Глава 16

Я открыл.

Дверь пошла тяжело, с сухим скрипом в петлях. За ней оказалась комната. Небольшая, шага четыре в ширину и пять в длину, с одним окном. За которым был ровный серый свет без солнца, такой же, как над садом. Пахло пылью и старой кожей.

Книг было немного: один шкаф у левой стены, полки заполнены наполовину. Зато вдоль правой стены и напротив двери шли открытые стеллажи, и на каждой полке под стеклянным колпаком стояла вещь. Колпаки были разного роста, от ладони до локтя. В сером свете каждый чуть отсвечивал по краю.

[Милый, ты только посмотри. Ты только посмотри на них! Здесь каждая вещь одна на весь свет, второй такой хозяин не делал. Я их помню. Каждую помню.]

Я перешагнул порог. Половица у входа скрипнула. За мной вошла Варя, за ней Ася и Сема. Марк остался у косяка, Осип за его плечом.

Марк повернулся к нему и подал клинок рукоятью вперед. Осип принял, уложил в футляр, защелкнул. Цепочка на запястье звякнула о крышку. На все ушло секунды три, и глазами они при этом не встретились.

[Колпаки держит защита Сергея Михайловича. Обычным методом тебе сейчас не снять, но вот Марк снимет. Один раз провести по краю, и все.]

— Значит, так, — сказал я. — Мы здесь за панацеей. Больше ничего не трогаем.

[Милый…]

— До остального я дойду сам. Честно, со временем. Когда открою этот кабинет через полноценное расширение.

— Честно это как? — спросил Марк от двери. — Ты про клинок?

— Про клинок. Один раз он свое сделал, и хватит.

Марк кивнул. Судя по лицу, ответ его вполне устроил, а Осип за его спиной вообще ничего не выразил.

— Ну и где она? — сказала Ася. Она остановилась посреди комнаты, руки в карманах, и смотрела на колпаки так, будто они ей что-то должны.

[Здесь ее нет. Я бы знала, я его вещи все до одной знаю. Под колпаками другое. Панацеи тут не стоит.]

— Нет ее здесь, — сказал я. — Готовой, во всяком случае, нет. Тогда бумаги. Каждый берет полку, смотрим все, что написано от руки.

Разошлись. Варя взяла шкаф с книгами, Ася нижние полки стеллажа, Сема верхние, до которых ему не надо было тянуться, а я пошел к столу.

Стол был простой, дубовый, с одной тумбой, придвинут к окну. На столешнице перо в подставке, сухая чернильница, стопка листов под куском стекла. Стул был отодвинут от стола на полшага. Складывалось ощущение, что хозяин кабинета вот-вот вернется сюда, отойдя на минутку за водой.

Сема снял с верхней полки книгу в переплете с ладонь толщиной, открыл на середине и повернул к свету.

— Тут не по-нашему. Или почерк такой. Не разберу.

— Дай, — Варя подошла, заглянула. — Хозяйственная. Дрова, свечи, стекло. Ничего такого.

— Петр, — позвала Ася. — Иди сюда.

Ася присела у нижней полки правого стеллажа. Там, в небольшой ячейке стеллажа между двумя колпаками стояла стопка тонких тетрадей в серой бумаге, десятка четыре, перевязанных бечевкой. Узел был уже распущен, верхнюю тетрадь Ася держала в руках.

— На каждой название, — разглядела она. — Одна тетрадка, одна вещь. Эта подписана «Панацеей».

Она протянула мне тетрадь. Восемь листов, сшитых нитью, на обложке слов тем же почерком, что и в хозяйственной книге у Вари. На третьем листе был чертеж: трубка с одним широким концом и одним узким, а как бы наплеленный поверх, круг. На последнем развороте круг был дан отдельно, в полный лист. От одного взгляда на него у меня заныло под глазами.

Я отнес тетрадь к окну и стал читать вслух. Не для всех, вообще-то, а для себя: так лучше запоминалось. Но слушали все.

