Глава 18

Граф перевел взгляд на меня. Я поднял сумку, чтобы он понял, о чем речь, и больше ничего не сделал: объяснять на крыльце, было не время.

— Внутрь, — сказал граф с появившейся резко силой в голосе.

В приемном зале горела одна лампа. Слушал он стоя. Я сказал то же, что Виктору. Когда дошел до крови и до обмена исцеления на годы, он взял меня за руку, выше локтя, обеими своими, и сжал так, что я почувствовал каждый палец.

— Она встанет? — спросил он.

— Если сделать все, как в тетради, да.

— О, Свет… — прошептал он. — О, Свет… Идем. Она наверху.

Он пошел первым, быстро, забыв про халат, который распахивался на каждой ступени, Виктор за ним, я последним, с сумкой. Ковер глушил шаги, и было слышно, как тяжело дышит граф.

Коридор второго этажа, длинный, с дверями по левой стороне. У предпоследней двери граф остановился и повернулся к нам. Встал так, что пройти мимо него к двери было нельзя. Посмотрел на сына.

— Я, — сказал он.

— Что ты? — Виктор.

— Использую панацею. Я отдам свои годы. Я отец, это мой долг. К тому же вы сказали, что нужна близкая кровь. Я отец, куда ближе.

— Не думаю, что отец намного ближе родного брата, — Виктор говорил тихо, потому что за дверью спала Лена, но с отчетливой злобой, направленной, однако, конечно, не на отца. — И ты не будешь рисковать. Ты уже не молод, отец. А панацея неизвестно, сколько забирает лет. У тебя их явно осталось куда меньше, чем у меня. Тебя это вполне может убить.

— Пусть.

— Нет.

— Виктор, — граф не повысил голоса, но в коридоре стало тесно от того, как он это сказал. — Я ее отец. Это мой долг, а не твой. Родители умирают за детей, так заведено. Не тебе это менять.

— Во-первых, если ты умрешь в процессе, и этого не хватит для исцеления, все окажется напрасно, — Виктор обернулся не к отцу. Ко мне. Помолчал несколько секунд. — А во-вторых, даже если у тебя получится исцелить ее ценой своей жизни, она узнает, что ты умер, чтобы она жила. И она будет с этим жить всю жизнь, отец. Каждый день. Ты этого хочешь для нее? Я не хочу. Я отдам, сколько нужно.

— Ты не знаешь, что ты…

— Знаю, — перебил Виктор.

Граф открыл рот. Закрыл и открыл снова. Сказать ему было что, разумеется, то же самое, только громче, но за дверью спала девочка, которой сейчас нужен был не спор.

— Петр Викторович, — начал я.

Он повернулся ко мне. Я говорил негромко, как Виктор.

— Дайте сыну решить. Уж извините, но именно он в эти годы бился с судьбой, не вы. Это его выбор и его право.

Он молчал, не отводя глаз, долго. Потом перевел их на сына. Потом вздохнул, тяжело, всей грудью, вдруг став старше без всякой потери жизненных сил.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо…

Он отступил от двери на шаг. Мы открыли дверь.

В комнате было темно и душно. Шторы задернуты наглухо, одна свеча на столике у кровати. Тот самый сладковатый дух, который я помнил с прошлого раза и который не спутаешь ни с чем. Сиделки не было: граф, видимо, отпускал ее на ночь.

Лена спала. За эти полтора года с лишним она стала еще тоньше, хотя тоньше, казалось, было уже некуда: под одеялом ее почти не было, только лицо на подушке и темные пряди по наволочке. Дышала она с присвистом, коротко. Между вдохами была пауза, которую я слышал слишком хорошо.

Виктор снял перчатки и положил на столик рядом со свечой. Я достал трубу из сумки, развернул и подал ему.

Он взял ее двумя руками. Постоял. Потом опустился на колени у кровати, отвернул край одеяла и приложил раструб Лене к груди, слева, где сердце. Она не проснулась.

Узкий конец он взял в обе ладони, как было в тетради. Сомкнул пальцы. Поднял на меня глаза.

— Что дальше?

— Ничего. Держи. Оно само, — ответил я.

Спустя примерно минуту оно действительно пошло само.

Сначала диск. Линии на нем зажглись синим, светом изнутри бронзы. Свет лег на потолок кругом, с той же схемой, что на диске, только в десять раз больше. Круг на потолке медленно повернулся. Один раз, другой, третий…

Потом мана Виктора двинулась. Он не был магом, обычным человеком, но энергия была в каждом, и хотя потенциалом для становления магом он не обладал, маны в нем было заметно больше, чем в среднем человеке.

