Глава 19

Стоящей я Лену ещё не видел. Она оказалась выше, чем я думал, худая, платье висело на ней свободно, как с чужого плеча.

Шла она медленно, глядя под ноги на ступени. Но шла сама. На ступени крыльца она отпустила руку матери и поднялась одна. Мать не стала ее ловить.

На щеках у нее был цвет. Не румянец, до этого было далеко, но цвет.

[Милый, как же приятно вот так смотреть на жизнь, что мы спасли. Тем более жизнь ребенка. Это совершенно точно стоило всех сложностей.]

«Согласен».

Я открыл дверь.

— Петр, — начал Виктор. — Мы без приглашения. Моя мать хотела тебя видеть. Познакомься, Екатерина Степановна.

Графиня была маленькая, уже полностью седая, очень прямая, с Лениным лицом, только на сорок лет старше и суше. Она взглянула на меня снизу вверх и не протянула руки, а взяла мою обеими своими.

— Спасибо вам, — сказала она. — Много говорить я не буду. Я приехала увидеть, кто вы, и сказать спасибо. Вот, сказала.

— Проходите, — чуть улыбнулся я. — Все проходите.

Из-за прилавка вышла Варя, из второго зала Ася, с лестницы, вытирая руки, спустился Сема. Из своего зала, из-за занавески, выглянула Зоя и сразу вышла тоже.

Я представил их по очереди: Варвара Дмитриевна, моя невеста; Ефросинья; Семен; Зоя Громова, коллега. Графа они знали по газетам, а не в лицо. Его я назвал тоже.

— Петр Викторович, — сказал граф Варе и поклонился на старый манер, всем корпусом. — О вашем отце я много слышал.

Варя приняла это как хозяйка, наклоном головы. Лиза на стене за ее спиной сделала медленный поворот, что можно было принять за реверанс.

Лена держалась за спиной матери и не сводила с меня глаз. Виктор коснулся ее плеча.

— Ленка. Это он.

Она сделала шаг вперед. Потом еще один. Остановилась на расстоянии, с которого до меня уже можно было дотронуться.

— Здравствуйте, — сказала она. — Витя сказал, что вы сделали ту трубу, которая меня излечила.

— Все так и было.

— Я ничего не помню. Вернее, помню, но плохо. — Она нахмурилась, как хмурятся дети, когда что-то не сходится. — Это же вы были там ночью?

— Я.

— Я так и подумала. — Она помолчала секунду и сказала тише: — Спасибо. Я потом придумаю, как сказать лучше. Пока так.

Я кивнул. Лучше было не надо.

Хоня спрыгнул с прилавка, подошел к Лене и сел у ее ног, задрав голову. Лена перевела взгляд с кота на меня.

— Он настоящий?

— Смотря что ты называешь настоящим. Он не живой, но вполне реальный.

Сверху застучала трость. Кряжин спускался по лестнице медленно, боком, держась за перила, и еще с середины лестницы уже разглядел, кто в зале. Он дошел до конца, остановился и уперся взглядом в Виктора.

— Виктор Петрович…

— Юрий, — кивнул Виктор. Больше ничего.

Кряжин оглядел графа, графиню, девочку с котом у ног, потом Варю с Асей. Он, похоже, взвешивал, что это за собрание и есть ли ему в нем место. Взвешивал недолго.

— Я, пожалуй, вернусь наверх, — сказал он мне.

После чего развернулся и полез обратно, стуча тростью. На площадке оглянулся один раз, на Лену.

Варя переглянулась с Семой и повернулась к графине. Спросила:

— Екатерина Степановна, вы останетесь на обед? Мы очень просим. Все равно все уже здесь.

Графиня вопросительно повернулась к мужу. Граф к Виктору. Виктор пожал плечами и кивнул.

— Останемся, — ответила графиня. — Спасибо.

— Тогда с меня стол, — сказал Сема. — Сколько нас? Девять с вами. Или десять, если Илья зайдет. Он собирался.

— Готовь на десять, — велел я.

Сема ушел вверх, на кухню. Почти сразу оттуда донесся звук, с которым большой человек берет большую сковороду.