— Труба переноса. Переливает жизненную силу из дающего в больного. Больной встает, что бы с ним ни было. Любая рана, любая болезнь.

— Любая? — переспросил Марк.

— Любая, кроме лет. Старость она не лечит, — я перевернул лист. — Дающий теряет годы, и чем тяжелее хворь у второго, тем больше их уходит. Вплоть до смерти, тогда исцеление проваливается.

Стало тихо. Варя прижала хозяйственную книгу к груди обеими руками.

— Дальше условие, — продолжил я. — Дающий и больной должны быть одной крови. Видимо, родственниками. Чем кровь ближе, тем вернее результат и меньше траты лет. После работы трубка лопается, чинить там уже нечего. Хочешь еще раз, делай новую.

— Сложно делать? — Марк смотрел на тетрадь, не на меня.

— Нет, — покачал я головой, изучив про себя инструкции. Материалы простые, у меня все есть. Кроме одного. Нужен колдовской круг для переноса жизненной силы.

Я показал последний разворот. Ася подошла, взяла тетрадь из моих рук и минуту молчала над кругом.

— Я такое не смогу нарисовать, — сказала она наконец. — Нужен шестой ранг минимум.

Тетрадь я убрал во внутренний карман. Потом взял со стола стопку листов из-под стекла, пролистал: общая теория, контуры, заметки на полях без дат, все той же рукой. Это можно было забрать, изучение могло мне помочь улучшить навыки. И еще в тумбе, в единственном ящике, нашлась книжечка в ладонь. На первой странице было одно слово: «камертон». Ее я взял тоже.

— Это все, что ты возьмешь? — спросила Варя.

Я вздохнул. Решение у меня было, но в данном случае, пожалуй, не вправе был принимать в его в одиночку.

«Лад».

[Я здесь.]

«Тут сорок с лишним вещей, и каждая, если вынести ее вниз, на полку, наполнила бы тебя уймой маны. Мы бы смогли за раз открыть следующее расширение с комнатой якоря, то и еще одно».

[Все так. Ты правильно думаешь. Конечно, это будет больно из-за того, что колпаки завязаны на тот же блок, что и кабинет, но я потерплю!]

«Ты уже столько вытерпела ради этой двери. Скажи честно. Ты не против того, что я хочу это все тут оставить?»

Пауза была короткая.

[Честно? Обидно. Самую капельку, милый, не больше. Я же их вижу, вот они, рукой подать. Я бы потерпела…]

«Лада…»

[Но ты не думай. В тебе я не сомневаюсь ни вот столечко. Резали мы ради девочки, а не ради полок.]

Варя, слышавшая весь диалог, взглянула на меня с одобрением. Все понимали, что вынос каждой вещи дастся Ладе нелегко. И больше боли причинять ей не хотелось.

Не заслужила она такого. Пусть и готова была терпеть ради нас.

[К тому же вот это твое, чтобы все своими руками и ни шагу в обход, я за это тебя и люблю. Ну, не за одно это, разумеется. Но и за это тоже. Если бы ты искал легкие пути, ты не был бы собой.]

«Спасибо».

Она больше не говорила о боли, словно хотела от этого отвлечь, сделать это для нас неважным. Но я постоянно держал в уме суть. Цена каждого из предметов кусается.

[Не благодари. Открой мне эту комнату когда-нибудь по-настоящему, и стань полноправным хозяином этого кабинета, вот и все.]

«Открою. Обещаю».

— Все, — кивнул я Варе на ее вопрос. — Тетрадь, его записи и вот это, про камертон. Мне давно не хватало, чтобы кто-нибудь объяснил, что я делаю с этой штукой правильно, а что нет.

Сема оглядел стеллажи еще раз, сверху донизу.

— Негусто. Я думал, тут золото будет. Сундуки.

