышка все-таки оставалась как намек от Лавки, что это еще не все. Вот она нам и была нужна.

[Милый. Погоди. Прежде чем он начнет, ты должен сказать мне, что открывать.]

«В смысле?»

[В смысле, что дверь в коридоре одна, а комнат за ней я могу подвести три. Якорь. Башня. Кабинет. Я подведу ту, что ты назовешь, и он разрежет то, что ее держит. Но только одну, милый.]

Варя рядом взяла меня за рукав: до нее это дошло тоже. Ася не отрывала глаз от двери. Сема следил за Марком.

Якорь. Я думал о нем каждый день с тех пор, как понял, что Лавка стареет. Башня для телепортаций, с помощью которой можно будет начать перемещаться между городами без долгих дней и недель в пути.

И кабинет.

Виктор уже много лет рвал под себя все, до чего дотягивался, чтобы дойти до этого кабинета. Лена была еще жива, уверен, Виктор сообщил бы мне, если бы все было кончено. Но я помнил его слова прошлой зимой. Времени у нее почти не осталось. Вполне вероятно, очередного роста Лавки ей было не дождаться, тем более планового открытия кабинета.

И хотя и якорная комната, и башня телепортаций были крайне заманчивы, я бы никогда не променял их на шанс исцелить маленькую девочку.

«Кабинет».

[Хорошо. Только знай две вещи. Ключ, тот, что у Виктора, будет не нужен, так как кабинет откроется в обход всех ограничений Сергея Михайловича. Мы идем в обход.]

«А вторая?»

[Запрет никуда не денется. Он не мой, я его снять не могу. Пока дверь открыта, ты внутри. Закроешь, она запрется опять и опять исчезнет. И даже открытая она продержится только около суток, не дольше.]

«Суток хватит».

— Марк, — сказал я вслух. — Веди по щели. По всему контуру, медленно. Начнешь по моему знаку. Рассекай всю ману, что почувствуешь.

Он кивнул, взял клинок обратным хватом и присел на корточки у нижнего левого угла двери.

[Я готова, милый. Давай.]

Я положил Марку руку на плечо.

Острие вошло в щель между косяком и полотном на палец, без усилия, и пошло вверх. Марк вел медленно и через связь с Лавкой я чувствовал, как под клинком что-то рвалось.

Лампы в коридоре мигнули, все до одной, потом загорелись вполсилы. Пол под ногами стал теплым, потом горячим, потом снова теплым. Из стены за дверью, из самой стены, пошел звук, низкий, на пределе слуха, такой, какой бывает, когда в соседней комнате очень тихо плачут.

Клинок дошел до верхнего левого угла и повернул.

[Не останавливай.]

— Петр, — сказал Марк, не переставая вести. — Дом.

[Я сказала не останавливай!]

— Веди.

Варя вцепилась мне в рукав обеими руками, она тоже чувствовала страдания Лавки. Ася стояла белая. Сема сделал шаг к Марку, но остановился, сжав кулаки.

Верхний край. Правый угол. Клинок пошел вниз, и звук из стены поднялся так, что ушел из ушей в зубы.

[Еще. Еще. Я выдержу, честное слово!]

Нижний правый угол. Марк довел острие до пола, потом соединил с той точкой, с которой начинал, вынул Грань из щели и поднялся.

Стало тихо. Лампы разгорелись, а пол под ногами остыл.

[Все. Все, милый. Открывай.]