Граф подошел ко мне ближе, чем полагается, и сказал негромко, так, что слышали только я и, судя по всему, Виктор:

— Петр Алексеевич. Мне нужно поговорить с вами. С вами и с сыном. Без дам, если можно.

— Можно, — отозвался я.

Варя это услышала или поняла по лицам. Она повернулась к графине и Лене.

— Екатерина Степановна. У нас есть сад. Не поверите, но есть, внутри дома. Хотите посмотреть?

— Да, конечно! — улыбнулась графиня.

— Ася, Зоя, вы с нами? Поможете мне принести чай на всех.

Ася сняла с крюка ключ от садовой двери. Зоя пошла за ней без слов. Графиня взяла Лену за руку. Лена дала руку, но, идя через зал, все оглядывалась: на полки, на Хоню, на Лизу на стене.

— Прошу, — сказал я мужчинам, когда дамы удалились и уже наверняка скрылись в саду. Мы тоже поднялись по лестнице и сели в комнате отдыха.

Граф устроился в кресле у окна и первые минуты говорил о том, о чем говорят все отцы на свете.

— Она ест за двоих, — начал он. — Спит крепко, без свечи, а раньше свеча горела всю ночь, иначе просыпалась. Вчера вышла в парк. Дошла до пруда, сама, хотя обратно ее пришлось все-таки довести.

Уголок рта Виктора дрогнул.

— Врач был вчера. Слушал ее полчаса, осматривал. Сказал, что сердце здорово, и спросил, к кому мы возили ее лечиться. Я ответил, что к знакомому. Он, кажется, обиделся, — граф хохотнул. Было видно, что он в полнейшем восторге, таком, который сам с трудом мог выразить.

Виктор молчал. Он занял стул у двери, и разглядывал меня, как когда-то через стол в своем кабинете: внимательно и без спешки. Седина на виске за пять дней не стала менее заметна. Он ее не закрашивал и не прятал.

[Милый, в саду становится скучно. Не всем, только Лене. Она болтает ногой под лавкой и все время в дверь дома заглядывает. Варя это заметила, она ей уже два раза что-то показывала, но не похоже, что это ее достаточно растормошило. И, признаться, на ее месте я тоже была бы недовольна, если бы после нескольких лет лежания в постели меня привели в такое интересное место и не позволяли на него посмотреть.]

«Может быть, Асю попросить с ней по дому походить?»

[У меня есть идея получше. Пришел наш студент. Илья на крыльце топчется. Думаю, экипаж увидел и думает, входить или нет.]

— Петр Викторович, простите, — сказал я. — На одну минуту. Ко мне пришли.

Граф кивнул. Виктор проводил меня взглядом до двери.

Илья мялся на крыльце в чистом пиджаке, с папкой под локтем, и действительно разглядывал экипаж с гербом. Когда дверь открылась, он сделал шаг назад, а не вперед.

— Петр Алексеевич. У вас гости? Я тогда завтра.

— Не-не, ты очень вовремя. — Я завел его в лавку. — У нас гости — да, но сейчас в саду с Варей, Асей и Зоей сидит девочка, зовут Лена Морозова. Ей там скучно до слез. Покажешь ей дом? Обсерваторию, мастерскую, что захочет. Только в мастерской ничего не трогайте лишнего.

Илья перевел глаза с экипажа на меня.

— Морозова? Та, ради которой вы…

— Та.

— Она же болела тяжело. Ей можно так долго ходить?

— Она сама тебе скажет, что ей можно. Не тащи ее, но и не оберегай, думаю, от такого отношения она уже порядком устала.

Илья кивнул. Мы поднялись наверх, и еще не дошли до сада, когда его дверь открылась и Варя вывела Лену: не за руку, просто шла рядом.

[Я предупредила.]

Лена остановилась на пороге и подняла голову на Илью: он за последний год так вытянулся, что пиджак ему уже был коротковат в рукавах.

— Лена, — сказала Варя. — Это Илья. Он у Петра Алексеевича учится, и он знает этот дом ничуть не хуже, чем Петр Алексеевич. Илья, это Лена. Покажешь ей тут все?