— Тут кое-что дороже золота, — сказала Ася. — Но кое-кто не хочет этим пользоваться. Потому что слишком…

Я хмыкнул, и она замолчала. Поняла, что её комментарии не к месту. Поняла, почему я не стал забирать остальное.

— Все, выходим.

Я вышел последним, оглянувшись на комнату один раз. Колпаки в сером свете, стол, отодвинутый стул. Потом я взялся за ручку и закрыл.

Замок щелкнул, по двери, а затем и по окружающим стенам прошла волна дрожи. Я подергал ручку: заперто наглухо. Та же дверь, темное дерево, латунная скважина.

[Закрыл. И нет его больше. За дверью стена, милый.]

Варя подошла к стене рядом с косяком и положила на нее ладонь. Постояла так.

— Больно еще? — спросила она негромко.

[Ноет. Но это пройдет, Варюшка.]

Варя руку убрала, но не сразу.

Марк ждал у окна в конце коридора, спиной к свету.

— Марк, — сказал я. — Спасибо.

— Не за что, — он помолчал. — Это все, что от меня требовалось?

— Да. Теперь можешь отправляться к себе собирать чемоданы. Азалия уже наверняка начала.

Он кивнул и пошел к лестнице, Осип за ним. Шаги по ступеням, дверь внизу. В коридоре остались мы четверо.

— Давайте обсудим про колдовскую часть, — сказала Ася чуть помолчав.

— Я тогда пойду пирог поставлю, — сообщил Сема. — А вы разбирайтесь.

— Да, спасибо, — кивнул я. — Ась, пойдем ко мне.

В кабинете я положил тетрадь на стол, раскрытой на круге. Сел. Ася заняла кресло у окна, забралась в него с ногами и подтянула колени к подбородку. Так она сидела, когда собиралась говорить долго и не хотела, чтобы ее перебивали.

— Шестой, — вздохнула она. — Давай сразу, чтобы ты не надеялся. Шестой мне не взять в ближайшие пару лет — это точно. У сестры Виктора столько нет.

— Я, положим, и не надеялся.

— Врешь. Ты на меня посмотрел так, там, у полки.

— Посмотрел, — кивнул я. — Но надежда и ожидания — разные вещи. Значит, нужен кто-то на стороне. В Грозове шестого нет?

— В Грозове нет. Выше пятого в городе никого, я бы знала, — она помолчала. — Но есть один. Не здесь.

— И где же?

— Помнишь Борго? Мы туда заходили на два часа, когда катались по заливу. Я тогда ходила к травнице, за лунным шалфеем, у нее был сухой, а мне нужен был свежий. Она сказала, что свежего в городе нет, а есть у местного колдуна. Он в лесу живет, за городом, час ходу или два. Она к нему сама ходит, травы ему носит, а он ей за это заговаривает то поясницу, то корову. Денег не берет, даже травы, по ее словам, так, чисто символически. И всем в городе помогает тоже бесплатно: кто ни придет, он лечит, чары ставит, простые, бытовые. Только к себе не пускает и в город не ходит.

— Ранг, — сказал я. — Травница тебе на глаз определила?

— Травница видела карточку. Она у него на двери прибита, как у всех, кто с лицензией. Шестой. Я сама очень удивилась, есть шанс, что это мошенник или она что-то не так поняла, но это ближайший колдун подходящего ранга. Еще один шестой точно есть в Новограде, но тот, насколько мне известно, тот еще самодур и за помощь может как миллион запросить, так и палец. Ну, это я так, условно, но ты, думаю, понял. Так что сплавать в Борго проверить не помешает. Если он такой сердобольный, что всех бесплатно лечит, то девочке помочь не откажется.

[Карточку на дверь прибить это надо быть очень уверенным человеком, милый.]

— М-да. Проверить действительно стоит. Тогда я сначала сделаю свою артефактную часть, а потом отправимся. Медь, стекло, обычная работа, мне понадобится на всё это дня три.

— Три дня?

