Глава 17

— Прошу прощения, — начал я, — мы пришли по делу…

Голова пропала, но через несколько секунд растворилась уже дверь.

— Не хочу иметь с вами ничего общего! — рыкнул хозяин дома.

Сему рядом с отцом, с Григорием Петровичем, я помнил хорошо и был уверен, что привык к крупным людям. Но этот, хотя и был ниже Семы, был шире его в плечах на ладонь с каждой стороны. По сути он выглядел так, будто бы Сему скрестили с Кряжиным и состарили где-то до шестидесяти.

Борода седая, короткая, руки голые до локтя. В каждой такой руке, захоти он, поместилась бы моя голова целиком. Смерил он нас сверху вниз, всех троих, и остановился на Семе. Посмотрел немного, потом снова повернулся ко мне.

— Проваливайте!

— Мы хотели… — снова попытался я начать диалог.

— Нет, — отрезал он.

— Мы еще ничего не спросили, — сказал я.

— Спросите. Я вам скажу нет и вы уйдете. Или уйдете сразу, это быстрее.

— Что, по-вашему, нам нужно?

— Да какая разница? — он, кажется, немного успокоился, поняв, что я не собираюсь требовать или скандалить, оперся плечом о косяк, сложил руки на груди. — Знаю я такую породу. Костюмчик, вежливая речь, манеры. Не знаю, что тебе надо, но в итоге все сведется к одному. Ты достанешь кошелек, или бумагу. Или расписку. Вы из города, у вас на лице написано, что вам от меня что-то нужно за деньги.

— Нужно, — признал я. — И, возможно, за деньги, но тут как сами решите.

— Я решаю, чтобы вы свалили. Или вам помочь? Я не только колдовать умею, могу в рыло дать, если что.

Сема шагнул вперед, встал между мной и колдуном. Сема был выше. Хозяин был больше. Ни один не отступил, и злости, вообще-то, ни в одном из них не было.

— Ты хоть ешь нормально? — неожиданно спросил хозяин у Семы.

— Ем.

— Оно и видно, — он снова повернулся ко мне. — Уходите.

После чего он развернулся и ушел в дом. Дверь захлопнулась, даже не громко, просто закрылась, и щеколда с той стороны встала на место. Говорить с ним, похоже, было бессмысленно.

Тут Ася отодвинула меня плечом. Подняла правую руку ладонью к двери и раскрыла пальцы.

Пламя поднялось на ее ладони, сине-зеленое, завораживающее, как и всегда. В сумерках леса оно было очень ярким. Ася держала его на уровне карточки с рангом и ждала.

[Ася. Милая. Умница.]

Щеколда стукнула. Дверь открылась ровно настолько, чтобы хозяин мог просунуть в щель руку. Он просунул ее, сделал странный пасс, и пламя Аси само потянулось к его ладони, которая будто бы выхватила из воздуха кусочек огня, сжалась в кулак.

Голова колдуна снова высунулась. Он разжал пальцы, повертел ими перед глазами. Понюхал.

— Какое необычное, — сказал он задумчиво. — Чья будешь?

— Ничья, — ответила Ася сурово.

Колдун хохотнул из-за двери, потом она открылась во всю ширину. Хозяин снова занял весь проем. Глядел он теперь на Асю, не на Сему, и от того, с чем он вышел к нам минуту назад, во взгляде не осталось ничего.

— Гаси свой факел, — сказал он. — Заходите. Только ноги вытрите.

Внутри была всего одна комната. Пахло в ней, как в саду в июле, только гуще, у меня даже на секунду закружилась голова от этого аромата десятков трав.

Печь, лавка вдоль стены, под потолком пучки на бечевках, столько, что потолок за ними пропадал. Стол под окном, длинный, а на нем вместо посуды явно колдовской инструмент: три ножа разного размера, каменная ступка, миска с темной водой, моток суровой нити и, отдельно, на чистой тряпке, игла с ладонь длиной.

Хозяин сел на лавку. Она была буквально выточена из целикового ствола сосны, и выглядела невероятно удобной. Мы остались стоять. Стульев в доме, похоже, не было, как и второй лавки.

— Ну, — сказал он. — Рассказывайте. Только не с начала, это все слишком долго.

Я достал из сумки замшу, развернул и положил трубу на стол между ступкой и иглой.

— Есть девочка, четырнадцати лет. У нее с детства, после ангины, больное сердце, и с каждым годом хуже. Врачи, целители, все до одного отказались. Ее брат четыре года искал один артефакт, который, по легенде, лечит все. Артефакт нашелся. Вернее, нашлось описание.

— Чей артефакт?

— Апостофина.

Он ничего не сказал. Только протянул руку, взял трубу и повернул диском к окну.