— Здравствуйте, — прошептала Лена.

— Здравствуй, — кивнул Илья и переложил папку из-под правой руки под левую, потом обратно. — Здравствуйте. Обсерватория наверху. Там лестница крутая, но перила хорошие.

— Мне уже можно по лестницам.

— Хорошо. Тогда может быть начнем с нее, а потом спустимся в мастерскую? Там гравер стоит. Вы гравер видели когда-нибудь?

— Нет.

— Тогда пойдемте.

Он уверенным шагом, хотя и не ускоряясь, пошел по коридору, Лена за ним. Варя проводила их взглядом, потом обернулась ко мне. В ее лице было ровно то, что я думал сам.

[Я присмотрю.]

Я вернулся в комнату отдыха. Граф ждал с чашкой в руках и так и не спросил, кто приходил. Когда я сел снова, он поставил чашку и положил обе руки на колено, сцепив в замок.

— Петр Алексеевич. Я не стану ходить кругами, вы этого не любите, да и я стар. Что вы хотите за жизнь моей дочери?

— Ничего.

— Так не бывает. Так не бывает и между родней, а мы с вами чужие люди. — Он не повысил голоса. — Виктор искал способ столько лет. У него был ключ, у него были деньги, у него были люди. А вышло так, что вы справились без Виктора, без ключа и без нас. Я хочу, чтобы это было оплачено. Назовите цену.

Я помолчал. Сказать «ничего» второй раз было бы невежливо, да и мне и правда кое-что было нужно.

— Ключ, — сказал я. — Тот, что лежит у Виктора.

Виктор не удивился. Он сунул руку во внутренний карман сюртука, нащупал что-то, вынул и опустил на стол между нами.

[Милый, это он!]

Латунный. Длиннее моего пальца, с простой круглой головкой. Ничем не примечательный, если не знать, что в этом доме есть дверь, к которой подходит он и только он.

— Я так и думал, что ты его спросишь, — сказал Виктор. — Прихватил, на случай. Он мне больше не нужен, разумеется. Я хотел попасть в этот кабинет ради одного человека, но теперь в этом нет смысла. Так что все, Петр.

— А если бы я не спросил?

— Оставил бы на столе, уходя. Ты бы нашел.

Я взял ключ. Он был теплый от кармана и, конечно, тяжелее, чем выглядел.

[Ох. Ох, милый. Я об этой штуке думала с первого года. Столько воды утекло…]

Я положил ключ в жилетный карман, к часам.

— Спасибо, — сказал я Виктору.

— Нет, — отрезал граф.

Мы оба повернулись к нему.

— Нет, — повторил он. — Этого мало. Ключ этот ваш по праву, тут спорить нечего. Но это не плата. Это возврат. За Лену полагается другое, и я не смогу спокойно спать, если не заплачу. Вы понимаете? Мне нужно, чтобы этот долг был оплачен.

— Он не уйдет, пока не заплатит, — сказал Виктор. — Проверено.

— Помолчи, сын.

Я понимал. Отказать ему значило сказать, что его долг ничего не стоит, а он был не тот человек, которому это можно сказать. Да и отказываться было незачем: в этом доме была другая дверь, которую я хотел открыть поскорее.

«Лада. Сколько нужно, чтобы дойти до якоря? В деньгах, если покупать хорошие вещи, не хлам».

Ответ пришел не сразу. Она считала.

[Много, милый. Я скажу, только ты не морщись при них.]

Она сказала. Пока мы просто торговали и все эти артефакты накапливались постепенно, это не казалось чем-то значительным, но когда сумма была названа сразу, показалась мне почти оглушительной.

— Хорошо, — сказал я графу. — В таком случае давайте решим вопрос банально. Товаром в мою лавку на определенную сумму.

Прямо брать деньги я не мог, поскольку дал обещание Эльму. Если бы нарушил, то он всё равно узнал. Так что пусть будет обходной путь. Тем более, это не прямо для выгоды, а для жизни Лады. Это я смогу объяснить колдуну в случае чего.