— Ну, может, четыре.

* * *

Единственным важным событием за следующие дни были проводы Марка и Азалии в столицу. Все наобнимались вволю с Азалией, Жарова Варя тоже обняла еще раз, остальным он крепко пожал руки, и они укатили. В Лавке стало на одну занятую комнату меньше.

Трубу я делал три дня. Сложного ничего в ней действительно не было. Главным достижением Апостофина в данном случае было создание, по сути, с нуля, колдовского круга, который грамотно ложился на артефактную часть и не требовал никаких ритуальных предметов, несмотря на силу и сложность.

В первый день я выкроил ее из медного листа, свернул на оправке и пропаял шов по всей длине. Раструб выколотил на деревянной болванке, в четыре захода, пока край не лег ровно, без волны. Узкий конец обжал под ладонь.

К вечеру у меня на верстаке получилась вещь, которую можно было приложить к груди и услышать сердце, если приложить ухо к другому концу. Никакой магии в ней пока не было.

Во второй день я взялся за диск. Светлая бронза, толщиной в два пальца. Я шлифовал его до полудня, пока поверхность не стала такой, что в нее можно было смотреться. Потом припаял к трубе плашмя.

С первого раза диск не сел. Ушел с позиции из-за перегрева. Бронза была для меня немного необычным материалом для работы.

[Не торопись, милый. У тебя три дня, а не три часа. Я же вижу, как ты на часы смотришь.]

— Не смотрю.

[Смотришь. Каждые десять минут.]

Со второго раза, после обеда, все получилось без сучка и задоринки.

Третий день ушел на выписывание артефактных контуров по всей поверхности трубы, опять же, довольно простых, хотя их количество и могло бы заставить артефактора пониже квалификацией схватиться за голову. Но по сути все, что они делали — это выступали чем-то вроде каналов, по которым жизненная сила должна была течь от донора к реципиенту, а также рассеивали энергию, чтобы в больное тело она входила мягко и плавно. Главную работу должен был выполнять круг.

К вечеру третьего дня труба была готова. Медный раструб, медное горло, бронзовый диск посередине, пока пустой и гладкий, без единой черты. Я держал ее в руках и думал, что похожа она сейчас на что угодно, только не на то, чем должна стать.

[Хорошая работа, милый. Он бы одобрил.]

— Спасибо, — кивнул я.

Мастерская к тому часу была уже темная, только лампа над верстаком и стружка на полу, медная, по всему кругу от табурета. Я сгреб ее в совок, убрал инструмент по местам и понес трубу наверх.

Варя укладывала мои рубашки на кровати, стопкой, как она это делала всегда: воротник к воротнику. Сумка у ее ног была раскрыта.

— На три дня, — улыбнулась она. — Надеюсь, вы вернетесь на четвертый.

— Если сможем его убедить, — кивнул я.

Сема заглянул в дверь с двумя мешками на плече.

— Вяльцев свободен с утра. Я договорился, он в семь ждет.

Я кивнул. Всегда было приятнее отправляться в путь с уже проверенными людьми, а Вяльцев, ведший яхту во время нашего небольшого круиза, показал себя очень ответственным и грамотным капитаном.

Завернул трубу в замшу, положил в сумку поверх рубашек и застегнул.

Вышли в семь утра следующего дня, по серой воде и без ветра. Вяльцев завел двигатель и вывел яхту за стенку яхт-клуба. Только за створом Котлина, где залив раскрылся во всю ширину, ветер нашелся, ровный, с юга.

— Парус, — сказал Вяльцев. — Ахти. И вы, Сема, раз уж вы тут. Тяните на счет, не раньше.

Сема встал к мачте рядом с Ахти, взялся за фал, и на «три» парус пошел вверх. Ровно, без рывка. Ахти задрал голову на Сему, перевел взгляд на парус и снова на Сему.