И вот вся эта энергия снялась с места и пошла в трубу. Даже не мана, она шла следом, а то, что было под ней, чего я раньше не встречал ни в ком и на что у меня не было слова. Оно текло из его рук в горло трубы, и через диск, через раструб, в девочку.

Виктору стало больно сразу. Он перестал дышать, потом задышал снова, часто, через нос. Губы у него побелели. На виске выступил пот, заходили желваки, но руки на трубе не дрогнули. Он не сводил глаз с сестры.

Граф так и остался у двери, спиной к косяку, без движения.

Первой изменилась пауза между вдохами. Стала короче, потом ее не стало: Лена теперь дышала без присвиста. На это ушло, может быть, полминуты. Потом лицо. Серое стало белым, белое розовым, сначала на скулах, потом на всем лице разом. Заострившиеся черты отпустило, они стали просто детскими, хотя и худыми.

Я не знал, сколько это отняло у Виктора в годах. Вообще, возможно, даже сам Апостофин не сказал, слишком уж все это было индивидуально. Перстень говорил мне, что течет много, очень много. Виктор стоял и держал.

Потом диск треснул, не громко, щелчком, как стакан, в который плеснули кипятком. Затем от диска в обе стороны, по горлу и по раструбу, пошли трещины, тонкие, черные. Свет на потолке погас.

Наконец труба развалилась у Виктора в руках на три части.

[Милый. Все. Я через тебя следила, мне кажется, все. Она дышит нормально. Ты слышишь, как она дышит?]

Я слышал. Было очень тихо, только свеча да дыхание Лены, ровное, легкое. Теперь она просто спала. Никто из нас троих не двигался, и я поймал себя на том, что не дышу сам.

Наконец, Лена открыла глаза.

Посмотрела в потолок. Потом на брата, стоящего на коленях у кровати. Потом на отца в дверях. Облизнула губы.

— Есть хочу, — сказала она. Сонно, недовольно, как будто с обидой на тех, кто разбудил. — Очень. Папа, можно поесть?

Граф оторвался от косяка и был у кровати раньше, чем я успел отойти. Он положил ладонь Лене на лоб, подержал, потом обнял ее, всю, вместе с одеялом. Плакал он беззвучно, лицом в темные пряди, и скрывать этого не собирался.

Виктор попытался встать. В какой-то момент он оказался на коленях, я даже не заметил, в какой.

Его повело. Не сильно, на полшага, но повело. Я подошел, взял его под руку и удержал. Он был тяжелый, оперся на мою руку весь, разом. На виске у него, там, где выступал пот, лежала прядь седых волос. Раньше ее не было, вот это я знал точно. На светлых волосах она почти терялась, и я, может быть, не заметил бы, если бы не подошел так близко.

— Стой, — сказал я ему на ухо. — Не вздумай падать при ней.

Он устоял. Я чувствовал, как он собирает себя обратно, по частям. Это заняло секунд десять. Потом он высвободил руку, легко, и кивнул мне.

Подошел к кровати. Сел на край, где только что стоял на коленях. Лена высунулась на него из-под отцовского плеча.

— Витя, ты небритый.

— Я знаю.

— И у тебя лицо странное. Ты болел?

— Нет, Ленка, — сказал он. — Я не болел. Это ты болела. А теперь все. Все кончилось…

Я подошел к окну, отодвинул штору и открыл створку. В комнату пошел ночной воздух, холодный, с запахом лип. Потом вышел, закрыв за собой дверь.

В коридоре было темно. Я сел на верхнюю ступень лестницы. Нужно было немного посидеть. Совсем немного. Интересно, как там моя дочка?

* * *

Экипаж Виктора довез меня до набережной, когда небо над каналом только начало сереть. Кучер за всю дорогу не сказал ни слова. Я был ему за это благодарен. Вышел, кивнул ему, он тронул сразу. Колеса простучали по мостовой обратно к мосту.

Набережная была пуста. Ни торговцев, ни дворников, даже вода в канале замерла без движения. Я поднялся на крыльцо и не успел взяться за ручку: дверь открылась изнутри.

Варя ждала в проеме в шали поверх ночной рубашки. За ее спиной в зале горела одна лампа, прикрученная почти до синего огонька. Она перевела взгляд с моего лица на сумку, потом обратно.