— Описание в тетради, — продолжил я, доставая и кладя инструкцию туда же на стол. — Трубу я сделал сам, по чертежу. Она переливает жизнь из одного человека в другого. Но чтобы она работала, на диске должен быть колдовской круг, созданный рангом не ниже шестого.

— Нужен шестой, — повторил он и положил трубу обратно. — Схему покажи.

Я раскрыл тетрадь на последнем развороте. Он разглядывал круг с полминуты, не касаясь бумаги, потом поднял глаза на Асю.

— Уверена, что не смогла бы? — спросил он.

— Естественно, — чуть недоуменно ответила Ася.

— Ну, как знаешь, — он усмехнулся в бороду. — Он умел, конечно, этот ваш Апостофин. Колдуном не был, а вывел такое, — он повернулся ко мне. — И вы хотите, чтобы я вывел круг?

— Да.

Он кивнул. Помолчал немного.

— Хорошо. Я нарисую. Одно условие.

— Какое? — уточнил я.

— Твое слово. Ты ведь главный?

— Я.

— Поклянись, что эта вещь не пойдет на продажу. Не эта труба, я понимаю, что она одноразовая. Никакая. Эта девочка, — он кивнул на Асю, — рано или поздно возьмет шестой ранг и тогда точно поверит в то, что сможет нарисовать такой круг. Но даже тогда, ни за деньги, ни за услугу, ни в подарок тому, кто заплатит потом, ты не отдашь эту трубку. Только для того, кто будет в этом нуждаться и кому ты сам будешь готов ее отдать просто так. Дашь мне такое слово?

— Даю свое слово, — кивнул я без промедления.

И я сам не собирался торговать панацеей, как бы заманчиво это ни выглядело. Нечто подобное, во-первых, могло навлечь на нас куда больше проблем, чем даже в теории могли бы доставить Устюгов, Навский и Савельев вместе взятые, а во-вторых, хотя панацея и имела ограничение на родство, это все равно оставляло слишком большой простор для эксплуатации человеческих страстей, во всех возможных смыслах.

— В глаза смотри мне.

Я встретил его взгляд. Глаза у него были светлые, почти без цвета. Ничего особенного в них не происходило, он ждал.

— Даю слово. Эта вещь не для торговли. Не сейчас и не потом. Ни разу, ни в каком виде.

— Ладно, — ответил он и встал. — Отойдите от стола. Все трое. Ты, — Асе, — можешь смотреть, только не дыши мне в затылок.

Он подошел к ведру в углу, вымыл руки до локтя, вытер о полотенце и сел за стол. Взял трубу левой рукой, положил диском вверх. Правую опустил в миску с темной водой, вынул, стряхнул. И повел по бронзе ногтем большого пальца, глядя на рисунок нужного круга и даже не проверяя сам диск.

Под ногтем оставалась линия. Темная, тонкая, будто вытравленная. Она не стиралась, когда он вел рядом вторую. Круг шел из-под его пальца точно такой, как у Апостофина на бумаге, только… живой. В комнате стало тише, чем было: даже травы под потолком перестали шуршать.

Ася держалась в шаге от стола, руки за спиной, и не отводила глаз от его пальцев. Один раз она шевельнула губами, беззвучно. Было видно, насколько она заворожена происходящим, явно понимая в этом куда больше меня.

Это заняло минут двадцать. Когда он поднял руку, диск был покрыт колдовским кругом от края до края. Линии чуть заметно отсвечивали синим.

Он вытер палец о тряпку и протянул трубу мне.

— Готово. Не мочить. Не ронять, — объяснил он.

Я взял трубу. Диск был холодный, холоднее меди вокруг него. Линии под пальцем не ощущались вовсе.

— Спасибо, — сказал я. — Что мы вам должны?

— Ничего, — он вытер руки еще раз. — Ты слово дал, я круг нарисовал. Мы в расчете. Про деньги не начинай, я вас с ними уже гнал один раз.

— Спасибо, — сказала Ася. И добавила, тише: — За то, что дали посмотреть.

— Смотри на здоровье. Только не повторяй, пока не будешь уверена, что сможешь также.

Труба ушла обратно в замшу и в сумку. Туда же отправилась инструкция.

— Только прежде чем вы уйдете, — продолжил хозяин. — Ты. Большой. Стой, где стоишь.

Сема замер. Мы с Асей обернулись.

Хозяин, не сходя с места, разглядывал Сему так же, как в самом начале, на пороге.

— Подойди, — велел он.

Сема оглянулся на меня. Я кивнул. Он подошел. Хозяин положил ему ладонь на грудь, поверх рубахи, и держал так секунд десять. Потом убрал.

— Сколько тебе?