Залив в конце августа был другой, чем в июне: вода темнее, берег ниже, и над северной стороной висела серая полоса, из которой к вечеру мог пойти дождь, а мог и не пойти.

Мы шли без остановок, делать на палубе было почти нечего. Ася легла на баке, я сел на корме, часы на цепочке лежали у меня на колене, Лавка молчала. Только время от времени я чувствовал, что она рядом.

Первый день прошел тихо до самого ужина. Перед ужином Вяльцев спустился в камбуз, поднялся обратно и остановился передо мной с таким лицом, какое я видел у него один раз, из-за селедки.

— Ящик пустой, — сказал он.

— Какой?

— Тот, что Семен затащил утром. Остались только крошки. Мне не жалко, конечно, вы ведь платите, просто… надо будет зайти по пути добрать продуктов. Остались только наши собственные запасы.

Ася на баке приподнялась на локте.

— Сема? — покосилась она не него.

— Я ем, когда качает, — сказал Сема от мачты, не оборачиваясь, виноватым тоном. — Меня иначе мутит.

— Тебя не мутит. Тебя никогда не мутило.

— Значит, теперь мутит, — он немного подумал и добавил. — Там еще с утра оставалось. Я до Борго думал дотянуть, а оно кончилось.

Вяльцев смотрел на Сему, на пустой залив, потом на меня.

— В Борго есть рынок, — вспомнил я. — Я оплачу все, что он съел, и все, что вы купите. Но давайте не останавливаться лишний раз. И ужин сегодня из ваших запасов, если позволите.

— Что же, ладно. Но, Семен, пожалуйста, сдерживайте себя. На судне всегда должен быть запас продуктов на экстренный случай.

Сема пересел на нос без возражений и просидел там до темноты, глядя вперед.

Борго открылся к четырем часам второго дня. Сначала берег: низкий, песчаный, с полосой леса за ним, темной и ровной, без единого просвета до самого горизонта. Туда нам и было идти. Потом устье, амбары, все как в июне, только у пристани теперь лежали вытащенные на берег лодки, кверху дном, и пахло смолой.

Вяльцев подвел яхту к тому же причалу. Гриша прыгнул на стенку с концом, Ахти подал второй.

— Стоим, — сказал капитан. — Борго. Сколько вам понадобится времени на ваши дела?

— Не могу сказать точно, — пожал я плечами, — но в любом случае сегодня уже не отчалим.

— Понятно. Тогда на рынок мы сходим завтра.

Мы сошли на берег, добрались до площади. Ася ушла в дальний ряд, к травнице. Вернулась через десять минут с пучком чего-то серого и с информацией о дороге.

— За мельницей тропа, — сказала она. — Час ходу, если не сворачивать.

Подкрепившись на дорожку, в основном из-за Семы, мы вышли из города по дороге вдоль реки. Мельница нашлась на повороте, старая, с одним крылом. За ней начиналась тропа.

Лес был сосновый, сухой, с мягкой рыжей землей под ногами и таким ровным светом между стволами, что в нем не было теней. Тропа шла прямо, как обещала травница. Через полчаса по обе стороны от нее потянуло сыростью.

[Я его чувствую, милый. Через тебя, слабо, но чувствую. Впереди что-то большое. Не злое. Просто большое.]

Еще минут через двадцать тропа вышла на поляну, там он и был. Дом. Бревенчатый, низкий, с крышей, поросшей мхом до конька, с одним окном на нашу сторону. Перед домом огород, размеченный ровнее любого городского, на грядках рядом с капустой и морковью травы, рядами, по сортам, с колышками. Ася замедлила шаг у первой грядки. Колышки заняли ее больше, чем дом.

На двери, на уровне глаз, действительно была прибита карточка. Лицензионная, в железной рамке, выцветшая до серого. Имя на ней стерлось, а ранг остался: шестой.

Постучать я, однако, не успел, и даже подойти поближе. Из окна высунулась лохматая седая голова:

— А вы кто такие⁈ Я вас не звал!