Виктор, услышав сумму, откинулся на стуле, уставился в потолок. Граф не пошевелился. Он помолчал секунды две, потом уточнил:

— Через неделю у вас будет каталог. Сможете сами выбрать артефакты. Если раньше, то раньше. — Он снял руки с колен и снова взял чашку тем же движением, что и до разговора. — Вот теперь мне будет спокойно. Спасибо.

— Мог бы просить вдвое, — сказал Виктор в потолок. — Отец бы дал.

— Дал бы, — согласился граф.

— Это уже было бы наглостью, — ответил я.

— Ничто не было бы наглостью за спасение моей дочери, но, признаться, — граф хмыкнул. — Как деловому человеку мне приятно, что вы смотрите на это так.

Дальше заговорили о другом, уже почти намеренно стараясь не касаться дел. Граф рассказал про яблоки в имении, которых в этом году уродилось столько, что раздают по деревням. Виктор про то, что в банке к осени стало тихо и он не помнит такого за два года, чтобы не знал, чем занять вечера.

— Найди себе хобби, — сказал я, пожав плечами. — Вместо расширения криминального влияния.

Виктор посмотрел на меня так, что граф засмеялся.

В дверь стукнули один раз, и в проем просунулась голова Семы.

— Стол накрыт. Дамы уже идут из сада. Если сейчас не сесть, все остынет, а я второй раз греть не буду, — заявил он.

Стол в столовой Сема раздвинул на десятерых. Окно на канал было распахнуто, с воды тянуло теплом. На скатерти стояли две супницы, блюдо с пирогами и то, что Сема называл «просто картошка» и что просто картошкой не было никогда.

Лена села не подле матери, а рядом с Ильей, на угол. Графиня, уже отодвинувшая для дочери стул возле себя, задвинула его обратно и ничего не сказала.

— Мама, там подзорная труба, — поделилась Лена, едва сели. — Наверху, под стеклом. В нее видно небо, даже днем видно, Илья показал. И крыша сдвигается.

— Не сдвигается, — сказал Илья. — Створка открывается. Сдвигается у больших телескопов, в институте.

— Створка открывается, — согласилась Лена. — А в мастерской стоит гравер, и в него нельзя трогать даже пальцем, потому что он режет по металлу, и еще…

Графиня взглянула на Илью. Илья под этим взглядом весь как-то сморщился.

— Мы не трогали. Честно.

— Верю, — кивнула графиня.

— Илья, а в институте правда учат делать вещи, которые сами думают? — Лена отломила пирог. — Витя говорил, что есть такие.

— Думать не думают, но считают очень хорошо — это правда. Вещь считает, а думать за нее должен тот, кто за ней работает. Это разное.

— Чем разное?

Илья начал объяснять, чем. Лена слушала, положив подбородок на кулак.

Виктор ел мало и следил за ними через стол. Когда Илья в третий раз сказал «понимаешь», Виктор поставил чашку на блюдце громче, чем нужно, и на скуле у него обозначился желвак.

Я наклонился к нему через угол стола.

— Ей четырнадцать, и ей интересно все на свете, — сказал я тихо. — Дай ей это.

Виктор перевел взгляд с сестры на меня. Разжал челюсть.

— Знаю, — ответил он так же тихо. — Стараюсь. Плохо выходит.

— Ты ей нянька с ее первого дня. Нянькой и остался. Отвыкай. Она уже скоро вырастет.

— Легко тебе говорить. У тебя сестры нет.

У меня была дочка, которую мне приходилось отпускать на школьные и студенческие вечеринки, на свидания, а потом и вовсе под венец.

— У меня есть Ася, — усмехнулся я.

Он хмыкнул в ответ и взялся за пирог.

Граф на другом конце стола хвалил Варю за дом.

— Дом у вас, Варвара Дмитриевна, такой уютный, почти живой. Редко такое бывает у молодых хозяек. Обычно или пыль, или претенциозный музей современного искусства.

— Дом сам такой, — отозвалась Варя. — Я с ним просто не спорю.

Но уши у нее при этом покраснели.

Графиня спросила у Семы, что в супе. Сема начал рассказывать рецепт. Графиня слушала так же серьезно, как у врача.