— Заходи, — сказала она. — Холодно как-то.

Сумку я поставил на прилавок и вынул из нее сверток замши. Разворачивать не стал, просто положил рядом с сумкой. Варя подошла, тронула край замши пальцами и убрала руку.

— Ну? — сказала она.

«Ты не говорила?»

[Решила, что ты заслуживаешь рассказать об этом сам.]

— Она проснулась. Первое, что сказала, что хочет есть. С ней все будет в порядке.

Варя выдохнула. Не громко, но я услышал. Она отвернулась к лампе и прибавила огня.

— А кто использовал панацею? Ее отец? — поинтересовалась она.

— Виктор. Сколько лет он отдал не знаю, но у него теперь седина в волосах. Странно смотрится, признаться.

— Что еще было?

— Не знаю, — я вздохнул. — Не время было что-либо обсуждать с ними, они были заняты друг другом. Так что я аккуратно выскользнул оттуда.

[Ты молодец, ты понял? Ты просто молодец. Ну в смысле не за то что выскользнул, а в целом.]

— Понял, — сказал я вслух. — Ты тоже. Спасибо, что была рядом.

Варя сходила за чайником, поставила его на плитку за прилавком и села на табурет. Я снимал пальто под ее взглядом.

— Я рада что с Леной все в порядке, но Ася с Семой мне все рассказали, — сказала она наконец. — Про лес. Про этого колдуна. Я сначала злилась, что вы мне не сказали сразу, с яхты, но Лада права. Есть вещи, которые лучше говорить лично.

— Что думаешь?

Вместо ответа Варя просто вздохнула и пожала плечами. Я ее понимал. Сложно было быстро осознать мысль о том, что твой друг мог умереть через год или два, и никто бы не понял, почему, если бы не случайная встреча.

Сверху скрипнула ступенька. По лестнице спустился Сема, босой, с волосами торчком, огромный и заспанный.

— Петр Алексеевич. Вернулись. — Он глянул на замшу на прилавке, потом на меня. — Как девочка?

— Жива и в порядке.

Сема кивнул с широкой улыбкой и повернулся к Варе.

— Что на завтрак готовить?

* * *

Следующие два дня были до странности обычными, и в этой обычности было что-то от выздоровления.

Тетрадь и три куска трубы я спрятал в ящик стола и повернул ключ. Замша легла поверх бумаг, как крышка. Открывать ящик в ближайшее время я не собирался: все, что в нем лежало, свое дело сделало, и второй раз, по клятве Эльму, я надеялся, должен был наступить еще не скоро.

Дело, начатое кремовым конвертом в начале июля, закончилось. Грань нашла хозяина, американка была поймана, Савельев снова сбежал, к сожалению. Найти его быстро не представлялось возможным, но с другой стороны он был объявлен в национальный розыск по обвинению в государственной измене, так что его жизнь в ближайшее время точно не будет легкой. Марк и Азалия уехали, Осип с ними и футляр на цепочке тоже.

Мы вернулись примерно к тому, что было до июньского круиза: относительно мирная жизнь, торговля, решение частных заказов. Хотя с учетом всего произошедшего было довольно сложно заставить себя перестроиться обратно на норму.

Торговля шла неплохо. Ася работала за прилавком, Варя разговаривала с клиентами, я чинил артефакты в мастерской, Сема занимался доставкой и готовкой, Зоя вполне успешно заведовала своей частью Лавки.

Правда, в воздухе висело это вот ощущение грядущего расставания. Все понимали, что уже совсем скоро Сема и Ася покинут Лавку на неопределенный срок.

Подбадривали друг друга каждый по-своему. Варя ходила за Асей из зала в зал, щебеча что-то неопределенно общее, и Ася терпела дольше, чем я ожидал. Сема затевал по вечерам такую стряпню, будто у нас на постое полк. Я заказал у Пироговых набор резцов, который давно откладывал, просто чтобы в доме появилась новая вещь.

— Ты ко мне слишком приклеилась, — сказала наконец Ася на второй день, не оборачиваясь.

— Пытаюсь тебя отвлечь…

— Не надо. — Она запнулась, поняв, что это прозвучало слишком резко. — Спасибо…

Они немного постояли, потом обнялись.

* * *

Второго сентября, уже в сумерках, когда Варя закрывала ставни в первом зале, над дверью звякнул колокольчик.