— Двадцать.

— Кто тебя так налил? — он повернулся ко мне. — В нем жизни на троих. Не маны, не силы. Жизни. Я такое один раз встречал, у старика, который хотел стать молодым. Но он до утра не дожил. А с этим все в порядке.

— Это долгая история, — сказал я.

— Короче.

— Святилище. Чаша с истоком жизни. Вся мана из чаши ушла в него, потому что он нас оттуда вытолкнул, а сам не успел. Четверо суток он горел, потом улеглось. С тех пор он такой.

— Исток, — хозяин сказал это слово так, будто попробовал его на язык. — Ты знаешь, чем это чревато?

— Что?

— Значит, не знаешь. Тогда я объясню, — он снова повернулся к Семе. — Ты молодой. Ты еще растешь, тебе двадцать, кости не до конца закрылись. Исток это не сила. Исток это жизнь. И он оказался в тебе, когда ты еще рос. Теперь ты расти не перестанешь. Никогда. Пока не кончишься.

Стало тихо. Ася шагнула к Семе и взяла его за рукав, не глядя, просто нашла рукой.

— Ты ешь все больше, я прав? — спросил хозяин.

— Больше, — сказал Сема ровно. — Вдвое, наверно, от того что было когда я только попал под Исток. Я думал, это от работы.

— И расти снова начал. Сапоги новые, погляжу.

— Да, пришлось купить на размер больше. И рукава, — Сема посмотрел на свой рукав. — Ася подшивала недавно.

— Силы прибавилось тоже?

— Прибавилось.

— Вот, — сказал хозяин. — Оно продолжает расти в тебе, парень. И само оно не остановится. Тело у тебя хорошее, таких мало. Но оно не железное. Сердце, кости, что-нибудь одно однажды не выдержит. Не завтра. Но и не через тридцать лет. Думаю, у тебя есть еще пара годов.

Я обнаружил, что стою и держусь за дверной косяк. Не помню, когда взялся. Сумка оказалась у ног, а как я ее туда поставил, тоже не помнил.

[Милый. Милый, что он говорит? Скажи ему, пусть повторит, я, наверное, не так услышала…]

Ася отпустила рукав Семы и повернулась к хозяину. Лицо у нее было белое, губы двигались, а звука не было. Только со второй попытки вышло:

— Что сделать? Что? Что надо сделать, вы скажите, я сделаю, что угодно, у меня пятый, я могу, я…

— Ася, — попытался остановить Сема.

— Молчи! — она развернулась к нему. Голос сорвался вверх. — Молчи, ты! Ты все время «ничего», «ем от работы», «не удивляюсь»! Ты… — она задохнулась и снова повернулась к хозяину. — Что сделать?

Ася умела бояться, я это знал. Привидений, ОБЛИКа, одного имени, которое здесь еще не прозвучало. Но такого, как сейчас, с ней ведь не бывало: у нее тряслись руки, а она этого не замечала.

Хозяин на нее не рассердился. Дождался, пока она договорит. Ответил спокойно:

— Способ, может, и найдется. Не обещаю, но, думаю, шансы хорошие. Но чтобы искать способ, мне нужен он. Здесь.

— Как долго? — спросил я.

— Полгода. Год. Пока не пойму, что все устаканилось.

— Я останусь с ним, — сказала Ася.

Сказала прежде, чем Сема успел открыть рот.

Он помолчал. Потом спросил:

— Чья у тебя все-таки выучка? Пламя не такое, как в наших краях используют. Но я один раз видел такое же. Аглая?

Ася вздрогнула. Услышать это имя вслух в этом доме она, кажется, не ожидала.

— Да, — сказала она. — Я у нее росла. Но я ей больше никто. И она мне никто. Я ушла. Давно.

— Ушла? — повторил он. — От нее уходят редко. Ладно. Зовите меня Эльм. Вам сойдет. Оставайся. Место есть. Но готовить будете сами, я вас кормить не нанимался.

— Готовить буду я, — вызвался Сема.

— Тогда договорились, — Эльм, кажется, впервые за все время удостоил его чем-то похожим на одобрение. — Съешь, правда, половину, пока готовишь, но тут как бы ничего не поделаешь.

— Ему нужно остаться сейчас? — спросил я. — Сегодня?

— Нет. Сейчас не надо, я и сам к вам не готов, — Эльм оглядел комнату, лавку, стол. — Подождать можно. Но недолго. Крайний срок Новый год, дальше я за него не поручусь. А лучше два-три месяца. Как снег ляжет, чтобы был здесь.

— Будет, — пообещал я.

— Хорошо.

Я подошел к нему. Он не встал. Мы оказались почти вровень: я стоя, он сидя.