— Запишите мне, — попросила она наконец. — Наша кухарка мне не поверит, что так можно.

— Запишу, — сказал Сема.

Прощались все вместе, уже у дверей. Граф пожал мне руку. Графиня снова накрыла мою руку обеими ладонями и отпустила. Виктор кивнул. В этом кивке было все то, что он не сказал бы ни при отце, ни при матери. Лена подошла к Илье последней.

— А вы тут часто бываете? — спросила она. — Если я еще приеду. Вы будете тут?

Илья открыл рот, закрыл, взглянул на меня через ее голову.

— Я тут часто, — ответил он наконец. — Почти всегда. Спросите Петра Алексеевича, он скажет, когда.

— Я лучше Витю спрошу. Он теперь мне ни в чем не отказывает. Пока что, — раздался легкий девичий смех.

Она пошла к экипажу не оглядываясь.

Вскоре он отошел вдоль канала, к мосту. Герб на дверце блеснул на повороте. Илья остался на крыльце, прижимая локтем папку, которую так и не открыл за весь день.

Из дома высунулся Сема.

— Илья. Ты суп не доел. Иди доедай, я его не для того варил, чтобы он стоял.

* * *

А обещанное привезли на четвертый день, утром, до открытия. Посыльный в ливрее Морозовых подал каталоги с документами, подождал, пока я расписался в его книжке, и уехал, не взяв на чай.

Варя, стоявшая у меня за плечом, заглянула в первые страницы и охнула — список предложенных на выбор артефактов впечатлял.

Откладывать я, разумеется, не стал. К полудню стол в кабинете был завален пухлыми каталогами морозовских хранилищ и списками редкостей.

Продлилась эта огромная закупка полторы недели без малого. Утро в Лавке, день за изучением списков и поездками на закрытые склады для осмотра, вечер снова в Лавке с доставленными ящиками. Главное хранилище Морозовых, потом два собрания поменьше, потом частная коллекция Павского, из которой мне отдали нужные вещи без лишних вопросов, потом письмо Боброву за уточнениями свойств и ответ через три дня, потом снова морозовские склады.

Перстень я не снимал. Лавка через часы видела каждую вещь, к которой я прикасался, а иногда и ту, к которой не успевал. Правило было одно, и я произнес его вслух в первый же вечер, разбирая ящик.

— Лада. Хлама больше не будет. Никаких штампованных амулетов, никакого ширпотреба ради веса на полке. Если вещь не стоит того, чтобы ее показывать, она сюда не поедет. Нас ждет новое расширение, и оно должно стать развитием не только количественным, но и качественным, в том числе и для нашей репутации.

[Поняла, милый. Я это уже чувствую, честно. Когда полка набита абы чем, мне тесно, как в чужом платье. А когда вещь настоящая, даже маленькая, от нее тепло. Ты правильно решил, только не жадничай теперь в другую сторону.]

Я и не жадничал. Брал из каталогов то, что сделано руками и с головой: старые накопители мастерских, которых больше нет, приборы с клеймами, которые Лавка узнавала с восторгом, вещи с историей, либо же просто что-то сделанное на совесть и с любовью к делу.

Ничего прямо драгоценного при этом не брал. Когда вещь стоила сотни тысяч, почти гарантированно эта цена обуславливалась не ее качеством, а брендом или чем-то таким, и для Лавки это не было особо ценно.

Сема переставлял ящики на складе по три раза на день, чтобы новые влезли, и ни разу не спросил, зачем столько. Зоя привезла на извозчике четыре накопителя по своей части.

К концу второй недели склад был полон. Однако сказанная в тот день в кабинете сумма еще не была потрачена графом на товар. Остаток я попросил перечислить одной благотворительной организации, которая оказывает помощь бедным детям.

[Хватит, милый. Я чувствую, что хватит, даже с запасом. Теперь мне нужно, чтобы в доме никого не было, и тогда я начну.]

— Сначала Илья, — сказал я. — У него же в среду уже. Потом уедем.

[Сначала Илья. Я помню. Я ведь тоже его жду.]

Повод для отсрочки расширения на самом деле был действительно значимым: Илье исполнялось восемнадцать.