Николай вошел первым, придержал дверь, за ним вошла Лара. На левой руке у нее сидело кольцо: тонкое, с одним камнем, зато очень крупным, раза в три крупнее того, что я вставил в кольцо Вари. Входя, она явно намеренно повернула его ладонью вверх, чтобы видели все.

— Как? — сказала она вместо приветствия, с явным хвастовством в голосе, хотя и совершенно беззлобным. — Нравится?

Варя бросила ставню и обняла брата первой, потом Лару, потом еще раз брата. Николай терпел это со своим обычным лицом, разве что глядел поверх сестры куда-то в полки.

Сели в комнате отдыха. Сема принес чай и остался в дверях, Ася устроилась на подлокотнике кресла.

— Мы знаем про Сему, — сказал Николай сразу, без подводки. — И про Асю. Варя рассказала Ларе, Лара мне. Если что нужно от фирмы, ты только скажи.

Сема в дверях шевельнулся, но промолчал. Я покачал головой. Николай понял жест правильно, кивнул и поспешно сменил тему.

— После того, что произошло, — начал он. — Мы подумали, поговорили, и оба поняли, что не хотим тянуть. Тем более теперь, когда Сема с Асей нас покинут уже так скоро. Поэтому наша свадьба будет уже через месяц.

— Через месяц? — переспросила Варя. — Коля. Вы точно все успеете?

— Да, уже назначили дату. Четвертое октября, это будет суббота.

Лара накрыла его руку своей.

Я встал и пожал Николаю руку. Он неожиданно притянул меня за плечо, коротко, по-мужски, так, что я ткнулся в его сюртук.

— Поздравляю, — сказал я. — Зятек.

— Пока сам на Варе не женился, так меня не называй, — хмыкнул он.

— Поздравляю, Лара, — сказала Ася со своего подлокотника, снова глянув на Сему, но на этот раз не с претензией, а будто с какой-то даже тоской.

Николай отпил чаю и поставил чашку.

— Тогда, в первый раз, отец готовил все сам. Двести человек, два оркестра, фейерверк с баржи. Варя помнит. И, думаю, уже ни для кого из присутствующих не секрет, чем все закончилось.

Да, секретом это и правда не было. Невеста Николая изменила ему и они расстались, вроде как со страшным скандалом.

— В этот раз я не хочу ничего такого. Будут отец с Анной и Алешей. Трое моих товарищей по фирме, с женами. Родители Лары.

— И мои три подруги, — вставила Лара. — Всего три. Я честно резала список как могла.

— Ну и конечно вы все, — закончил Николай.

— Все? — переспросила Варя.

В этот момент в дверях за спиной Семы возникла Зоя. Она, судя по всему, закрыла свой зал и шла к себе, услышала голоса и остановилась в проеме, крошечная, с ключами в руке.

— Добрый вечер, — сказала она. — Я не помешаю. Я мимо просто…

Пауза вышла короткой, но очень неловкой. Лара обернулась на нее первой.

— Зоя. Мы женимся. Через месяц. Приходи тоже.

— Уверены? — переспросила Зоя. — Если что, без обид, я понимаю, что я…

— Уверены, — кивнул Николай. — Я знаю, что ты тоже помогала Петру, когда он проектировал ту штуку для Марка. Благодаря тебе в том числе похитительницу Лару схватили. Так что не думай, что ты менее желанный гость потому, что живешь в Лавке Петра меньше, чем остальные.

— Спасибо, — сказала Зоя с уже куда более искренней улыбкой. — Приду. С большим подарком.

— Только не генератор, — сказала Лара.

Все рассмеялись.

— Где думаете проводить? — спросила Варя.

— За городом. Смотрим усадьбу у озера, километров пятнадцать от города. Снимем на два дня. Хозяин уехал за границу и сдает. Если не сговоримся, есть вторая, но та хуже.

— Озеро? — сказала Ася. — В октябре?

— Никто не будет купаться, Ася.

— А жаль.

Снова раздался смех.

Ушли они в десятом часу. Варя провожала их до двери и еще стояла на крыльце, когда экипаж уже отошел.

* * *

Морозовы приехали пятого числа, около полудня, без предупреждения. Это было в духе Виктора: он не любил давать людям время подготовиться. Экипаж у крыльца был не тот, черный городской, а большой, дорожный, с гербом на дверце и кучером в ливрее. Из него вышли четверо.

Первым Виктор, потом граф. Граф подал руку жене. Последней, держась за руку матери, спустилась Лена.