— Спасибо. За круг я уже говорил. Теперь за него, — показывать на Сему я не стал, ясно было и так. — Что я могу для вас сделать? Что угодно. Я артефактор, у меня лавка в Грозове, связи, люди. Назовите.

— Ничего.

— Эльм…

— Ничего, я сказал. Мне не нужно. Ему нужно, а не мне, а ему я помогу и без твоих связей. Уходите, пока совсем не стемнело.

Он встал. Разговор на этом кончился: стоять в этой комнате рядом с ним и продолжать спорить было почти физически невозможно, места не хватало.

Мы вышли. Ася шла первой, быстро, не оглядываясь, Сема за ней. Я закрыл за собой дверь и, прежде чем догнать их, задержался у карточки с шестым рангом еще раз.

Обратно до мельницы мы дошли за сорок минут вместо часа. И за все сорок минут никто не сказал ни слова.

В Грозов мы пришли на третий день к вечеру. В Лавку я заходить не стал. Отправил Асю и Сему с яхты домой, а сам взял извозчика и поехал в банк. К Виктору меня пустили на этот раз даже без ожидания, только вперед меня побежал работник, сообщить.

Время было позднее, так что Виктор встретил меня уже без сюртука, в жилете, с расстегнутым воротом. Небрит со вчерашнего дня, что для него значило примерно то же, что для другого человека неделя запоя. Под глазами лежала тень.

— Петр, — начал он. — Ты поздно.

— Знаю. Пусти.

Он посторонился. Кабинет был тот же: шкаф, стол, стеллажи, четыре стопки бумаг, ни одной картины на стенах. Я поставил сумку на стол, между стопками, расстегнул и достал замшу.

— Что это? — хмыкнул он.

— Сядь сначала.

Он не сел. Я развернул замшу и положил трубу перед ним. Медный раструб, медное горло, диск с колдовским кругом. При лампе линии на бронзе не отсвечивали, круг был просто темный. От этого труба выглядела еще проще, чем была.

Виктор смотрел на нее и не трогал.

— Что это, — повторил он, уже без вопроса.

— Панацея. Та, которую ты искал. Мы открыли кабинет с помощью кое-какого трюка. Артефакта в кабинете не было, была тетрадь Апостофина с описанием. Я сделал по ней трубу, а круг на диске сделал знакомый колдун.

Он не спросил подробности, хотя хотелось ему очень, это было по лицу. Любопытство он проглотил: на столе лежала вещь важнее.

— Как работает?

— Она берет жизненную силу у одного, отдает другому. Широкий конец к больному, узкий в обе руки тому, кто дает. Лечит все, правда, кроме старости. Но у донора уходят годы, чем тяжелее болезнь, тем больше, и он может даже умереть. К тому же использовать должен близкий родственник.

Виктор сел. Не на стул, на край стола, рядом с трубой. Положил на нее ладонь.

— Сколько лет потратится? — спросил он.

— Не сказано. Апостофин написал просто «соразмерно».

— Ее сердце, — он сказал это в стол. — Это ведь явно тяжелая болезнь?

— Да, конечно.

— Значит, много.

— Много. Но я не знаю, сколько, не знаю, как панацея считает. То, что я рассказал — это все, что там сказано. Подробности знал только сам Апостофин, но их он указать не счел нужным.

Он молчал, наверное, четверть минуты. Ладонь с трубы не убирал. Потом убрал ее, встал и снял со спинки стула сюртук.

— Едем.

— Сейчас?

— Конечно, сейчас, — он застегивался, не глядя на пуговицы. — Полтора часа — и мы там.

Ехали молча. Виктор сидел напротив, прямой, с перчатками на коленях, лицом к окну. Я держал сумку на коленях обеими руками и думал о том, что Эльм сказал про Сему. Не к месту это было, пожалуй, но такое было невозможно игнорировать.

Ворота усадьбы открыл человек с фонарем, заспанный, в накинутом тулупе. Он поднял фонарь, узнал Виктора и, не спрашивая, побежал вперед по аллее.

Аллея была освещена: фонари на столбах горели, хоть и через один. В их свете липы по обе стороны выглядели какими-то жутковатыми. Дом в конце аллеи был темный, кроме двух окон на втором этаже.

На крыльцо вышел сам граф, раньше, чем экипаж остановился. В халате поверх рубашки, без пояса, с седыми волосами, не приглаженными на ночь. Он спустился на две ступени и остановился, глядя на Виктора, потом на меня.

— Что-то случилось, Витя? — спросил он с подозрением.

— Да, отец, но скорее хорошее. Мы к Лене.

— В два часа ночи?

— Петр привез вещь, — Виктор поднялся по ступеням и остановился на одной с ним. — Ту самую.